Медвежий угол

      Решение уехать из Финикса пришло в мою голову внезапно, как вспышка молнии в ясном небе. И всё из-за одного странного сна.       Мне приснился лес. Это были не знакомые до боли аризонские пейзажи с кактусами и выжженной землёй, а густой, изумрудно-зелёный, насыщенный влагой и жизнью лес. Воздух в нём был прохладным и пах сырой хвоей, мхом и чем-то неуловимо свежим, будто только что прошёл дождь. Я шла по лесной тропинке, а рядом со мной шагал кто-то. Парень? Если это был парень. Во сне его лицо было смазано, я не могла разглядеть ни черт, ни цвета волос, но чувствовала его присутствие рядом с собой. Мы просто молча шли среди изумрудного царства, и в тот момент я была невероятно счастлива.       А потом я проснулась. Вместо зелёного леса я была в своей душной комнате, под мерцающим светом уличного фонаря за окном. Но ощущение чужого присутствия не исчезло, оно сидело где-то под рёбрами, тугим, тёплым узлом. Желание оказаться там, в вечнозелёной чаще, в том ощущении правильности и покоя, нарастало с каждой минутой. Мой мозг, практичный и скептичный, мгновенно предложил единственное логичное решение: «Переехать туда, где есть такие леса…» Я знала только одно такое место на земле.       Уверенности этому безумному порыву добавил вечер того же дня. Мы с мамой и Филом ужинали. Я молча наблюдала за ними. Они смеялись над чем-то, понятном только им двоим. Под столом их руки непрерывно искали друг друга, пальцы постоянно переплетались. Фил что-то нежно шептал ей на ухо, и мама заливалась краской, как юная девушка. Они существовали в своем замкнутом идеальном мире, где воздух был пропитан любовью и обожанием.       И в этот момент я почувствовала себя лишней, гостьей в их мире. Любимой, желанной, но всё же гостьей. Моё присутствие здесь, в этом доме, в этом городе, стало актом вежливости ко мне с их стороны.       А еще я хотела, чтобы у меня все было так же. Мне было семнадцать, и сердце отчаянно жаждало любви. Когда два человека создают вокруг себя невидимый, уютный кокон, куда не проникает шум мира. Когда можно молчать, держась за руки под столом, и это молчание красноречивее любых слов. Наблюдая за мамой и Филом, я чувствовала не только одиночество, но и жгучую зависть. Моё сердце сжималось от тоски по чему-то, чего у него никогда не было. Оно било в набат, требуя трепета прикосновений, шёпота в полумраке, понимания без слов. Мне было семнадцать, и весь мир казался разделенным на пары, а я была лишним беспарным элементом, для которого не нашлось места на этой картине.       И это желание сплелось с тем сном о прогулке в зелёном лесу и невидимом спутнике. Я ехала на поиски чего-то нового, чувств, которых у меня раньше не было. Разум говорил, что это наивно и глупо, но юное сердце упорно верило: если менять жизнь, то только ради любви.       Решение созрело, окрепло и встало передо мной во всей своей неотвратимости. Оно было пугающим и невероятно правильным.       В аэропорт меня провожала мама. Она молча наблюдала за мной, пока я сдавала чемодан, и в её глазах отчётливо читалась грусть. Как бы она ни любила Фила и новую жизнь, отпускать меня на другой край страны к отцу было тяжело.       За окнами такси Финикс сиял под бездонным голубым небом, а солнце отражалось на раскалённом асфальте.Прощаясь с солнцем, которое стало частью меня, я надела любимую белую блузку с вышивкой по вороту, но в руках у меня была теплая кофта. Контраст между прошлым и будущим ощущался почти физически.       На северо-востоке штата Вашингтон, в вечных сумерках облаков, притаился город под названием Форкс, где дождь шёл чаще, чем где-либо в Соединенных Штатах. Именно из этого сырого, унылого места когда-то сбежала моя мама, прихватив меня с собой совсем маленькую. До четырнадцати лет каждое лето я ездила туда, как на пытку. Потом я взбунтовалась, и последние три года отец каждое лето вывозил меня на две недели в Калифорнию.       Втайне я называла Форкс «Медвежий угол». Не только из-за диких зверей в окрестных лесах, но и из-за его глухой, застывшей во времени атмосферы. И вот теперь я сама, по собственной воле, еду туда навсегда. Решение далось мучительно, я люто ненавидела этот городишко. Всё во мне тосковало по Финиксу: по ослепительному солнцу, сухому зною, городскому гулу и бешеному ритму жизни. Но один-единственный сон, глупый и яркий, с густой лесной чащей и ощущением чужого, тёплого присутствия, перевесил всё. Так я приняла самое радикальное решение в своей жизни — повернуться спиной к солнцу и шагнуть в вечные сумерки.       — Белла, еще есть время передумать. Слетай к отцу на пару дней или неделю, мы с Филом будем тебя ждать, — настаивала мама, не выпуская меня из объятий.       — Всё будет нормально, — отмахнулась я, гладя ее по плечу. — Я приеду на каникулы, обещаю.       — Передавай привет Чарли, — сдалась мама.       — Обязательно, — вздохнула я, наконец выпутываясь из ее объятий.       — Мы расстаемся ненадолго. Пожалуйста, не забывай, что можешь вернуться в любую минуту, милая… Если что-то случится, позвони, и я за тобой приеду.       — Ни о чем не беспокойся, — уверенно отозвалась я. — Я тебя люблю!       И я пошла в сторону выхода на посадку, не оглядываясь.

***

      Четырехчасовой перелёт до Сиэтла, потом пересадка и ещё час до Порт-Анжелеса и, наконец, час езды на машине до Форкса. Я была выжата, словно перезрелый лимон.       Чарли, мой отец, провёл почти всю дорогу от аэропорта в молчании, типичном для него и меня тоже. Лишь спросил, как там мама, ненавязчиво и без лишних подробностей, будто поставил галочку в списке обязательных вопросов. Кажется, он был единственным, кто искренне, хоть и не показывая виду, обрадовался моему переезду. Чарли уже всё устроил: записал в местную школу и пообещал подыскать надёжную машину.       Порт-Анджелес встретил меня так, как и следовало ожидать, стеной проливного, безнадёжного дождя. Вода хлестала по земле так яростно, что небо слилось с асфальтом в одно свинцово-серое месиво. И, конечно же, папа приехал за мной на служебной машине с надписью «Forkes Police Department» и мигалкой на крыше, которую он, к счастью, не включил. Я почти что предвидела это. Ведь для всех в том самом Медвежьем углу Чарли был шерифом Своном. И моё возвращение в его жизнь началось точно так же, как и всё здесь, под вой дождя по металлической крыше патрульной машины, в которой пахло кофе и мокрой резиной. Это было идеальное, почти карикатурное начало моей новой жизни, словно сама вселенная решила сразу расставить все точки над i.       Мы свернули с шоссе, и дорогу мгновенно поглотил лес. Сплошная, влажная и тёмная стена из стволов, поросших мхом, будто они никогда не знали солнца. Я прильнула к стеклу, холодному от сырости снаружи. Моё дыхание затуманивало его, и я снова и снова стирала конденсат рукой.       Это было не то. Совсем не то. В моём сне лес был светлым, зелёным, дышащим покоем. Этот же казался живым существом — старым, спящим и недружелюбным. Он не манил, а скорее наблюдал за проезжающими машинами. Впитывал в себя свет серого дня и не отдавал ничего взамен, кроме сырого мрака. Я вглядывалась в чащу, пока глаза не начинали болеть от постоянного мелькания вертикальных стволов.       «Ну конечно, Белла, — мысленно усмехнулась я себе, чувствуя, как накатывает привычная волна разочарования. — Это просто лес. Мокрый, унылый лес в самом дождливом месте Америки. Что ты вообще хотела увидеть?»       Я уже собралась откинуться на сиденье, признав свою глупость, когда краем глаза заметила что-то. Тень за повалившимся стволом огромной пихты. Сердце дико и глупо дрогнуло и замерло на долю секунды. Я резко повернула голову, впиваясь взглядом в то место.       Ничего и никого. Только косматые ветви, колышущиеся от ветра, с которых тяжело стекали капли.       Воображение всегда играло со мной злые шутки. Я выдохнула, пытаясь прогнать странный холодок, пробежавший по спине. Но отмахнуться от этого ощущения не получалось. Лес уже остался позади, скрывшись за поворотом, а чувство, что в его глубине что-то есть, осталось со мной.       Машина Чарли наконец свернула с основной дороги, и перед нами показался дом моего детства точь-в-точь такой, каким я его помнила: неброский, слегка обветшавший, но ухоженный. Мой взгляд сразу же зацепился за старый пикап, не поддающийся времени, тускло-красный, с большими округлыми крыльями и просторной кабиной, стоящий на подъездной дорожке.       Я молча вышла из патрульной машины, не сводя глаз с этого монстра. Чарли подошёл к нему, постучав рукой по капоту.       — Как тебе подарок, Беллс? «Шевроле» семьдесят восьмого года. Я купил его у Билли Блэка из Ла-Пуш. Ты помнишь его? — Я отрицательно замотала головой. — Билли вложил в мотор кучу денег, и теперь он работает как часы.       Он произнёс это с гордостью, будто вручал мне ключи от новенького «Ягуара». В его глазах светилось редкое ожидание похвалы. Чарли старался, подготовил для меня то, что считал лучшим и самым практичным в этом забытом Богом краю.       Я подошла ближе, ощущая под ногами хруст гравия. Пикап пах старым железом, мокрым брезентом и чем-то неуловимо знакомым — детством, проведённым в подобных развалюхах, когда мы с отцом ездили на рыбалку. Он был ужасен и прекрасен одновременно. Он был совершенным воплощением Форкса: неказистый, выносливый, лишённый всякого намёка на изящество, но готовый противостоять любой непогоде. Подарок пришелся кстати.       — Спасибо, пап, — выдохнула я, и мой голос прозвучал искренне. Я протянула руку и коснулась холодного, шершавого капота.       Чарли, видимо, счёл моё прикосновение достаточной благодарностью. Он сунул мне в руку холодную связку ключей — один от дома и другой от пикапа.       Я осталась стоять рядом со своим новым «конём». Дождь, который ненадолго стих, снова заморосил, застучав по металлической крыше кабины. Я обошла его кругом, рассматривая вмятины на бампере, потёртости на дверях. В этом грубом железном теле было что-то… надёжное. Неприхотливое. И в этом, как ни странно, была своя, суровая поэзия.       Открыв дверь, я села на протёртое кожаное сиденье. Руль был огромным, как штурвал корабля. Я вставила ключ в замок зажигания, но не стала заводить. Просто сидела, вдыхая запах, и смотрела сквозь грязноватое лобовое стекло на дом Чарли. Теперь я была здесь. И у меня был свой пикап. Первая и весомая часть моей новой реальности.       Все мои вещи уместились в один чемодан, мы с Чарли подняли их наверх за один заход. Отец распахнул дверь в западную спальню, ту самую, в которой я спала, когда приезжала сюда на летние каникулы. Комната встретила меня знакомым до тошноты миром.       Под ногами скрипели те же самые деревянные доски, выцветшие от времени, а стены были всё того же бледно-голубого, больничного оттенка. Высокий потолок нависал пустотой, а на окнах, словно забытые временем привидения, висели пожелтевшие кружевные занавески. Они пропускали тусклый, фильтрованный свет, окрашивая всё в акварельную тоску. Ничего не изменилось. Это была капсула моего детства, законсервированная во влажном воздухе Форкса.       Новыми были только две вещи: широкая кровать и простой письменный стол у стены. На столе, как островок современности в этом музейном интерьере, ютился старенький компьютер. Мой взгляд скользнул к углу, где в потертом плетеном кресле-качалке, застыв в неестественных позах, сидели мои старые куклы. Они смотрели на меня стеклянными глазами.       — Ванная внизу, — голос Чарли вернул меня в суровую реальность. Он стоял в дверях, указывая большим пальцем куда-то в сторону лестницы. — Думаю, ты сама помнишь?       Да, перспектива делить санузел с отцом-шерифом, чей режим дня был для меня загадкой, не сулила ничего, кроме ежедневной череды мелких неудобств. Это был финальный, жирный штрих в картине моей новой жизни. Я кивнула, не находя слов. Что тут, в сущности, можно было сказать?       Когда вещи разложены по ящикам и шкафу, будто они всегда тут жили, я села на край новой кровати. Пружины жалобно скрипнули подо мной, а потом тишина наполнила дом. Даже дождь прекратился. Я прислушивалась, пытаясь уловить ещё что-то. Шум холодильника внизу. Редкий, тяжёлый вздох Чарли за стеной. И всё.       Правильно ли я поступила?       Я променяла ослепительное солнце на этот вечный, унылый полумрак. Я променяла шумную, дышащую жизнью кухню мамы на тихие, неловкие трапезы с отцом, где главным звуком будет скрежет ножа по тарелке. Я променяла свободу на эту крошечную комнату с куклами-призраками. Надо их завтра выбросить.       Во рту стоял горький привкус огромной, ребяческой, нелепой ошибки. Я последовала за сном. За глупой фантазией семнадцатилетней девчонки, что сейчас, в этой давящей тишине, казалась жалкой.       Подойдя к окну, я раздвинула жёсткие кружевные занавески, которые тоже намеривалась выбросить. Во дворе, в мутном свете уличного фонаря, косо падал дождь. Он серебрил крышу моего пикапа, заливал чёрным блеском асфальт. Ни звёзд, ни намёка на просвет. В Аризоне сейчас, наверное, ещё тепло. Сидя на крыльце, можно было слышать, как стрекочут цикады, и смотреть на звёздное небо. А здесь… здесь только холодная влага, пробирающаяся сквозь щели в рамах.       Я сжала кулаки, ощущая, как накатывает знакомая волна паники — чувство, будто ты сам себя загнал в ловушку и пути назад нет. Слёз не было. Была только тяжёлая пустота в груди.       И всё же… И всё же, когда я закрыла глаза, стараясь не слышать дождь, то снова почувствовала знакомое чувство из сна. Ощущение огромного, нерушимого спокойствия рядом. Оно было таким же реальным, как и холод оконного стекла под моей ладонью. Мираж? Наверное. Однако это была единственная опора в бушующем океане неуверенности.       С этими мыслями я вернулась в кровать. Зарылась лицом в подушку, которая пахла стиральным порошком. Шум дождя за окном стал монотонным, затягивающим в свой водоворот.       Сознание начало расплываться, стирая резкие грани между страхом и реальностью. Последним, что я почувствовала, прежде чем провалиться в чёрную пустоту, были смутное воспоминание о тепле. Засыпая, я не поняла, было ли это обещанием или жестокой насмешкой моего разума.

***

      Появляться в школе раньше всех мне совсем не улыбалось, но и сидеть в пустом доме с призраками моего детства было ещё невыносимее. Чарли уже уехал на службу, когда я спустилась вниз, наспех позавтракав. Натянув куртку, я выскользнула на улицу, захлопнув дверь с глухим звуком.       Резиновые сапоги противно чавкали по размокшей земле, и я с тоской вспомнила сухой, упругий хруст гравия под подошвами в Аризоне. Здесь же под ногами была лишь холодная, вязкая каша. Я замерла на мгновение, глядя на своего железного коня. Ржавый, угловатый пикап стоял под проливным дождём, и в его неприступном виде была какая-то унылая красота. Холодная мгла лезла за воротник, цеплялась за пряди волос. Я торопливо накинула капюшон, прячась от этой всепроникающей сырости.       Повезло, что мотор завёлся с первой попытки, хотя его рёв был таким, будто я разбудила спящего дракона. Что ж, у легенды должны быть свои недостатки. Древнее радио вдруг хрипло ожило, выдавив из себя обрывки какой-то кантри-мелодии. Мелочь, а неожиданно приятно.       Найти школу оказалось проще простого — она, как и многие в таких городках, ютилась прямо за шоссе. В администрации милая, но безучастная женщина быстро пробежалась по списку предметов, выдала мне схему школы, где были отмечены кабинеты и лаборатории. Затем она вручила мне формуляр, который я должна была подписать у преподавателей и вернуть в конце дня.       Я плыла по коридору вместе с остальными учениками, но меня словно отделяла от них толстая стеклянная стена. За мной наблюдали десятки глаз, словно я была диковинной зверюшкой. Хотелось провалиться сквозь землю. Кабинет алгебры я нашла без проблем и села у окна, стараясь привлекать как можно меньше внимания.       На алгебре я слышала голос учителя, но слова не складывались в смысл. Я выводила в тетради цифры, и они тут же расплывались в памяти, как чернила на промокашке. Иногда я наблюдала за новыми одноклассниками: девочка слева от меня нервно теребила прядь волос, парень незаметно передавал записку кому-то. Они чувствовали себя здесь как дома. Я же была чужой.       Потом была история. Голос учителя слился с мерным стуком дождя в одно монотонное гудение. Я уставилась в окно и вдруг так ясно, до боли, вспомнила, как солнце в Аризоне било в глаза, заливая всё жёлтым светом. По спине пробежала дрожь. Окружающие бросали на меня любопытные, изучающие взгляды. Я опустила голову, делая вид, что с упоением конспектирую про какой-то древний договор, а сама думала только о том, как бы стать невидимкой. Ну во что ты ввязалась, Белла?       Наконец настала перемена. Я просто стояла у своего шкафчика, прислонившись лбом к холодному металлу. Шум вокруг — грохот, визг, смех — обрушивался на меня мощным, незнакомым потоком. Я закрыла глаза, пытаясь удержаться за что-то реальное.       — Ты ведь Изабелла Свон? — широко улыбаясь, ко мне подошел какой-то парень, первым решившись со мной заговорить за весь день.       — Белла, — уточнила я. Окружающие откровенно пялились на нас, и это было крайне неловко.       — Какой предмет у тебя дальше? — поинтересовался парень, и мне пришлось лезть в сумку за расписанием.       — Английский в шестом корпусе.       — Могу проводить! Кстати, меня зовут Эрик, — никак не отставал парень, пока вел меня в сторону нужного кабинета.       — Спасибо, — вежливо ответила я.       — Что, не очень похоже на Финикс? — спросил любопытный Эрик.       — Не особо, — согласилась я.       — Наверное, дождей там почти не бывает?       — Бывает, несколько раз в год.       — Не представляю, как без дождя?! — изумленно воскликнул парень.       — Солнце светит, — рассмеялась я.       — Садись с нами за ланчем, — предложил Эрик, когда мы заходили в класс.       Английский. Учительница улыбнулась мне и сама представила классу, в груди кольнуло что-то вроде слабой благодарности. Я пыталась вникнуть в строчки сонета, но слова были просто чёрными закорючками на бумаге. Мозг, онемевший от перегрузки, отказался работать. Всё моё существо было сжато в один тугой комок ожидания. Я думала только об одном: о тишине в кабине моего пикапа. О том, как заведу мотор, и его рёв заглушит всё это. Эта мысль была единственным спасательным кругом.       Моей спутницей на тригонометрии и испанском оказалась одна и та же девушка, с которой мы потом пошли вместе в столовую. Она была миниатюрной, сантиметров на десять ниже меня, но густая шапка темных кудрей визуально почти скрадывала разницу в росте. Я так и не запомнила её имени. Всю дорогу я лишь рассеянно кивала и улыбалась, в то время как поток ее слов о скучных учителях и несправедливых отметках не останавливался ни на минуту.       Мы сели за столик, где уже сидели ее друзья, среди которых был Эрик, парень с английского. Увидев меня, он тут же помахал мне рукой. Я машинально помахала в ответ, чувствуя, как на лицо натягивается очередная вежливая, ничего не значащая гримаса. Последовали быстрые, сбивчивые представления, и я тут же забыла почти все имена.       Именно в этот момент, в самый разгар неловкого, поверхностного общения, когда я пыталась хотя бы изображать интерес к чьей-то истории, я впервые увидела их.       Их было пятеро. Они сидели в самом дальнем углу, не прикасаясь к еде, хотя перед каждым стоял поднос с ланчем. Меня они не замечали, поэтому я могла спокойно их разглядывать, не опасаясь любопытных взглядов.       Один из парней, высокий и мускулистый, с короткими вьющимися волосами, сидел ко мне спиной. Второй был стройным блондином. Третий выглядел неопрятно, с растрёпанными бронзовыми кудрями.       Девушки тоже были разные. Одна — высокая, стройная, с длинными золотистыми волосами, словно модель с обложки глянцевого журнала. По сравнению с ней другие девушки в столовой выглядели как гадкие утята. Вторая — миниатюрная брюнетка с озорным ёжиком на голове, напоминала эльфа.       Все пятеро были мертвенно бледными, гораздо бледнее любого из окружающих нас школьников. Хотя, пожалуй, в этом не было ничего удивительного — они жили в городе, вечно лишённом солнечного света. Но их бледность была иной. Не болезненной и не синюшной, а… скульптурной, как у мраморных изваяний. Они сидели за своим столом, и вокруг них, будто по негласному договору, образовалась пустота. Никто не садился слишком близко.       Я не могла оторвать взгляд от странной пятёрки. Они перебрасывались тихими фразами, и их губы едва двигались. Их лица были одновременно разными и удивительно похожими. В маленьком городке таких людей не встретишь, разве что на страницах глянцевых журналов. Трудно определить, кто из них был красивее: статная блондинка или парень с бронзовыми волосами.       Мой взгляд, будто против моей воли, притянулся к самой массивной фигуре среди них. К исполину с медвежьей статью, с небрежно заброшенной за спину курткой. И в тот же миг, будто почувствовав на себе мой взгляд, он повернул голову. Это было не похоже на случайный взгляд через комнату. Это было… прицельное попадание, так что мое сердце рухнуло в район желудка. Его глаза встретились с моими. Время замедлилось. Звуки отступили. Весь Форкс, вся школа, весь этот нелепый день сжались в одну точку — в пространство между его взглядом и моим затаившимся дыханием. Он улыбнулся мне, слегка кивнул, а потом отвернулся к остальным.       Тут же похожая на манекенщицу девушка встала и, захватив поднос с нетронутой едой, направилась к выходу изящной походкой. На секунду наши взгляды встретились, и ее взгляд полыхнул такой ненавистью, от которой у меня по спине пошли мурашки. За ней следом последовала миниатюрная брюнетка, оставив поднос на столе.       — Кто сидит там? — спросила я кудрявую девушку, лихорадочно вспоминая ее имя. Она обернулась, чтобы посмотреть, куда я указываю. Парень с бронзовыми волосами поднял голову и посмотрел сначала на мою знакомую, словно она позвала его по имени, а потом на меня. Затем равнодушно отвернулся.       Девушки за нашим столом глупо захихикали.       — Это Эмметт и Эдвард Каллены. Блондин — Джаспер Хейл. Блондинка, которая ушла первой, — Розали Хейл. Они с Джаспером близнецы. Миниатюрная брюнетка — Элис Каллен. Они живут в семье доктора Каллена, — чуть слышно сказала моя собеседница.       Мой взгляд невольно снова устремился к брюнету. Я как будто снова пыталась поймать его взгляд, но тот что-то говорил блондину, и его смех, низкий и гулкий, раскатился по столовой, заставляя вибрировать воздух. Этот смех резко выделял его среди остальных братьев и сестер, таких тихих, сдержанных и… остекленевших. Он казался единственным, кто был живым в этой компании, а не просто невероятно красивой статуей.       Блондин в ответ лишь сдержанно улыбнулся уголком губ, но вся его поза, каждый мускул, казалось, были натянуты как струна. А самый молодой на вид, с беспорядочными бронзовыми кудрями, казалось, вообще не слышал шутки. Он рассеянно смотрел на свой поднос с нетронутой едой, и его взгляд был настолько отстраненным, словно парень пребывал где-то очень далеко.       «Какие-то они все… странные», — промелькнуло у меня в голове. Даже имена — Эммет, Эдвард, Джаспер. Таких имен уже давно не дают! Они звучали как отголоски другой эпохи, вырванные из старомодного романа. Хотя, кто знает, может, в этом медвежьем углу старые имена снова вошли в моду? Здесь ведь и всё остальное будто застряло во времени.       — Они выглядят… странно, — пробормотала я, стараясь не выдать излишнего интереса.       — Да уж, — нервно усмехнулась Джессика, имя которой мне удалось наконец вспомнить. — Они всегда держатся вместе.       Слушая девушку, я продолжала смотреть на странную тройку парней.       — Давно они в Форксе? — спросила я, удивляясь, что не видела эту семью, когда приезжала раньше летом.       — Нет, — ответила соседка, хотя ответ и так был ясен. — Переехали два года назад с Аляски.       Я ощутила прилив жалости, потому что, несмотря на свою красоту, они всегда будут чувствовать себя здесь чужими. Это осознание помогло мне понять, что я не единственная новенькая в школе и, к счастью, далеко не самая заметная среди них.       — Кто из них двоих Эдвард, а кто Эммет? — спросила я, украдкой наблюдая за рыжеволосым красавцем, который, в свою очередь, тоже рассматривал меня. На этот раз он смотрел с интересом, и, отводя взгляд, я успела заметить в его миндалевидных глазах что-то вроде разочарования.       — Это Эдвард, — сказала Джессика, проследив за моим взглядом. — Он красавчик, но не трать на него время. Он ни с кем не встречается. Видимо, наши девушки для него недостаточно хороши, — с явной обидой в голосе добавила она. — Но меня это не волнует…       — Заносчивые красавчики не в моем вкусе. Так что я тоже пас! — рассмеялась я, и Джессика тут же расслабилась. Да, моя новая подружка влюблена в него по уши, хоть и пытается это не очень умело скрывать. Неужели красавчик Каллен успел ее отшить? Я закусила губу, чтобы скрыть улыбку, словно узнала какую-то тайну, и снова взглянула на Эдварда. Он отвернулся, но на его щеках появились ямочки, словно он тоже улыбался. — А брюнет?       — Эммет. Они с блондинкой Розали, как и Джаспер с Элис. А доктор Каллен — их приемный отец и сводник…       — Удочерил бы, — засмеялся Эрик.       — Это странно. Они живут вместе, — пробурчала Джессика, явно шутка задела ее за живое.       — Наверное, — согласилась я, вспоминая обжигающий взгляд блондинки, полный ненависти. Она что, приревновала своего парня ко мне? Но ведь мы даже не знакомы, едва обменялись взглядами. Джессика права, они странные.       Через несколько минут все трое поднялись из-за стола. Как изящно они двигаются! Даже Эммет, который выглядел как «штангист», обладал грацией танцора, и он больше не обернулся в мою сторону.       Я засиделась с Джессикой и ее подругами и чуть не опоздала на урок. Анжела, одна из моих новых знакомых, тоже направлялась на биологию.       Когда мы вошли в класс, Анжела заняла место за последней партой. К сожалению, место рядом уже было занято. Свободным оставалось только одно кресло в крайнем ряду. Я увидела спутанные бронзовые волосы и карие глаза — мне предстояло сидеть рядом с Эдвардом Калленом.       Я опустилась на стул рядом с ним, парень окинул меня ледяным взглядом. Ну что за странное семейство? Сначала блондинка, потом он. Откуда столько злобы?       Миндалевидные глаза были не карими, а угольно-черными.       Каллен буквально отодвинул свой стул к самому краю парты, подальше от меня. Но теперь, сквозь призму собственной растерянности, я начинала различать детали. На его лице читалось мучительное, почти физическое страдание. Брови слегка нахмурены, губы плотно сжаты, а ноздри чуть расширены, как будто он пытался уловить что-то в воздухе, и это что-то вызывало у него боль.       Его левая рука сжалась в кулак, но заметно дрожала. Каллен старался скрыть эту дрожь, спрятав руку под партой.       — Ты в порядке? — неожиданно спросила я, видя его мучения.       Каллен как-то невразумительно кивнул. В отчаянии я наклонила голову, и длинная тёмная прядь, как занавес, упала мне на лицо, отделяя меня от него. Я постаралась сосредоточиться на словах учителя, стараясь не обращать внимания на моего странного злобного соседа.       Но выдержать долго не смогла, чувствуя его обжигающий взгляд на себе. Эдвард Каллен просидел весь урок, буквально нависая над проходом, стараясь сохранить между нами максимальную дистанцию.Стоит в следующий раз поискать место от него подальше.       Урок тянулся невыносимо медленно. Каллен будто приклеился к краю стула. Я старательно пыталась не обращать на него внимание. Что происходит? Он всегда такой? Похоже, Джессика не зря говорила о его семье, что они странные. Возможно, дело не только в зависти.       Но проблема явно не во мне! Он же меня вообще не знает!       Звонок прозвенел, как приговор к освобождению. Я вскочила так резко, что книга моего соседа соскользнула со стола, но ловить её уже не было времени. Краем глаза я видела, что Каллен, схватив падающую книгу, тоже рванулся с места, будто мы оба участвовали в одном соревновании: кто быстрее сбежит из этого ада, который назывался нашим общим пространством.       Мы вылетели в коридор почти одновременно, я с отчаянным желанием просто исчезнуть, он с каменным, отстранённым выражением лица, глядя куда-то поверх всех голов. Я не смотрела по сторонам, просто мчалась, уткнув взгляд в пол, чувствуя, как щёки горят от унижения и злости.       И тут же налетела на кого-то или что-то.       Это напоминало столкновение с горой. Я врезалась во что-то, что даже не дрогнуло от удара, лишь слегка покачнулось. Я отшатнулась, потеряв равновесие, и сильные, невероятно большие руки схватили меня за плечи, мягко остановив падение.       — Осторожнее, — прозвучал прямо над моей головой низкий, тёплый и удивительно спокойный голос. — Привет.       Я задрала голову. И замерла.       Передо мной был Эммет Каллен. Так близко, что я могла разглядеть каждую ресницу, тень от его скул, странную, почти золотистую глубину карих глаз. Он смотрел на меня не с ненавистью и отвращением, как его брат с сестрой, а скорее с любопытством.       — Э… Привет, — пробормотала я, чувствуя, как злость внутри меня сменяется смущением.       Его руки по-прежнему лежали на моих плечах. Эммет просто удерживал меня на месте, опасаясь, что я могу снова потерять почву под ногами, давая мне время прийти в себя.       — Бежишь, как на пожар. Ты как, нормально? — заметил он, и в уголках его глаз собрались лучики смешинок. Я смущенно кивнула. — Эдвард тебя так напугал?       Он произнёс это так обыденно, словно спрашивал о погоде, мгновенно развеяв мою обиду, показав её детской и нелепой.       — Нет, я… Я просто, — я запнулась, окончательно теряя дар речи. Его присутствие было таким подавляющим, оно обволакивало, как тёплое одеяло, после ледяного взгляда его брата.       Парень наконец отпустил мои плечи, но не отошёл далеко. Его взгляд скользнул за мою спину, туда, где, наверное, скрылся Эдвард, потом снова вернулся ко мне.       — Не обращай на него внимания. Он сегодня… Не в своей тарелке, — сказал Эммет, и в его голосе прозвучала лёгкая, братская снисходительность.       Парень сделал шаг в сторону, давая мне пройти, но его взгляд всё ещё скользил по мне, внимательный и немного изучающий.       — Увидимся, Белла Свон, — произнёс он моё полное имя, и в его устах оно звучало как-то иначе.       — Откуда ты…? — удивилась я.       — Это же Форкс.       И прежде чем я успела что-то ответить, Эммет Каллен уже повернулся и зашагал в обратную сторону, легко обходя застывших в коридоре учеников. Я стояла на месте, всё ещё чувствуя на плечах призрачное давление его ладоней и тёплый взгляд. В голове гудело. Весь мир перевернулся с ног на голову за какие-то десять секунд.       Эдвард Каллен смотрел на меня, как на ядовитую змею.       Эммет Каллен поймал меня на лету и сказал «привет».       И почему-то второе пугало и смущало меня гораздо больше.       После столкновения с Эмметом мир казался перевернутым. Я почти на автомате дошла до спортзала, где шум, крики и запах пота обрушились на меня как физическая стена. Я терпеть не могла физкультуру. Как можно любить этот предмет, если у тебя обе ноги левые? И именно здесь ко мне подошёл Майкл Ньютон, улыбчивый симпатичный блондин. Его болтовня о баскетболе и жизни в Калифорнии была таким ярким контрастом на фоне странного поведения Калленов, что я почти ухватилась за неё, как за спасательный круг нормальности.       Но иллюзия нормальности рухнула через час. Когда я зашла к администратору, чтобы сдать подписанный формуляр, у дверей снова оказался Эдвард. Он разговаривал с женщиной за стойкой, и я услышала обрывки их беседы:       — Что ж, ничего не поделаешь! — произнес Каллен низким бархатным голосом. — Пусть все останется как есть! Простите, что отнял у вас столько времени.       Он развернулся стремительно, не глядя по сторонам, и мы оказались в полушаге друг от друга. Каллен остановился как вкопанный. Его чёрные глаза, такие же бездонные, как у брата, впились в меня. Но если во взгляде Эммета была глубина и странное тепло, то здесь была только одна чистая, неразбавленная злоба. Холодная, острая, направленная лично на меня. Он даже не сморщился, как в классе, просто ненавидел меня в эту секунду всем своим существом. Я отпрянула, словно от удара током, и он, не сказав ни слова, резко обошёл меня. Вопрос «за что?» теперь горел в груди не только обидой, а почти животным страхом.       Когда наконец прозвенел последний звонок, я вышла на парковку с одним желанием — запереться в кабине своего пикапа, и где не было этих невыносимых, пронизывающих взглядов.       И снова он.       Эммет стоял у огромного сверкающего внедорожника, явно поджидая кого-то. Его мощная фигура была невозмутима. Увидев меня, он не отвернулся, не сделал вида, что не заметил, просто кивнул в знак прощания. Я сдержанно махнула в ответ рукой.       Я порывисто полезла в свою кабину, роняя ключи. Через зеркало заднего вида видела, как к нему подошла Розали. Она скользнула в машину, даже не взглянув в мою сторону, её ослепительный профиль был обращён к нему. Эммет, перед тем как сесть за руль, на секунду задержал взгляд на моём ржавом пикапе. И снова эта улыбка в уголках его глаз. Казалось, он вспомнил какую-то шутку, понятную только ему и почему-то мне.       Каллен первым завёл двигатель. Глухой, мощный рёв его внедорожника на мгновение заглушил все звуки, а затем он плавно выехал с парковки. Я сидела, сжав руль так, что кости белели, не в силах пошевелиться.       Первый день в новой школе наконец закончился. Я стала объектом патологической ненависти самого красивого юноши в школе. И я дважды столкнулась с его братом-исполином, который одним взглядом и парой слов поселил внутри меня смятение, по сравнению с которым страх и обида казались простыми эмоциями.       Я завела свой пикап. Его старческий, надсадный рёв после бархатного гула двигателя Калленов звучал как насмешка. Я выехала на сырую дорогу, ведущую к дому Чарли, но понимала, что этот день уже не закончится. Он будет длиться и длится. Вопросом, висящим в сыром воздухе: почему два брата смотрят на меня так по-разному? И отчего взгляд того, кто был спокоен и даже добр, беспокоил меня неизмеримо больше?