Вот опять окно...

Глава 12

Вот опять окно,

Где опять не спят,

Может – пьют вино,

Может – так сидят.

Или просто – рук

Не разнимут двое.

В каждом доме, друг,

Есть окно такое.

Марина Цветаева

«Вот опять окно...»

      — Гадская погода!       Ветер, неслышно влетевший в гостиную, пробежался по углам, покачал тонкую вуаль паутинки, свисавшую с плафона, оставил прохладу на ковре со свалявшимся ворсом, задержался на диване с просевшим сиденьем, что не удалось скрыть даже пёстрой коричневой накидкой, соскользнувшей с одного края и подметавшей теперь бахромой протёртый пол. Сделав круг, ветер заглянул на антресоли, но, не найдя и там ничего примечательного или найдя, но оставив в тайне, покинул дом, так и не обдав прохладой на прощание спину девушки, склонившуюся над коробкой, как пират над сундуком с сокровищами. Лица не было видно, но оно наверняка светилось ярче декабрьского солнца за окнами.       — Нет, ну ты посмотри! Совсем обнаглели! Кыш! Кому говорю, вон отсюда пошёл!       Ещё один забежавший гость прошёлся по ещё не нагретым следам прошлого сквозняка, добрался до спины и вылетел вместе с ругательством, донёсшимся из-за спины, и курлыканьем, затерявшимся на чердаке.       — Всю крышу загадили… — пробубнил парень, когда девушка повернулась.       Фигура расслабленно навалилась на перила балкона. Свет от люстры затемнил силуэт на фоне неба с проплывающими серыми облаками. Эта картина наверняка бы ушла из-под молотка какого-нибудь аукционера за баснословные деньги, а художнику, запечатлевшему всю мрачность и скованность фигуры, его творение принесло бы известность и безбедную старость в глухой деревне. Художника в комнате не было. А она могла лишь оставить ценное сокровище для самой себя и того дня, когда воспоминание соизволит выкинуть его вновь наружу.       Ветер больше не залетал в дом, не трепал отросшие волосы парня, не щекотал кожу под свитером. Но он всё же вздрогнул, когда поджарое тело неожиданно осторожно обволокли сзади руки. Напряжение не спало. Это как нырнуть в ледяную воду: каждый нерв будет вопить, мышцы окаменеют, но в итоге, после медленного выдоха, всё исчезнет. Мир вокруг утратит значение, звуки стихнут, тело отделится от души, чтобы блаженное мгновение парить в «нигде».       — Ты сегодня мрачнее вон той тучи, — не разрывая объятий, она указала на плывущее облачко указательным пальцем. Формы у облака не было. Оно сливалось с другим, растягивалось по небу сонно, почти нехотя. Всё небо казалось сплочённым единым, с редкими голубыми просветами.       Он не хотел отвечать. Может, он действительно туча? Но не одна из тех на небе. Те смешивались с собратьями, отливали всеми оттенками серого, поглощали белизну и укрывали небо. А она, прижимающаяся к своей «туче» щекой, стала в этот момент воплощением облака: невинного, воздушного, лёгкого. Так что уподобляться и портить её своей серостью — он не станет, даже если небеса обрушатся.       — Прости. Может, это просто очередная моя нелепая прихоть…       Неужели он всё же неосмотрительно передал ей часть серости, раз она начинает метать в него зарницы? Тихие, но неумолимые, они ударяли по нему похлеще молнии.       — Я просто хотела…       — Я тоже, — изо рта вышел пар. Еле уловимый, он тут же растаял вместе с сорвавшимися словами. Он не знал, что добавить, чтобы убедить её. Что уж там? Он понял, что и сам себе не верит.       Да, она определённо права. Как бы ни старался, он как та туча: плывёт, пыжится изо всех сил, стараясь принести людям, запрокидывающим к небу голову, желаемое, встречается с разочарованием в глазах, тужится ещё сильнее, но уже поздно. Грусть остаётся, а глаза спрятаны в благих намерениях. Тихое шуршание вырвало из мыслей, а кроткий голос, позвавший по имени, заземлил окончательно.       — Просто перестань это делать, — её руки замерли, он почти физически ощутил, как она захотела отстраниться, но осталась. Всегда остаётся. — Не хочу, чтобы наш дом превращался в площадь для маскарада.       Как вернуться назад в «нигде», где он блуждал минуту назад? Как унять скрипящие от напряжения мышцы? Как избавиться от стухшего послевкусия своих же слов? Он не хотел быть таким. Хотелось лёгкости, но что-то всё время тянуло в самую грязь. Он хотел улыбаться, но вместо этого утром из зеркала на него смотрел чужак с неопрятной шевелюрой, уставшими веками и оскалом. Даже на этот кошмар отвлечься надолго не вышло.       — Что «это»? — подбоченившись, она протиснула голову, будто мышка в норку юркнула. Из-под его руки на него смотрели два зелёных глаза. Это не та выгоревшая зелень под их балкончиком и даже не та, что он видит летом на деревьях: вся эта зелень мёртвая. Её же глаза, даже с плещущимся разочарованием и тоской, продолжают сверкать. Хотелось убрать прядь, но вовремя остановил себя. Руки давно переняли холод перил, да и касаться искреннего беспокойства и заботы грязными руками не хотелось.       — То, что ты делаешь, — обронил он, а она, подобрав, не знала, с какой стороны подступиться и как реагировать на такую находку. — Мне не легче, когда ты делаешь вид, будто всё нормально.       — Но ведь всё нормально, — возразила она.       Прохлада предложила свои объятья на замену тех, что она беззаботно отобрала, и, хотя он был против нырять в новые распростёртые объятья ветерка, по спине побежали мурашки, теряя остатки тепла.       — Послушай, — она встала, рядом убрав прядь с лица и зачем-то наклоняя голову, словно не могла поймать его взгляд. — Ты можешь сказать прямо: «Я не хочу», и мы…       — Я же уже говорил, я хочу, — прозвучало резко. Он сам себя одёрнул, пока она бездействовала и продолжала бегать по его лицу глазами. — Я просто…       А что он, собственно, просто? Не хочет видеть её улыбку? Звучит ещё ужаснее, чем резкий срыв мгновение назад. Не желает видеть эту жалкую попытку покрыть позолотой бедность? Снова мимо. Он был бы рад хотя бы сделать вид, что бездушное сияние поредевшей мишуры и потёртые краски шариков вызывают хоть что-то, кроме чувства неполноценности и тоски. Но не выходило. А на перлах не была написана инструкция, как донести свои чувства или как объяснить то, что мерзко копошится в груди.       — Ты считаешь, я обманываю нас обоих? — её рука легла на его. Остывшая на воздухе, осторожная под действием его угрюмой молчаливости.       Большой палец начал водить туда-сюда по её ладони, но он так и не поймал себя на этом движении. Слишком привычным стало хоть как-то создавать видимость, что он не превратился в статую.       — Нет. То есть я… — ещё одно облачко пара вылетело изо рта. На этот раз гуще. — Я просто не могу решить, что хуже: что ты, возможно, лжёшь, или то, что я не верю.       Палец завис в воздухе, надеясь дотянуться до кожи, но рука уже пропала. И снова эта прохлада… вот на неё он определённо и со всей силой начинал злиться.       — Ещё немного, и твоя меланхолия бросится от тебя с балкона.       Она потянула его в дом, идя спиной назад. Внутри оказалось не теплее, чем снаружи, но эта улыбка перед глазами… Это не чужак в отражении каждое утро, это она: чересчур энергичная, заводная, не желающая отпускать ни физически, ни морально, пока из него не выйдет хоть что-то такое же живое. Или отдалённо напоминающее жизнь.       — Холод собачий, — бросает он, когда они застывают посреди комнаты. Она только что была на расстоянии вытянутой руки, а тут уже стоит так близко, что можно уловить запах холодка после улицы. — Надо закрыть балкон.       Он и правда собирался отойти. Как глупо и наивно. Перехватив его руки, она и шагу не дала сделать, утягивая к себе.       — Что действительно нужно, так это перестать думать.       Он хмыкнул, отвернулся было, чтобы не заразиться беззаботностью, но долго наблюдать за паутинкой на люстре не смог. Скука пересилила.       — Это не решает проблемы.       — А что у нас за проблемы?       Он промолчал. Проблем было много. Больше, чем вся их скромная квадратура, но на что же, чёрт возьми, так похожи её глаза, когда она вот так на него смотрит?..       — Я ведь уже просил, пере…       — Я не делаю вид, — прервала она его. С улицы донёсся чей-то свист, потом оклик, а он заметил, что они уже не просто стоят. Топчутся на месте по кругу в набирающем темпе ритме. — Убери свой скепсис, он тебя не красит, да ещё и старит.       — Будто без него я не выгляжу как ворчащий старик, — но брови всё же расслабились, а в глазах появилась такая усталость, что, не будь заняты руки, непременно бы попытался стереть или ещё больше размазать её по лицу.       — Без него ты просто зануда.       — О, ну спасибо тебе.       — Не за что. В следующий раз вместо того, чтобы пытаться разглядеть в зеркале человека, лучше обратись ко мне.       Голая стена с одной единственной фотографией сменилась сервантом, а нет… уже распахнутой дверью балкона. Они кружились по комнате, но желудок скрутило явно не от круговерти на одном месте.       — Знаешь, паршиво не то, что ты прячешься, паршиво, что я позволяла тебе это делать, надеясь, что декорации что-то да изменят.       — Изменят, — слово вышло туго. Как зубная паста со дна тюбика, он тянул его, давил всё сильнее, но в итоге — разочарование. На остаток лишь спёртый воздух.       — Мы ведь о разных декорациях, верно? — спросила она с грустной улыбкой.       Больше всего раздражало и успокаивало, что вот она: кружится с ним по комнате, беззаботно расковыривает его душу, но при этом у него не возникает мысли удрать. Она знает, где его искать. Знает, как ласково приманить из тёмного закутка.       — Ненавижу это, знаешь? — полилось из него потоком. Он посмотрел в её глаза, переставая замечать, как повторяется фон: стена, сервант, глаза, дверь, диван, глаза, стена, сервант, глаза, глаза, глаза… — Всё это, — кивнув себе за спину, он прикрыл веки. — Эти пожелтевшие обои, этот «привет» из прошлого со сломанной дверкой, протёртый линолеум, гадская погода без снега, что будто специально пытается прижать грязным ботинком.       — Знаю, — прибила она, и её «знаю» стало соломинкой, основой для платины. Хлипкая. Слишком хлипкая, чтобы не искуситься и не сломать к чертям, унося бешенным потоком. — Знаю… А знаешь ли ты, что я это всё люблю?       Он горько усмехнулся. Открыл глаза, но взор был направлен не на неё — гостиную. Они всё так же кружились, не быстро, но комната всё равно плыла: сервант с покосившейся дверкой, паутина, качающаяся в такт их танцу, диван с отвратительной накидкой.       — Ты не так смотришь, — она протянула одну руку, положив ему на лицо, и продолжила тише: — Ты видишь сломанную рухлядь, а я вижу антресоли, на которых вчера нашла коробку, упакованную в газету. — Он остановился, кинул нечитаемый взгляд на антресоли, а она тем временем продолжила. — Ты видишь паутину, а я — бедного паука, которого до ужаса боюсь, но ломать его труд так и не рискнула, когда убиралась.       Невольно мышцы на лице заскрипели, уголки губ дёрнулись, но он не успел поймать своё отражение в стекле серванта. Жаль. Рука продолжила вести по новому дому, и до чего странно… подсвечивая недостатки вместо того, чтобы прятать их от него, как он упрятал этот чёртов подарок на антресолях. Надо было за диваном. Тогда бы только паук и пару тараканов проведали о нём.       — Ты видишь диван с надоедливо-острой пружиной, а я вижу повод сидеть теснее, — она погладила щёку, а в его голове возникла не связная мысль, что стоило бы уже побриться. — Ты хочешь снега, а я радуюсь, что не скользко и мы можем не беспокоиться о покупке новой тёплой обуви.       Он закрыл глаза. Да, теперь картина была другой: к рухляди прибавилась её фигурка, распихивающая по лакированным полкам полотенца и постельное бельё. Диван он всё ещё ненавидел всем существом, но воображение рисовало тёплые вечера в обнимку под этим идиотским пледом. И сейчас тепло…       Открыв глаза, он обнаружил, что её голова покоится на его плече. Глаза прикрыты, руки обвивали грудину, плавно поглаживая спину, и если в касаниях и была кроха автоматизма, то её с лихвой перекрывала нежность.       — Ты хотела ёлку, — почему-то он всё ещё не капитулировал, хотя предпосылки уже появились: его щека устроилась на макушке. Пряди лезли в нос при каждом вдохе, но дискомфорта не вызывали, только щекотку.       — Хотела, — не стала отрицать она, а у него очередная откровенность вызвала гул, вместо привычного укора. — Но от того, что у нас её нет, праздник не отменится, моё настроение не станет хуже, да и небеса это не разверзнет.       — Это традиция.       — Придумаем новую. Эту же кто-то придумал.       Холодным носом он закопался в волосы. Шампунь, свежесть, почудились даже мандарины, которых у них в доме в помине не было.       — Всё ещё погано? — её голос стал приглушённым. Он слишком сильно навалился, прижимая к себе.       — Мгм… — его перестала заботить собственная речь. Важным стало одно — она. Её окутывающий палантин молчания. Её скользящие пальцы, рисующие свои символы, свои стихи к его тоске. Вся она.       Короб за её спиной привлёк внимание. Он смотрел с минуту на уныло поблёскивающее содержимое и впервые за долгое время понял: даже если оно поддельно, то стоит прибавить огонь глаз, приглушить разговорами, и тогда барахло наполнится смыслом.       — Как думаешь, пауку понравится? — он не помнил, как отстранился. Да и если честно, не понял, откуда в руках появился дождик, который он уже прикидывал к люстре.       — Надеюсь, что нет, — встав рядом и уперев руки в бока, она сощурилась. — А если совсем честно, то это новогодний кошмар. Так что буду надеяться, что он уже подыскивает другую квартиру.

***

      Ночью каждое третье окно в многоэтажках напоминает космос, запечатлённый в миниатюре. Где-то на тёмно-синем фоне мерцают мириады серебристых огоньков. В том, что левее, — золото с отливом чего-то тягучего, как мёд, и оранжевого, как мандарин. Ниже лампочки тоже мигают на тёмном фоне, но вместо серебра — разноцветные кометы: красного, синего, жёлтого и зелёного цвета. Окна по соседству также переливаются, светятся, подмигивают прохожим работягам и летящим им навстречу людям. Они вызывают улыбку, заставляют замереть на секунду, представляя, какая же жизнь развивается в прорве огоньков.       Здание в три яруса редко привлекает взгляды. Дело даже не в том, что в преддверии Нового года ни одно окошко не искрится. И даже не в том, что само по себе оно выглядит незамысловато. Прохожие уже привыкли к белым колоннам, не вызывают восторга и розетки на фасаде, скрывшиеся под арочным карнизом. Бежевые бетонные стены, а на их фоне — наличники из камня, но и они сливаются, не цепляют. Пожалуй, внимание прохожего мог бы тронуть маленький балкончик с витиеватыми коваными перилами, но, увы. Люди проходят мимо, смотря на серый асфальт, изредка останавливаясь, чтобы полюбоваться на прыгающую с ветки на ветку синичку. Напрасно. Квартира с маленьким балкончиком, быть может, и не сияет, играя всеми космическими цветами, но внутри тоже целый мир.       Свет мягкий, жёлтый, горит нехотя, периодически треща и мигая. Создаётся впечатление, что и без того маленькой комнате стены сомкнулись ещё больше. Сместились не с целью задавить хозяев, устроившихся на диване, а обнять, распахнув свои нелепые, пожелтевшие объятья. Свет обволакивал каждый предмет в комнате, согревал и успокаивал, а из центра этого очага по потолку тянулись гирлянды всевозможных цветов. Как огромный паук, раскинувший лапы из газетных вырезок, цветной бумаги и журнальных листов. Скреплённые между собой, они образовывали цепь, дотягиваясь до каждого угла в комнатке. Такие цепочки были не только на потолке. Стены, окна, косяки, даже кривая дверца серванта — всё пестрело цепями с кривыми бумажными звеньями. Из середины люстры свисала звезда, тоже бумажная, но это не мешало ей переливаться: с неё струился серебристый дождик, покачиваясь в такт с паутинкой, даже когда казалось, что сквозняка в комнате быть не может. Белоснежные снежинки, снеговик, звери, ёлка и Дед Мороз со Снегурочкой решили остаться на новогодней картине окна. Правда, снежинки нет-нет да отлипали, падая на подоконник, но на то они и снежинки, верно? И неважно, что создала их далеко не природа, а две пары рук, как и не имеет никакого значения, что образованы они не из воды, а обычной бумаги.       Предпраздничный уют, созданный из старого хлама, возглавляла ёлка. Не пышная зелёная красавица, разносящая хвойные нотки по всей квартире, и даже не тощая с полуоблысевшими ветками. То, что в доме вообще была ёлка, свидетельствовала звезда, стоящая на куче… книг? Странная композиция: книги с потёртыми обложками, сваленные так, что образовывался конус; красные пластиковые шарики, чудом всаженные между ними; а с углов томиков свисала гирлянда с редкими белыми лампочками, выделяя из общей жёлтой массы артхаусное произведение искусства. Рядом с сооружением стояли два подарка. Их появление не входило в планы, ведь до Нового года ещё целых двадцать семь дней. Но одним ленивым солнечным утром, рядышком с «ёлкой» появился тот, что побольше, перемотанный серым шарфом, а ближе к вечеру, так же неожиданно и спокойно, устроился тот, что поменьше, упакованный в газету. Подарками не только любовались, их ещё и каждый раз брали в руки, тихонько трясли, стараясь унять или, напротив, подпалить детский интерес внутри двух взрослых людей, сейчас полотно прижатых друг к другу на уже знакомом диванчике.       В квартирке с балкончиком в этот вечер пахло не мандаринами, не вином и даже не хвоей. Тут витал аромат старых книг, найденных в закромах кладовой. Спёртый воздух с пылинками в мягких лучах плафона. Железный привкус на языке после чая перемешался со сладостью малинового варенья. Бумага, пыль, шампунь, крепкий чай. Так пахла квартирка на тихой улице. Так пах для двоих молодых людей предстоящий Новый год. Таким он настиг его: под отвратительно жизнерадостным пледом, с пружиной, впивающейся в самую душу, и с ней под боком. С той, кто хотела устроить маскарад, если сможет увидеть его искреннюю улыбку. Той, кто с энтузиазмом притащила стопку старых газет, и весь день они провели, вырезая полоски, склеивая звенья, или его самого? С той, ради которой хотел сделать всё точно то же самое: поставить ёлку, хоть какую-то, пусть даже самую пристанную, но чтобы эта традиция перекочевала и в их скудное жилище. Ведь Новый год — время чудес. Так она твердит ему каждый декабрь. Так оно и есть. Вот только нужно уметь читать между строк и переплетеньями цветастых гирлянд, на антресолях, в скрипе дверки, пожелтевших обоях, за серыми тучами, где-то среди страниц книг, чтобы в конце концов открыть для себя: Новый год действительно время чудес. Но не всегда это чудо приходит в том виде, в каком мы изначально о нём грезили. Иногда счастье можно найти в самых удивительных вещах, но почти всегда оно ещё и кроется в тех, кто рядом с нами.       — А погода всё же гадская.       — Согласна.       Снег пошёл через три дня. Крупные снежные хлопья устелили пол балкончика, укрыли серую промёрзшую траву вуалью. И даже тогда прохожие могли бы увидеть, как дверь балкончика иногда приоткрывается, впуская старых друзей пробежаться, оценить новую обстановку в квартире. Но прохожие не замечали, проходили мимо, не зная, что где-то там, за окошками с бумажными снежинками, двое ругают погоду и украшают свою историю дешёвыми, но самыми ценными декорациями.