Палата №4

Пациент №1535 Я слышал истории о том, как пагубно на человека влияют разные психотропные препараты; что они расплавляют разум, как наркотики, делают тебя беспомощной куклой без самосознания. И, честно, я этого не боялся. Во-первых, прошло уже полторы недели с того момента, как по утрам я начал заливать в себя горсточку таблеток и чувствовал себя неизменно бодро. Во-вторых, вместо желудка у меня был титановый котел, способный переварить что угодно. Помню, однажды мы с Бяшей разбирали старый гараж его отца и нашли целый ящик испорченной говяжьей тушенки. На спор мы съели по баночке, каждая из которых просрочилась на года четыре минимум и немного вздулась. После Бяша не слезал с белого коня около суток, а я ходил по поселку, как ни в чем не бывало. Так что побочки от лекарств меня не сильно беспокоили. Если уж и нагрянут, то, я уверен, в самом слабом их проявлении. Однако не все в отделении были так же беспечны, как я. Однажды увидел, как какого-то мужика после завтрака буквально тащили за руки два крупных медбрата. Мужик брыкался, орал на весь коридор, что его травят, щелкал зубами и прикусывал себе язык до крови. Но его скрутили, поставили на колени и силой открыли рот, а потом всыпали прямо в глотку все лекарства, измельченные до состояния порошка. И не отпускали, пока не убедились, что мужик все не проглотил. Мы с Ильдаркой наблюдали за этим, как раз стоя в очереди к окну с таблетками. – И часто так? – спросил я, ткнув его локтем в бок. – С определенной периодичностью, – он хмыкнул, наблюдая, как поникшего мужика наконец отпускают. – А у тебя, кстати, есть какие-то побочки? – Несильные. Или это, типа, я просто привык… А вот Макс че-то совсем плох. Я понимающе кивнул и посмотрел вдаль коридора – Макс в этот момент как раз плелся с небольшой группкой других пациков в сторону медицинского кабинета. В последнее время он был особенно подавлен, мало говорил и иногда даже не выходил из палаты по вечерам. И все это из-за того, что недавно ему прописали курс уколов. Я поежился. После всех утренних манипуляций меня ждала трудотерапия. Саныч все-таки нашел мне, как он выразился, «полезное для дальнейшей реабилитации» занятие. Так что я был обязан ходить как минимум три-четыре раза в неделю в отдельную общую комнату, похожую на школьный кабинет труда. Только не для мальчиков, а для девочек, потому что здесь не было ни станков, ни верстаков, ни инструментов. Я знал, что есть еще одна комната, где разрешают вырезать по дереву, шить на машинке или собирать небольшие микросхемы. Туда ходили самые спокойные, по мнению Саныча. Мне он то ли не доверял, считая неадекватом, то ли просто хотел насолить. Видит же, что я человек рукастый, а не творческая размазня. По итогу меня все равно определили именно сюда – в группу, где были разрешены только бабские занятия: макраме, вязание пластиковыми незаточенными спицами, рисование. Последним, кстати, занимался мой соседушка по палате. Сегодня он, как и каждый раз до этого, занял мольберт возле окна и медленно водил кусочком угля по бумаге. Взгляд его был слегка отсутствующим, плавающим в пространстве. Я прошагал вглубь комнаты, по пути сгреб лежащий в свободном доступе альбом и опустился в кресло недалеко от Антона. Он заметил мое приближение и тут же напрягся, сфокусировал взгляд и внимательно следил, как я устраивался в кресле. – Мешаю? – буркнул я. – Пока нет. Я хмыкнул в ответ на это пренебрежительное «пока» и уткнулся в чистую страницу альбома. Я никогда не рисовал всерьез. Мой максимум – каракули на полях в тетрадке и члены вперемешку с похабными жестами на стенах школы. И я абсолютно не представлял, как рисование поможет мне «излечиться». Как это вообще может на что-то повлиять? Особенно, когда нихера не умеешь. Однако мне предстояло провести на трудотерапии еще целых два часа, и рисование было меньшим из зол – остальные доступные занятия заранее вызывали во мне приступ острой тоски. Я оглядел помещение, подметил пару пациентов, погруженных в свои занятия, и начал пытаться зарисовать одного из них. Через полчаса пыхтения на странице появился кривой набросок сгорбленного над столом мужика, больше похожего на гоблина. Или просто на комок жирных штрихов, которые отпечатались и на следующем листе от силы нажима. Я тяжело вздохнул и потер пальцами затекшие мышцы шеи. Со стороны послышался едва уловимый смешок. Я перевел взгляд на Антона, заметив, что тот рассматривал рисунок в альбоме на моих коленях со слабой снисходительной улыбкой на лице. Я тут же нахмурился и прикрыл лист рукой. – Че ржешь? – Я не ржу. Просто забавно выглядит, – Антон склонил голову вбок, будто анализируя мой рисунок еще дотошней, – Ты слишком… сильно давишь на грифель. И, как я заметил, вообще не отрываешь его от бумаги. Это же неудобно… – Я, вроде, советов не спрашивал. – А это не совет. Наблюдение, – и Антон продолжил рисовать, будто этого диалога и не было. Я откинул голову на спинку кресла и посмотрел в потолок. Со стороны мольберта доносились шорохи штрихов – быстрых, едва различимых, легких. Я не хотел смотреть, но любопытство все же пересилило, и взгляд скользнул влево. С такого ракурса я видел только часть рисунка на бумаге – мышцы крепкого торса, бедра, руки, юношеский профиль. Рисунок явно был незаконченным, но уже имеющийся уровень детализации меня немного удивил. – Ты в художке учился? – вырвалось у меня против воли. Антон вздрогнул, заметив мое пристальное внимание к его работе. Немного покраснел, поерзал на стуле, но отгораживаться не стал. – Хотел. Но не успел. – И как же тогда ты… – Сам пытаюсь – все равно времени много. Много изучал теорию по книгам от Валерия Александровича, – последние слова Антон произнес с оттенком нескрываемой гордости. Я перекрутился в кресле, опираясь руками на подлокотник, и склонился ближе к холсту. Тоха на мгновение снова напрягся, но повернул мольберт в мою сторону. Наконец я увидел набросок целиком. Это было что-то знакомое. Что-то, что я уже где-то видел на страницах учебников. Фигура молодого парня с кудрявыми волосами, тяжелым взглядом, грубыми чертами лица и выраженными венами на руках. Он стоял обнаженный, и Антон, кажется, как раз собирался начать прорисовывать намеченный пока только тонкими линиями хуй. – Ты че педик, чтобы голых мужиков рисовать? – с отвращением спросил я, морща нос. Антон тут же насупился и показательно отвернул мольберт. – Это скульптура Давида за авторством Микеланджело, между прочим. Шедевр искусства. – Лучше бы телку с сиськами нарисовал, – я усмехнулся, но Антон не оценил. Он снова начал рисовать, но уже более яростно, напряженно. – Вот теперь уже мешаешь, – бросил он и злобно стрельнул в меня глазами. – Тфу, блять, и пошутить с тобой нельзя. Неженка ебаная, – я забрал альбом, встал с кресла и демонстративно отошел в противоположный угол комнаты. Все места за столами были заняты, так что я просто прислонился к стене спиной, вырвал лист и начал складывать самолетик. Это немного отвлекло, погрузило в воспоминания о беззаботном детстве, когда мы с Бяшей кидались такими с крыши школы. Однако мысли неприятно кипели в голове. Я этого Антона не понимал от слова совсем. То лезет ко мне со своими вопросами, то воротит нос от безобидной шутки. В последнее время мне начало казаться, что он пытается со мной подружиться, но если он и дальше будет так себя вести, то мы точно сгрызем друг друга. Правда, сомневаюсь, что этот хлюпик умеет хотя бы кусаться, не то что грызть. Не велика потеря, на самом деле. Главное, чтобы он держал язык за зубами. Пациент №369 Все мои попытки подружиться с Ромой разбивались о его твердолобость, пошлый, быдляческий юмор и привычку все обесценивать. Я пытался принять это, но понимал, что у нас слишком мало точек соприкосновения. Все то, что я считал неподобающим, он выставлял напоказ. Все темы, которые для меня были недопустимы к обсуждению, он затрагивал снова и снова. А еще после случая на трудотерапии особенно часто начал шутить про пидоров. Это, пожалуй, вымораживало меня больше всего. В один день, после очередного приема у Валерия Александровича, Рома вернулся злой. Опять. Накопленное за эти дни напряжение заставляло меня раздражаться и особо остро реагировать на его бубнеж. А бубнеж был неотъемлемой Ромкиной частью. Он мог вываливать свое недовольство вслух, не заботясь о том, интересно мне или нет, слушаю я его вообще или нет. И вот он завел свое неизменное нытье: как ему надоели вопросы врача, как он не видит в них смысла, как его раздражают повадки Валерия Александровича. Я слушал это, стараясь абстрагироваться – уперся взглядом в книгу, последняя глава которой не давалась мне уже две недели. Но и сейчас буквы плясали, отказывались складываться во что-то осмысленное, так что слова Ромы долетали до меня кристально чисто. – Сидит, блять, вечно с таким умным ебалом, будто уже раскусил меня. Сука, зуб даю, он меня специально душит. – Зачем ему это? – вырвалось у меня резко. Я даже не попытался сделать тон спокойней. – Затем, что он упивается своей властью! Он знает, что я под его контролем не смогу ничего сделать, что каждое мое слово будет записано так, как ему, нахуй, захочется. Я посмотрел на Рому, который медленно, но верно перенаправлял гнев не на Валерия Александровича, не на абстрактного врага, а на меня. Но я чувствовал такой прилив презрения к этому человеку, что даже не боялся. К собственному удивлению. – Не бери на себя слишком много. Ты для него лишь очередной пациент. Один из нескольких десятков. И лечить тебя – его работа. – Лечить? – Рома скривился и фыркнул, – Его «лечение»… – он сделал театральный жест кавычек, – …это лишь фасад, за которым ничего не стоит. Если бы он и правда кому-то помогал, то половина пациков уже была бы на свободе. – Тебе надо перестать вести себя так, будто ты разбираешься лучше всех, – я резко встал и направился к тумбочке, чтобы убрать книгу. – А тебе нужно перестать выгораживать его так, будто на сеансах он язык использует не для бессмысленного пиздежа, а для полировки твоего очка. Я замер на полпути, протянув книгу к полке, но так и не положив ее. Пальцы тут же задрожали, волна лихорадки пробежала по всему телу от живота к голове и превратилась в горящие красные пятна на щеках. В висках запульсировало. – Что? – Что слышал, – ответил Рома уже тише, наглее. В голосе послышалась победоносная улыбка, и когда я обернулся, то увидел на Ромкиных губах именно ее. Я почти кинул книгу на тумбочку и провел руками по лицу, пытаясь смахнуть следы злости, стыда и возмущения. Нужно было выйти. Срочно. Я сделал пару шагов в сторону выхода из палаты, ноги казались ватными. – С таким поведением ты быстро вернешься в тюрьму. Туда, где тебе и место, – я сказал это не подумав. Просто озвучил мысли, которые постоянно крутились на фоне в присутствии Ромы. Я уже почти прошел через дверной проем, как вдруг услышал резкий скрип кроватных пружин, почувствовал толчок со спины и завалился вперед. Нос чуть не вписался в косяк, я машинально вытянул руки и оперся ими о стену. Уже хотел обернуться, но в волосах ощутил крепкую хватку. Щека насильно прижалась к бетону, очки съехали в сторону, из груди вырвался сдавленный выдох. – Ты мне что, сука, угрожаешь? – голос Ромы, холодный и опасный, раздался прямо над ухом. Страх, которого не было еще минуту назад, ударил в голову. Я задержал дыхание и зажмурился, ощущая силу Ромкиной руки, мощь его тела за спиной. – Нет, – едва слышно выдохнул я. Рома не ответил. Он только тяжело дышал, усиливая хватку в волосах и заставляя меня сжиматься в молчаливом ожидании того, что он сделает дальше. – Очень надеюсь, что не пиздишь, – прошипел Рома, ослабляя хватку в волосах, – Пошел нахуй отсюда, пидор, – он сгреб меня за ворот рубашки и буквально вытолкнул в коридор. Я открыл глаза, но увидел только пелену. Сам не помню, как оказался в общем холле и как забился в угол кресла, подтянув ноги к груди. Вокруг была суета: разговоры других пациентов, шаги медперсонала, но все доносилось до меня, как через вату. В первую очередь я слышал только гулкие удары сердца и собственное сбитое дыхание. Я медленно снял очки и уткнулся лицом между колен, пытаясь спрятаться. В голове стучало грязное, презрительное «пидор», сказанное с таким отвращением, что самому становилось тошно. Это слово преследовало меня всю жизнь. Сначала в школе – шепот за спиной, слухи, обидные надписи в тетрадке. Потом в интернате – маргинальный подросток по имени Стас, который с друзьями травил меня за тихий и закрытый характер, а потом облапал в гардеробе. Ирония. А теперь Рома. Может, у меня на лбу написано, что я пидор? Я даже сам не знаю, являюсь ли им. Я никогда ни с кем не встречался, никого не любил, даже не целовался ни разу. Но при этом люди вокруг меня делают выводы о том, что я даже сам о себе еще не понял. И это повторяется раз за разом, где бы я ни оказался. Я не убегу от этого. Никогда. Меня затрясло, на этот раз по-крупному и полностью. Я попытался успокоить себя методикой дыхания и счета, но вместо спокойных размеренных вдохов изо рта вылетали лишь хриплые, похожие на скрип двери, стоны. Я вплавил лицо в колени до боли, сжал пальцами щиколотки, ощущая острую боль от ногтей. А потом почувствовал на щеках влагу. Я много плакал в первые недели после убийства, но потом – ни разу. И вообще мне казалось, что я уже не способен на такую примитивную вещь, как слезы. Будто вся моя суть теперь состояла из сложных механизмов – панические атаки, приступы воспоминаний, психологические практики. Но сейчас я рыдал, сдерживая всхлипы, прямо в холле среди других таких же больных, как я. Рыдал по всему сразу: по упущенному детству, по семье, по невозможности понять себя в ходе взросления, как другие люди. И по невозможности найти в себе достаточно сил исправить все это. Наверное, Алиса была права, когда говорила, что среди людей мне нет места. Пациент №1535 Я предполагал, что после того, как я немного припугну Антона, он станет тише. Но чтобы настолько… Он перестал реагировать на любые мои слова и подколы, даже если я обмывал кости его любимого Саныча. Мой сосед не просто затаил обиду, а приблизился к образу типичного представителя психушки – ходил, как зомби, совсем не читал, смотрел на мир стеклянными глазами и даже моргал реже и медленнее. Я провел эксперимент: максимально вежливо предложил ему одну из конфет из своей передачки. У Антона передачек я не видел ни разу, так что думал, что тот не откажется. Он, в свою очередь, лишь медленно покачал головой и одними губами бросил «отстань», посмотрев на мою ладонь с таким отвращением, будто я держал на ней кучку дерьма. Но мысль о том, что Тоха все-таки может каким-либо образом настучать на меня, не оставляла. Так что приходилось наблюдать за ним. С самим Санычем дело обстояло немногим лучше. Он все так же продолжал меня бесить, будто специально выводил из себя. Улыбался во все тридцать два, но в глазах явно читалась банальная неприязнь, а в речах сквозила прикрытая агрессия и брезгливость. Я пытался себя сдерживать, но меня выводило это лицемерие. Было бы легче, если бы мы обоюдно поливали друг друга дерьмом, но Саныч делает это так филигранно, что моя злоба выглядит, как доеб на пустом месте. Тем не менее я знал, что прав. Чувствовал. И слова Антона о том, что ему незачем меня топить, я ни во что не ставил. К концу одного из сеансов я был выжат, как лимон. Рихтер придумал какую-то хуйню, которую назвал «метод пустого стула». Я должен был представить, что передо мной человек, чувства к которому меня беспокоят. Наверное, Саныч догадывался о том, что на самом деле меня ничего искренне не беспокоит, но подыгрывал мне. А я ему. Уже час я сидел на кресле напротив табуретки и выдавливал из себя монолог, в который сам не верил. Разговаривал с «Петром» – тем мужиком, которого зарезал. Незаинтересованно рассказывал, как мне жаль, как я переживаю о его прерванной жизни, как я раскаиваюсь. Саныч сидел за столом, торопливо записывал за мной. – Хорошо, хорошо… – бормотал он, кивая, – Видишь, это не так уж и сложно. Я натянуто улыбнулся и откинулся на спинку, устремляя взгляд в потолок. Смогу ли я привыкнуть к такому вымученному притворству? Мне ведь придется делать это еще много-много раз, играть в эти психологические игры, чтобы снова не загреметь в тюрягу. – Так, а теперь… – Саныч встал, подошел к табуретке и смахнул с нее невидимую пыль, будто обнулял моего «собеседника», – Как смотришь на то, чтобы поговорить с Полиной? – он скрестил руки за спиной и намеренно не вернулся на свое место, чтобы смотреть на меня свысока, – Тебе есть, что ей сказать? А, Рома? Я сжал кулаки, стрельнув на Саныча взглядом исподлобья. Нет, ну он точно издевается. Знает ведь, что она – моя единственная больная точка. – Мун чич илэ, – прошептал я, подавляя желание рвануть вперед и начистить этому ублюдку морду. Саныч в удивлении приподнял бровь и усмехнулся. – Знаешь коми язык? Мило. – Знаю только то, что может пригодиться, – прошипел я. – Матерные словечки – это действительно полезная в обиходе вещь. Особенно если думаешь, что их никто, кроме тебя, не поймет, – он вздохнул и все-таки опустился обратно в свое кресло, устремляя взгляд на часы, – Ладно, вижу, на сегодня твоя риторика себя исчерпала. Иди. Я встал, все еще чувствуя зуд в кулаках, и намеренно хлопнул дверью посильнее. Послышался звук падения – кажется, одно из благодарственных писем Саныча грохнулось. Это вызвало у меня улыбку. До ужина оставался еще час, так что я направился в холл, где и нашел Ильдарку. Все остальные пацаны из банды, походу, были на трудотерапии или еще где-нибудь. Мой же кореш сидел за столом, перекатывая в руке кости от нардов. Я плюхнулся напротив с усталым вздохом. – Ну как? – спросил он, догадавшись, где я был. – Заебал. Хули я ему сделал, не пойму. – У тебя просто типаж уголовника, – Ильдар виновато улыбнулся, – Он таких, типа, недолюбливает. Коляна тоже изводил первые полгода. Я хмыкнул и даже не удивился, что мои догадки о предвзятости этого еблана в халате подтвердились. – И почему перестал? – Кто их знает, – Ильдар пожал плечами, – Колян как-то раз особо сильно буянил. По-зоновски так, знаешь? Так его Рихтер куда-то увел почти на час, после Колян и стал спокойным. Но он, типа, не колется, что тогда произошло. – Ну, на меня его методы не сработают, это уж точно, – я скрестил руки и прищурился, – Я так просто не дамся. Ильдар улыбнулся и покачал головой, но спорить не стал. Следующий час мы провели за игрой и пустой болтовней о прошлом. О том прошлом, которое было и до психушки, и до преступлений. После ужина уселись смотреть телек, прогнав с дивана пару овощных – показывали «Москва слезам не верит». Я этот фильм знал вдоль и поперек, так что часто отвлекался на хиханьки-хахоньки с Ильдаркой. И все больше понимал, что он – моя братская отдушина в этом месте. Остальные пацаны из банды, конечно, тоже были «свои», но Ильдар в силу возраста хотя бы понимал мои шутки и подхватывал их на лету. Время близилось ко сну, так что мы побрели по коридору в сторону палат. – Слышь, Рома, – сказал Ильдар, остановив меня касанием локтя, – У меня тут, типа, штучка одна есть, – он стал рыться в кармане штанов, стреляя глазами по сторонам в поисках санитаров, – Возьми, может, пригодится. Он достал стопку игральных карт, правда, она была в два раза тоньше, чем обычная, будто половины просто не хватало. Я усмехнулся и посмотрел на Ильдара с вопросом. – Зачем мне? – спросил я, но руку все-таки протянул. И только рассмотрев стопку поблизости, я понял, – О-о-о... Карт и правда было гораздо меньше, зато на каждой из них вместо обычной масти или цифры были... телочки. Голые телочки. Я быстро перебрал имеющиеся карты. Голые, полуголые, в кружевном белье, блондинки, брюнетки, с маленькой грудью, с большими сиськами. Внизу живота зашевелилось что-то знакомое. – Бля, да такое в тюрьме бы с руками оторвали, – я присвистнул и склонил голову вбок, рассматривая позу девки на одной из карт, – Почему отдаешь? – Надоели они мне, типа, – Ильдар небрежно повел плечом и посмотрел куда-то в сторону, – Уже год с этими картами таскаюсь. А тебе еще, может, пригодятся, – он намекающе подмигнул и аккуратно подтолкнул меня в сторону моей палаты, так как вдалеке послышались голоса медбратьев, – Только спрячь хорошо перед обходом. Я благодарно кивнул, сунул карты в рукав олимпоса и быстро зашагал в конец коридора. Пациент №369 – Антон... – Валерий Александрович спустя полчаса сеанса выглядел не уставшим, не злым, а... разочарованным, – Ты мне явно что-то недоговариваешь. Я съежился и опустил голову, наблюдая за тем, как мои пальцы против воли теребят ткань штанины. После тех слез в холле внутри меня что-то надломилось. Этот небольшой разлом не то что бы откатил мое состояние в самое начало, но точно открыл путь к воспоминаниям, которые теперь бесконтрольно лезли наружу. Я мучился от этого и не мог найти решения самостоятельно, как бы ни пытался, но рассказать об этом Валерию... На самом деле я хотел, жуть как хотел поделиться с ним этим, но понимал, что это чревато последствиями. – Я не смогу тебе помочь... – он многозначительно осмотрел меня: взъерошенные волосы, побледневшая еще больше кожа, осунувшееся лицо, – ...если ты не расскажешь, что с тобой происходит. Я приоткрыл губы, но тут же прикусил их. Хотелось вывалить все сразу – и про Рому, и про дневник, и про таблетки, и про истерику, и про вернувшиеся кошмары. Но слова впивались в горло ржавыми гвоздями и отказывались выходить. Валерий Александрович, кажется, видел мое внутренне сопротивление. Он встал, отложив ручку и записи, обогнул стол и сел напротив меня на корточки. Я поднял брови в удивлении – последний раз он так делал, когда мне было лет четырнадцать. – Антош, я понимаю, что, несмотря на все доверие между нами, ты боишься, – начал он тихим размеренным голосом. Я затаил дыхание, – Но пойми, если ты будешь держать это все в себе, однажды оно выльется целой бурей. Как тогда, помнишь? Когда тебя определили в соседнее крыло. И я не гарантирую, что смогу вытащить тебя снова. Я сглотнул, вспоминая. Мне тогда только-только исполнилось восемнадцать, динамика лечения была плавающая. Валера говорил, что это из-за гормонов и переходного возраста. Таблетки не помогали, даже делали хуже, конфликтовали между собой, накладывали на и так гибкую психику свои индивидуальные побочные эффекты. Я чувствовал приступы агрессии, которые вспыхивали из-за звучащего в голове голоса Алисы. Она шептала мне о том, что я должен снова убить, вкусить мясо, и тогда я обрету достаточно сил, чтобы сбежать. И самое страшное – я снова начинал ей верить. Именно тогда к нам в отделение из тюрьмы строгого режима перевели мужика, имя которого я постарался забыть. Но не смог, потому что его звали так же, как моего отца. Борис день изо дня изводил меня, цеплялся к внешности, к поведению, похабно шутил и даже пустил слух, что я сосу санитарам в туалете за сигареты. После этого ко мне стали цепляться другие пациенты, думая, что я сделаю это для них за ту же плату. Или за другие «блага» свободы, доступа к которым у меня не было. Все случилось накануне Нового года, когда Борис пробрался в мою палату и нашел единственное семейное фото, которое мне удалось протащить в психушку еще из интерната. Оно было сделано за месяц до нашего переезда в поселок – мы с родителями и Олей на Красной площади возле елки. Когда я вошел в палату, Борис уже стоял возле окна и рассматривал фотографию с нескрываемым ехидством. – А мамаша у тебя ничего, Антошка, – сказал он тогда, обнажив кривые зубы, – Теперь понятно, в кого ты такая соска, – он положил руку на пах и демонстративно сжал, отчего я почувствовал приступ тошноты. Прилив гнева заставил меня сделать несколько быстрых шагов по направлению к этому животному. – Положи на место, урод, – прошипел я голосом, не похожим на свой собственный. У Бориса же загорелись глаза – до этого я ни разу не реагировал на его придирки так остро. Он, сука, добился своего. – А то что? Дрочить не на что будет? – он снова посмотрел на фотку, а когда я попытался ее выхватить, грубо ткнул меня ладонью в грудь, держа на расстоянии, – А это кто?.. Сестра твоя? Скучает, наверное, по своему ебанутому братишке? – Отдай, блять! – крикнул я, теряя терпение, и налетел на Бориса со всей дури. Драку я до сих пор ощущаю так, будто это был фильм, а я был не участником, а зрителем. Кулаки сами собой взмывали вверх и обрушались на лицо и грудь Бориса. Но он был сильнее, так что довольно быстро повалил меня на пол и прижал мое лицо ладонью. Я откусил ему палец. После этого нас обоих перевели в отделение для буйных. Я пробыл там недолго, всего пару дней. Валерий Александрович вытащил меня. Не знаю, как он это сделал и почему, но воспоминания об этом инциденте до сих пор заставляли мою кровь стынуть в жилах. При чем не из-за самого отделения, нет. Не из-за того, что там могли спокойно ударить просто за то, что я сделал лишнее движение рукой. Не из-за того, что почти весь день я был прикован к постели кожаными ремнями. Не из-за того, что в капельницах, которые мне ставили, была такая сильная доза транквилизатора, что я был в шаге от комы. А из-за воспоминаний о чужой крови на губах и языке. И осознания, что она была очень вкусная. – Антон, – я услышал более настойчивый голос Валерия Александровича. Он вытащил меня из омута воспоминаний. Я несколько раз моргнул, затем посмотрел ему в глаза. – Я... боюсь... – выдавил я из себя, не в силах унять дрожь в голосе. – Чего именно? – Что никогда не выйду отсюда. – Глупости, – Валерий Александрович слабо улыбнулся и наклонился чуть ближе, чтобы заглянуть мне в лицо, – У тебя отличная динамика лечения, и такие небольшие... «откаты», как сейчас, не испортят ее, – я кивнул, а он продолжил: – Некоторые психические заболевания невозможно вылечить до конца. Рецидивы будут случаться и на свободе. Их интенсивность можно научиться контролировать. Если ты боишься каких-то пометок в твоем личном деле... Поверь, запись о срыве и переводе в тяжелое отделение будет иметь куда большее влияние на решение комиссии, чем запись о депрессивном эпизоде или тревожности. Такие вещи можно решить в бытовой среде. Я смотрел в его глаза, чувствуя, как мое тело немного расслаблялось, а мысли становились чище. Я сделал глубокий вдох и прикрыл глаза, а после так же медленно выдохнул. – Хорошо... – Вот и славно, – Валерий Александрович вдруг положил руку поверх моего кулака и мимолетно сжал, а после встал и вернулся за стол. Я же чувствовал, как кожа на месте прикосновения приятно горит и покалывает, – Не будем торопиться, давай по порядку. Ты ведешь дневник? – Нет... Сейчас не веду, – я посмотрел на Валеру исподлобья, словно остерегался, что тот начнет меня отчитывать, – Разорвал и выкинул. – Почему? Из-за Ромы? – Да. У него... слишком длинный нос. И язык, – я поморщился, вспоминая, как некультурно он отзывался о моем рисунке. – Тут поспорить не могу, – вдруг сказал Валерий Александрович, усмехнувшись. Однако он тут же собрался и не стал развивать мысль, – Тем не менее тебе нужно найти другой способ рефлексировать свои чувства без моего участия. Что-то, что даст тебе облегчение вне стен этого кабинета. Понимаешь? – он дождался еще одного моего кивка, – Если ты боишься, что Рома увидит это... сделай так, чтобы это было понятно только тебе. Какой-то шифр, записи на другом языке, рисунки... – Кстати о рисунках... – я решился подать голос, поглаживая свои костяшки в месте, где еще хранилось тепло чужой кожи, – ...может, мне можно сделать еще один на стене? Это поможет на время пока... я придумаю альтернативу дневнику. Валерий Александрович улыбнулся, а затем тихо посмеялся в кулак, откидываясь на спинку кресла. – Ты не так уж плохо себя чувствуешь, раз способен на хитрость, верно? – в ответ я виновато улыбнулся, но расслышал в голосе Валерия не упрек, а кокетство, – Ладно, я передам санитарам. Краски нужны? – У меня еще есть уголь, спасибо. – Замечательно. Можешь идти. Я вздохнул почти с облегчением и направился к двери, но Валерий Александрович тихо позвал меня. – И Антон... Я сменю тебе курс антидепрессантов. Ешь, пожалуйста, чтобы лучше усваивалось. Я кивнул, стараясь не смотреть ему в глаза. Новая волна стыда ударила в грудь, но мысли о том, чтобы снова сесть на таблетки, даже не появилась. После приема я чувствовал прилив сил и мотивации. Остаток дня я провел на своей кровати, делая на пустых страницах книг наброски изображения, которое в скором времени перенесу на стену. Меня и правда всегда это успокаивало – наносить линии не просто на бумагу, где иногда не ощущалась глубина и масштаб задумки, а поверх краски на бетоне. К тому же, я мог изобразить то, что буду видеть каждое утро сразу после пробуждения. Чтобы помнить то, ради чего стоит бороться дальше. Или же помнить то, к чему никогда нельзя возвращаться. В этот раз не хотелось рисовать ни лес, ни зверей, ни дом в поселке. Нужно было что-то... светлое. Именно поэтому я решил запечатлеть Олю. Такой, какой я запомнил ее перед нашей последней встречей. Тем более, никаких напоминаний о ней не осталось – та единственная семейная фотография после случая с Борисом затерялась в потасовке. Я не спрашивал о ней даже у Валерия, потому что она все равно была испятнана грязными словами и ассоциациями. К концу дня я сделал несколько эскизов шестилетней сестры и чувствовал себя на удивление гораздо лучше. Я остерегался, что ее лицо вызовет у меня приступ воспоминаний из детства... Так и случилось, но воспоминания были исключительно хорошие. Перед отбоем я ощущал себя расслабленно, словно старая гитарная струна, которую наконец ослабили после череды долгих диссонирующих аккордов. Даже Рома ко мне не лез – просто лежал на своей койке и перебирал в руках какие-то карточки, не замечая ничего вокруг. Погасили свет. Я отложил очки, посильнее зарылся носом в подушку и закрыл глаза, прокручивая воспоминания. И не только прокручивая, но и развивая их. Я не просто перебирал в голове нашу скудную жизнь в поселке, но и воображал: а что, если? Что, если бы мы с Олей дотянули до лета и ходили вместе на речку? Что, если бы я наблюдал за тем, как она растет и взрослеет? Водил бы ее в школу и обратно? Что, если бы родители разобрались между собой и мы вернулись в город? Что, если бы я тогда не... Моя мысль оборвалась на середине, потому что я услышал со стороны Ромкиной кровати шебуршание. Я бы не обратил на это внимание, если бы оно не было затяжным. И каким-то неестественным. Мы соседствуем не больше месяца, но я уже успел понять, что Рома засыпает чуть ли не по щелчку пальца – в отличие от меня, ему не нужно ворочаться по полчаса, чтобы найти удобную позу, а потом еще полчаса пытаться уснуть сквозь толщу переживаний. Но сейчас я слышал непрекращающийся на протяжении уже минуты шорох, будто он что-то делал. Я зажмурился и постарался абстрагироваться – мало ли, что он там делает? Меня это не должно волновать. Но затем раздался странный сдавленный вздох. Я тихонько, стараясь быть незаметным, повернул голову немного в сторону и приоткрыл один глаз. Без очков было сложно что-то увидеть, но я постарался сфокусироваться. Еще минута мне понадобилась, чтобы минимально привыкнуть к темноте, и только тогда я разглядел Ромкин силуэт. Он лежал на спине и, кажется, держал одну руку возле лица, не могу быть уверен. А вот ниже, на уровне бедер, было недвусмысленное характерное движение: одеяло ритмично поднималось и опускалось. И когда раздался второй сдавленный вздох, я зажмурился снова. Это. Просто. Пиздец.