Медвежий угол

      Я наблюдал за тем, как девчонка Свон вышла из школы. Та самая, из-за которой весь день стоял небывалый ажиотаж. Она направилась к своему пикапу — потрёпанному жизнью ведру с гайками. Сам не понял, зачем кивнул ей на прощание. Она ответила сдержанным взмахом руки.       Свон сидела в машине, сгорбившись, будто пыталась стать меньше. Сжалась аж вся. Смешно думать, что это могло бы её спасти, если бы мой братец решил открыть охоту на нее. А он, скорее всего, именно этого и хотел, жажда давно держала его на коротком поводке, но с ее появлением святой Эдвард был готов сорваться. А пахла она так, что даже у меня сводило зубы. Изабелла Свон источала аромат тепла, как лес после летнего дождя. Или как дом, в котором я не был слишком долго. Бред. Какие у меня могли быть дома? И при чём здесь она?       Я вспомнил её взгляд в столовой. Девчонка смотрела на меня слишком внимательно, будто что-то долго искала и наконец нашла. Странная. Все остальные от нас шарахаются, как зайцы от волка, а эта смотрела прямо, словно не боялась.       Эдвард на биологии едва не развалился. Джаспер чувствовал его панику даже через стену. Такое ощущение, будто на него положили раскалённое железо. Он просто сидел и трясся, боясь выдать себя и порешить за пару минут половину класса. И всё из-за какой-то человеческой девочки. Жалкое зрелище.       Элис, конечно, всё увидела и отправила меня проверить Эдварда. На всякий случай, если он сорвётся, встать у него на пути и вбить немного здравого смысла обратно ему в голову.       А потом Изабелла выбежала из класса вместе с ним и пошла прямо на меня, не глядя по сторонам. Маленькая, хрупкая человеческая птичка. Я подхватил её автоматически, тело среагировало быстрее головы. И тут Свон подняла свои огромные карие глаза, и меня засосала их глубина. Испуганной девчонка не была, скорее удивлённой. Я сказал «привет», а у самого в голове стоял туман. Розали бы меня убила, если бы всё это увидела.       И всё же я не смог просто отпустить её, зачем-то спросил про Эдварда. Девчонка Свон покраснела от смущения. Забавно. Обычно люди рядом с нами бледнели.       Её пикап был уродлив. Ржавая банка, стоящая на парковке и словно просящая жалости, в отличие от ее хозяйки. Потому что в ней не было слабости, присущей людям, только голое упрямство и безрассудство, которое читалось в глазах. Белла Свон сидела в своей ржавой банке и смотрела мне вслед.       Чёрт.       Чёрт.       Чёрт.       Мне не стоило об этом думать вообще. Во-первых, потому что мой брат читал мысли. Во-вторых, потому что я был не свободен. До этого человеческие женщины интересовали меня ровно настолько, насколько привлекательна была их кровь, и то в редких случаях, когда я еще плохо контролировал себя и шел на поводу своей жажды. Лица, имена, взгляды, полные заинтересованности — всё это проходило мимо. Просто фоновый шум. Я никогда не задерживался на них дольше секунды.       У меня была моя Розали. Всегда была, с того самого момента, как мое сердце перестало биться. Мой ангел-спаситель, который вытащил меня с того света, когда смерть уже тянула ко мне костлявые пальцы. Она нашла меня разбитым, сломанным, почти мёртвым и не дала исчезнуть, сделав сильнее и подарив вечность. И все эти годы меня все более чем устраивало.       Мы были командой семьдесят лет. Шли в вечность плечом к плечу. В драках, на охоте, в этой бесконечной дороге, которую называли жизнью. Я доверял ей свою спину, как никому другому. И мне даже в голову не приходило смотреть в сторону другой. Зачем? У меня было всё, что я когда-либо желал, и даже больше.       И именно поэтому ситуация с девчонкой Свон раздражала. Бесила до скрежета в зубах. Потому что я знал: проблема не в ней или Розали. Проблема во мне. В том, что я вообще начал думать о другой, которую даже не знал толком, стоило ей посмотреть на меня своими карими глазами, полными затаенной печали.       Я не должен был чувствовать ничего, кроме привычного голода и уверенности в себе. И всё же мысль засела в голове, как трещина там, где её не должно быть. Я до сих пор чувствовал на ладонях призрачное тепло её плеч через свитер. Помнил, как ветер шевельнул её волосы, когда она убегала. И меня злило, как этот долговязый Ньютон пялился на неё на физкультуре, будто Свон уже принадлежала ему. Меня злил даже собственный брат, который умудрился почти потерять контроль и поставить под угрозу нас всех из-за какой-то девчонки, о которой я не должен был думать, но думал.       Она была человеком. Хрупким, тёплым, мимолётным.       А я был вампиром. Вечным, холодным, опасным.       Но когда Белла Свон смотрела на меня, я впервые за сотню лет чувствовал, что даже камень может дать трещину.       Розали подошла к машине и одним движением выдернула меня из мыслей, отрывая от созерцания Свон. Её ладонь легла мне на плечо уверенно, по-хозяйски. Я повернулся к жене и встретил холодный, внимательный взгляд. Она всё поняла. Розали всегда понимала больше, чем говорила.       Я усмехнулся, как будто ничего не произошло, и открыл дверь, садясь на водительское сиденье. Глупости. Ничего, с чем я не справлялся раньше. Розали была рядом, и этого должно было хватить, всегда хватало.       Я завёл двигатель и выехал с парковки, не оглядываясь. Так было правильнее. Так было безопаснее — для неё, для Эдварда, Розали, для всех нас. Я не собирался позволять одной собственной прихоти рушить то, что мы строили десятилетиями.       Но, даже не глядя в зеркало, я знал: Изабелла Свон всё ещё там. А значит, эта история только начиналась.

***

      Эдвард метался по дому, как раненый зверь, по кругу — от камина в гостиной до огромного панорамного окна в столовой, где темнел мокрый лес. Его движения были рваными, резкими, будто тело пыталось вырваться из невидимых пут. Человеком он уже не притворялся, и, если бы кто-то помимо нашей семьи находился рядом, мы бы сдали себя с потрохами.       Воздух вокруг него вибрировал, натянутый до предела, как струна, готовая лопнуть с пронзительным, смертельным звоном. Я чувствовал это всем своим существом, даже без дара Джаспера. Запах жажды. Острый, металлический и липкий. Он витал за ним шлейфом, пропитывая воздух в комнатах, по которым брат пробегал. Это был запах голода, доведенного до точки кипения. Того самого голода, который мы все веками держали на замке, за семью печатями самоконтроля.       Эдвард сжимал и разжимал кулаки, когда его пальцы впивались в деревянную обшивку стены, материал тихонько, жалобно затрещал под сверхчеловеческим давлением. Вот Эсми обрадуется! Я стоял в дверном проёме, наблюдая за его стенаниями. Мускулы на его спине играли под тонкой тканью рубашки, как у пантеры, готовящейся к прыжку. Плохой знак? Очень, очень плохой. И я почти радовался этому.       Такой Эдвард был опаснее любого новорожденного. Потому что этот идиот все еще верил, что держит себя в железных тисках контроля. Он не видел, как его собственная ярость и отвращение к самому себе уже разъедают эти тиски изнутри. Смешно и страшно одновременно. Ха! Три раза ха!       Его взгляд метался, ни на чем не останавливаясь, словно тот был слеп. Братец не видел ни меня, ни комнату. Он видел только её лицо и тысячи способов, которыми убивает ее, а также собственную немощь.       Я стоял, словно камень среди его бушующей ярости, и улыбался про себя. Мой брат превращается в угрозу для всего, что мы строили годами. Угрозу для неё. Особенно для неё. Возможно, это бы решило все наши проблемы. Нет девчонки, нет проблем.       — Что еще за хрень у тебя стряслась? — рявкнул я, перекрывая собой пространство в гостиной.       В голове мелькнула холодная и четкая мысль: если брат сорвется, то хорошо, что я рядом. Он даже не представляет, как быстро я смогу превратить его изящную, ядовитую ярость во что-то бесполезное и сломанное. И это будет не просто быстро. Это будет красиво. Поэзия чистой, подавляющей силы.       Я встал у него на пути, заблокировав маршрут его бессмысленной гонки. Этого обычно хватало. Я был массивнее, тяжелее, крепче сложен для того, чтобы Эдвард со своей скоростью мог со мной тягаться на чистой силе.       — Остынь, — бросил я ему. — Да не напрягайся ты, Эдвард. Право слово. Ну убил бы ты девчонку. Мир бы не перевернулся.       Я сказал это нарочно, грубо и приземленно, чтобы выбить Эдварда из этого высокопарного угара самобичевания.       — Тебе виднее, — прошипел Эдвард в ответ, и в его шипении было столько презрения, что воздух, казалось бы, загорелся, будь мы способны на такое.       Я громко рассмеялся, чтобы этот звук разбил хрупкое стекло его одержимости.       — Пора бы уже тебе усвоить простое правило, брат: пережил и забыл. Как делаю я. Вечность — слишком долгий срок, чтобы всё время ходить с рожей, как на похоронах. Угрызения совести — роскошь для тех, у кого впереди всего ничего.       Эдвард наконец остановился. Его раскалённый взгляд медленно, с трудом, сфокусировался на мне. Это был взгляд хищника, оценивающего другого хищника. Он смотрел на меня так, будто видел те самые тёмные, неудобные мысли, которые я сам лишь мельком признал и тут же в себе похоронил.       — Поэтому ты, — его голос был тихим, холодным и невероятно чётким, — думаешь о ней всю вторую половину дня?       Вопрос повис в воздухе. Эдвард не ждал ответа. Он его уже знал.       — Тебя порадовало бы, — продолжил Эдвард, не моргая, — если бы я решил твою проблему, просто устранив её?       Он прошипел эти слова, и наступила тишина. Его вопрос повис между нами, обнажив всё, что я старался не замечать в самом себе. Да, чёрт возьми. Он попал в самую точку.       В этот момент в гостиную вошли остальные. Карлайл остановился в дверях, его мудрый, вечно спокойный взгляд мгновенно оценил картину: Эдварда, замершего в позе готового к прыжку зверя, и меня, блокирующего ему путь. Элис скользнула вперёд, её огромные золотистые глаза расширились, ловя обрывки только что зародившегося, ещё неясного будущего. Джаспер встал чуть сзади, его лицо исказилось гримасой — он чувствовал нашу ярость, мой внезапный стыд, отчаянную, пожирающую жажду Эдварда. Розали застыла рядом со мной, её рука легла на мою, как будто напоминая, где моё место. Чья я собственность.       Эдвард окинул всех нас одним коротким, пылающим взглядом. В нём было всё: презрение к себе, к нам, к этой хрупкой идиллии, которую его природа грозила разнести в клочья.       — Мне нужно уехать, — выдохнул братец. Голос прозвучал хрипло, будто горло пережимала невидимая рука. — На несколько дней или больше, пока… Пока я не смогу держать себя хоть немного в руках.       «Пока я не убью её или себя», — висело неозвученное продолжение в воздухе.       Карлайл печально кивнул. Он понимал.       — Да, — тихо согласился он. — Это мудро. Езжай на север, Денали помогут тебе.       Элис сделала шаг вперёд.       — Ты вернёшься, — произнесла она с обычной уверенностью. Сестра смотрела не на него, а вдаль, сквозь туман, где будущее переливалось разными оттенками. — Но будь осторожен с решениями.       Её намёк был понятен всем. Решения, принятые в ярости и отчаянии, бывают необратимы.       Эдвард ничего не ответил, просто резко развернулся и исчез. Хлопнула входная дверь. В доме воцарилась тревожная тишина.       Джаспер выдохнул первым. Я это заметил сразу, напряжение в его плечах просело, будто кто-то ослабил невидимый хомут.       — Ужасная сила, — пробормотал про то месиво эмоций, что только что крутилось здесь. — Такой голод… И столько ненависти к самому себе. Мне это знакомо.       Розали наконец убрала руку с моей спины. Ладонь исчезла, но тяжёлый и цепкий взгляд, приковавший меня к месту, остался.       — И что это было, Эммет? — холодно спросила она. — Решил твою проблему? О чем это он?       Вот теперь стало неприятно. В её глазах читалось не только недовольство поведением братца, а что-то острее. Я знал Розали лучше остальных, и в глазах моей жены отчётливо читалась тревога, которой не было раньше.       Я фыркнул и натянул привычную маску беззаботного громилы.       — Да брось, Роуз. Я просто пытался достучаться до него. Ты же видела, он сначала девчонку, а потом себя разорвать был готов. Кто-то должен был его встряхнуть.       — Ты встряхнул больше, чем его, — спокойно сказал Карлайл.       Я посмотрел на него. Такой взгляд у него был всегда, когда он видел дальше, чем мы хотели показывать.       — Мы все услышали твои… гипотетические решения. И её жизнь — не шахматная фигура, Эммет. Она — единственный близкий человек Чарли Свона. Это убило бы и его, — вмешалась Элис.       Чёрт.       Они были правы. Я это знал. Но внутри всё равно клокотало. Злость на Эдварда за слабость. На себя за то, что мысль о простом решении мелькнула слишком легко. И на эту девчонку, Беллу, которая вломилась в нашу отлаженную вечность и перевернула всё вверх дном, даже не понимая, что делает.       — Ладно, — проворчал я, отворачиваясь к окну, где сгущались самые обычные, не философские сумерки. — Всё ясно. Драматик уехал выпускать пар. Семейный вечер, как всегда.       Только ничего не было как всегда.       Эдвард сбежал от собственного демона, который почему-то носил лицо хрупкой человеческой девчонки. А я остался стоять здесь, чувствуя на себе взгляды семьи и странную пустоту, оставшуюся после всего произошедшего.       И где-то в городе, в маленьком доме шерифа, Изабелла Свон, возможно, просто ужинала с отцом, не догадываясь, как одним своим появлением перевернула несколько жизней. А я поймал себя на том, что мысль о ней теперь отравлена не только его жаждой, а тем самым тёмным согласием с самым простым выходом.       «Просто устранить её».       Розали властно взяла меня под руку, возвращая в нашу реальность. Но даже её хватка не могла выдернуть из головы то, что я увидел в глазах Эдварда. Он видел во мне такого же хищника, как и он сам.       И самое мерзкое было то, что в тот миг чертов братец оказался прав.

***

      С отъездом Эдварда в доме Калленов стало тихо. Слишком тихо. Он рванул на север к Денали, в ледяные пустоши, оставив после себя незакрытый вопрос и ощущение, будто в воздухе до сих пор что-то дрожит. По решению Карлайла мы вернулись в школу, играть в нормальных школьников, делая вид, что ничего не случилось. В ту самую нормальность, которой больше не существовало.       Для меня эта игра быстро превратилась в пытку.       Я дал себе слово держаться от девчонки Свон подальше. На ленче садился спиной к её столу. На переменах выбирал маршруты подальше от её шкафчика, классов, где у нее проходили уроки. Черт возьми, я даже выучил ее расписание! В коридорах растворялся в толпе раньше, чем она могла меня заметить. План был простой и надёжный. Пока я её не вижу и не слышу — всё под контролем.       Я — Эммет Каллен, весёлый гигант, опора семьи, верный спутник Розали. А не тот, у кого в голове заводятся тёмные и совершенно лишние мысли.       Но Вселенная, похоже, решила, что это отличная шутка.       Мы врезались друг в друга у дверей библиотеки. Я выходил, она заходила. Последовал мягкий удар, ее короткий вдох, Изабелла сделала шаг назад. Похоже, сталкиваться в неожиданных местах входит у нас в привычку.       — Извини, — буркнула Свон, даже не глядя на меня, и проскользнула внутрь.       А я остался стоять, потому что по спине уже прокатилась знакомая волна того самого тёплого запаха. Лес, дождь, жизнь. Я сознательно не смотрел ей в глаза, боясь утонуть в них, поэтому тщательно отводил свои.       Потом был спортзал. Я просто шёл мимо, чтобы найти тренера, никого не трогал, а девчонка Свон, уворачиваясь от мяча, снова оказалась слишком близко.       — Ой!       Карие глаза на миг встретились с моими. Дьявол! В них не было ни капли страха, только раздражение на собственную неловкость. И внутри дёрнулось что-то неправильное, схватить ее и увезти так далеко насколько это возможно. Подальше от этого городишки, братца с его жаждой, который непременно вернется, и всей моей семейки уродов. Это мне совсем не понравилось.       Но настоящий удар судьбы припасло расписание.       Испанский язык.       Мистер Гофф, даже не подозревая, что делает, рассадил нас для парной работы. И теперь три раза в неделю я был прикован к ней на целый час. К её тихому, сосредоточенному голосу. К тому, как она спотыкается на сложных глаголах. К пальцам, которыми она теребит свои длинные волосы, когда думает. К коротким взглядам из-под тёмных ресниц, когда уверена, что я не замечаю.       Первые уроки я сидел, как бетонная колонна. Отвечал на ее редкие вопросы односложно, смотрел в окно, делал вид, что меня всерьёз волнует спряжение неправильных глаголов. Девочка Свон была напряжена рядом со мной, это чувствовалось. После Эдварда она, наверное, ожидала от любого Каллена странного поведения или отвращения.       А потом что-то сдвинулось в наших отношениях.       Белла спросила про домашнее задание, сомневалась в своём ответе. Я коротко ответил, стараясь избегать длинных диалогов. На следующем уроке она ошиблась вслух, и я, не подумав, поправил её. Она не обиделась, только кивнула и повторила правильно. И в её взгляде мелькнуло что-то новое, вроде благодарности. Я лишь улыбнулся ей в ответ, девчонка улыбнулась в ответ.       И вот это было по-настоящему опасно.       А сегодня она принесла на урок зеленое яблоко и, даже не задумавшись, просто молча протянула мне через проход между партами. Обычный вежливый человеческий жест. Привычка делиться.       — Будешь?       Я замер.       Белла смотрела на меня спокойно, без намёка на флирт, просто ждала моей реакции. В её глазах была лёгкая неуверенность, когда я не потянулся за яблоком.       — Я… не голоден, — пробормотал я.       Глупейшая фраза, но, право, что я мог ей сказать на этот милый жест. Взять чёртово яблоко, даже несмотря на то, что с большим удовольствием полакомился бы ей самой. Свон тут же покраснела и убрала руку.       — Да, конечно. Извини.       — За что? Спасибо, Белла.       Но дело было не в яблоке. После этого ее дурацкого акта щедрости притворяться, будто между нами бетонная стена, стало сложнее.       Когда мистер Гофф дал нам диалог для отработки, я, к своему собственному удивлению, не отвернулся, как делал раньше, и не стал делать вид, что меня это не касается. Я сидел и слушал, как она читает свою роль: спотыкаясь на каждом втором слове, путая времена и ударения, с жутким акцентом, от которого в другое время у меня бы сводило скулы. Но в её голосе не было привычной неуверенности, только упорное, почти упрямое старание сделать всё правильно. Девчонка Свон читала медленно, вдумчиво, каждое слово давалось ей с боем, и от этого становилось ясно, что ей действительно важно не облажаться. И пока класс перешёптывался и кто-то едва сдерживал смешок, я вдруг поймал себя на том, что слушаю её до конца. В тот самый она показалась мне невероятно милой, по-настоящему живой и искренней. Когда пришла моя очередь отвечать, я на секунду замешкался с ответом, залюбовавшись ей. Такое со мной впервые за очень-очень долгое время!       Белла посмотрела на меня и улыбнулась в знак поддержки.       — У тебя хорошо получается, — произнесла она, когда прозвенел звон и все стали собирать вещи с парты. — Испанский — это не мое…       И, чёрт побери, от этих слов что-то ёкнуло внутри. Тёплое, лишнее и запретное.       После урока я уже не срывался с места, будто за мной гнались черти. Мы собирали вещи почти одновременно. Иногда наши взгляды пересекались, я первым отводил глаза, чувствуя себя полным идиотом. Сколько тебе лет, парень? Очнись! Это просто человеческая девочка, да еще и не самая красивая.       Я всё ещё держал дистанцию. Всё ещё напоминал себе, кто я и кто она. И сколько между нами правил, которые нельзя нарушать.       Но каждый совместный урок, каждый случайный взгляд, каждая её неловкая улыбка стирали дистанцию между нами по миллиметру. И постепенно до меня доходило самое паршивое. Я избегал её не потому, что она была угрозой, а потому что рядом с ней каменная скорлупа, в которой я прожил долгие года, начала трескаться. И сквозь эти трещины пробивался свет — тёплый и непривычный. Тот, от которого глаза давно отвыкли.       И который, если дать ему волю, может сжечь всё к чёртовой матери!       Этот дурацкий, тёплый осадок после испанского тащился за мной, как привязанный щенок, даже когда я переступил порог школы. Я пытался стряхнуть его по дороге, как стряхиваю грязь после охоты, но не вышло. Чувство упрямо сидело внутри, тихое и раздражающее. Мне это не нравилось.       Розали ждала возле машины, явно нервничая. Она стояла у капота, красивая до невозможности, выточенная, как произведение искусства, которое лучше не трогать руками. И всё же я сразу понял: буря близко. Она была напряжена, словно собиралась не разговаривать, а добивать лежачего.       — Ты задержался, — сказала Роуз спокойно.       — Испанский, — пожал я плечами и двинулся к водительской двери, делая вид, что всё в порядке. — Мистер Гофф задержал, заставил отрабатывать диалоги.       — Диалоги, — повторила она, смакуя слово, будто оно было ядовитым. — И с кем же, Эммет?       Вот чёрт!       — С партнёршей по заданию, — ответил я и сразу понял, что это была самая тупая формулировка из возможных.       Розали подошла ближе, слишком близко. Я видел её лицо так отчётливо, что мог сосчитать ресницы, заметить едва уловимый излом между бровями, который появлялся только тогда, когда она злилась по-настоящему. Всё было до смешного просто: стоило лишь наклониться, поцеловать её, как я делал сотни раз раньше, и этот разгорающийся конфликт захлебнулся бы, так и не успев стать чем-то большим. Это всегда работало. Поцелуй был универсальным оружием, точкой, в которой любые претензии растворялись в привычной близости.       Но я этого не сделал.       Я стоял, словно пригвождённый к асфальту, и смотрел на неё, как провинившийся школьник, которого поймали с чужой тетрадью. Во мне вдруг не оказалось той привычной лёгкости, с которой я раньше сметал любые сомнения. Рука не поднялась, шаг навстречу показался неправильным, почти нечестным. Будто поцелуй сейчас был бы не примирением, а способом заткнуть ей рот, вместо того чтобы услышать то, что она уже сказала.       И самое паршивое — я понимал, почему.       Где-то глубоко внутри сидело это странное ощущение, оставшееся после урока, и оно не давало мне права делать вид, что всё как прежде. Если бы я поцеловал Розали сейчас, я бы соврал ей. А она ненавидела ложь больше, чем ревность. Я видел это в её глазах: она ждала моего решения.       Молчание растянулось, стало давящим. Розали заметила мою нерешительность, и это задело её сильнее любых слов. В её взгляде мелькнуло холодное, болезненное понимание. Я не сделал шаг навстречу и этим сказал больше, чем мог бы сказать вслух.       Я остался стоять на месте, большой, сильный, бессмертный, и при этом до смешного беспомощный. И в этот момент я понял: конфликт не просто не закончился. Он только начался.       Её пальцы сжали ворот моей рубашки, по коже пробежал холодок.       — Это она, — продолжила Розали, и мы оба понимали, кого она имела в виду. — Она что, висела на тебе после урока?       — Эй, — я выдохнул, стараясь не сорваться. — Ничего такого не было, мы просто сидели рядом. Роуз, детка, ты утрируешь, это не моя прихоть — сесть рядом с ней...       — Рядом, — усмехнулась она. — Забавно. Потому что в последнее время от меня ты отодвигаешься, если я случайно задену тебя ногой под столом, а рядом с ней ты сидишь регулярно. Возвращаешься домой, неся с собой её аромат, и взгляд у тебя вечно виноватый...       Она отступила на шаг, и холод между нами стал почти осязаемым.       — Я сделала тебя тем, кто ты есть, Эммет. Я дала тебе вечность, семью, силу, а она просто человек, который к тому же приносит невероятное количество проблем... Мгновение, которое сотрётся быстрее, чем след на снегу. И ты позволяешь этому мгновению цепляться за тебя?       Я хотел рассмеяться или отшутиться. Сказать, что она накручивает себя, как всегда. Но шутка застряла в горле. Потому что я знал: Розали не ревновала просто так. Она чувствовала трещину, которую появление Беллы Свон поселило между нами. Почему мы вообще позволили этому случиться с нами?       — Да ничего не происходит, Роуз, — сказал я. Голос вышел глухой, будто я сам в это до конца не верил в собственные слова. — Я просто делаю то, что должен. Хожу в эту дурацкую школу, потому что ты хотела нормальную жизнь!       — Отлично. Тогда в следующий раз, когда мистер Гофф снова решит поиграть в диалоги, ты попроси сменить партнёра. Скажешь, что у тебя, не знаю… аллергия. На ее духи или людей! Мне все равно...       Розали отвернулась, и я сразу понял: разговор для неё закончен. Не потому, что она всё сказала, а потому, что решила: дальше говорить бесполезно. Уже уходя, явно не собираясь ехать со мной в одной машине, она бросила через плечо, не оборачиваясь, и каждое слово резануло что-то в моей голове:       — Или я сама поговорю с этой девочкой. Очень спокойно и доходчиво объясню, чем могут закончиться неверно понятые знаки внимания. Особенно от таких, как мы. Уверена, после этого у неё навсегда пропадёт желание отрабатывать с тобой диалоги.       Она ушла.       А я остался стоять посреди парковки, как идиот. Я злился на себя за то, что вообще допустил эту ситуацию. Злился на Розали за её ледяную уверенность, за то, что она, чёрт возьми, была логична и страшно убедительна. И за ту угрозу, которую она даже не пыталась скрыть. Злился на девчонку Свон за то, что она вообще существует.       Я сжал кулаки. Всё внутри требовало движения — пойти и что-нибудь сломать, разнести в щепки стену, хоть что-то. Обычно это помогало. Но я не двинулся с места. Потому что впервые за всю нашу долгую, слишком долгую вечность я почувствовал не просто злость.       Я испугался.       Испугался того, что она действительно может сделать следующий шаг. И ещё сильнее того, что если Роуз подойдёт к Белле. И тогда мне действительно придется встать между ними, даже если я сам до конца не понимаю, зачем и кого выберу в конечном итоге. Это будет точка, после которой уже не помогут ни благодарность, ни долг, ни годы привычки, назад дороги просто не будет.       Я догнал ее на выезде из парковки, привлекая внимание всех собравшихся зевак.       — Роуз, — сказал я, и собственный голос показался мне непривычно тихим для этой комнаты. — Не дури! Давай просто уедем.       Идея пришла простая и грубая, но, если уж честно, по-другому я никогда и не умел.       Она не сразу повернулась. А когда повернулась, её брови медленно поднялись, словно я только что предложил что-то откровенно нелепое.       — Уедем? — переспросила моя жена, растягивая слово, давая мне шанс самому понять, какую чушь я несу.       — Да, — упрямо продолжил я. — Просто сядем в машину и свалим. Куда ты хочешь? Европа. Аляска. Да хоть в какую-нибудь глушь. Эдвард был не так уж и неправ. Сменим обстановку. Пока всё это… — я замялся, не решаясь сказать вслух нужное имя, — …не уляжется. Здесь слишком много напряжения.       Розали сухо рассмеялась, но этот смех прозвучал отчаянней любого крика.       — Ты предлагаешь мне сбежать? — уточнила она.       Она шагнула вперёд, выпрямившись так, что в ней снова появилась та самая королевская осанка, от которой смертные инстинктивно опускали глаза.       — Я не сбегаю, Эммет, — отчеканила она. — Ни от людей, ни от проблем. Я смотрю им в лицо, а если они мешают мне жить, то стираю их в порошок.       — Я не про бегство, — попытался я сгладить углы, но было поздно. Она уже шла на меня, и каждое её слово било точно в цель.       — Нет, это именно бегство. Ты увидел проблему в виде одной бледной, хрупкой девчонки и решил убрать меня подальше, чтобы я не стала неудобной. Чтобы не мешала твоей новой школьной идиллии.       Её глаза вспыхнули холодным, злым светом.       — Ты думаешь, если мы уедем, ты перестанешь о ней думать? — продолжила Розали. — Или надеешься, что я забуду ее запах на твоей одежде?       Она подошла вплотную. Настолько близко, что я чувствовал исходящий от неё холод. Между нами будто выросла невидимая ледяная стена.       — Нет, Эммет. Я никуда не поеду. Мне здесь нравится, тут мой дом.       Её голос был спокойным, в нём не осталось ни намёка на сомнение. Я понял всё сразу. Без иллюзий или самообмана. Моё предложение уехать было последней попыткой найти компромисс, спрятаться от надвигающейся бури. Но Розали не верила в компромиссы. Она верила только в победу.       И, глядя в её непреклонные золотые глаза, я с холодной ясностью осознал: бури не избежать. И совсем скоро мне придётся выбрать сторону в войне, которую я сам ещё даже не начал, но уже умудрился сделать неизбежной.       Я позвал Джаспера на охоту, чтобы отвлечься. Мне не столько хотелось крови, сколько просто сбежать из дома. Оленья кровь, ещё тёплая, на время приглушила внутренний гул. Сделала всё проще, но, как всегда, ненадолго. У ручья мы остановились смыть следы. Вода была ледяной, прозрачной и вместе с кровью уносила остатки охотничьего азарта.       Джаспер, как обычно, не задавал лишних вопросов, не копался у меня в голове, делая поспешные выводы. Его спокойный, слишком понимающий взгляд пробирал до костей. Под ним все мои попытки сделать вид, что всё нормально, рассыпались быстрее, чем гниль под ударом.       — Чёрт возьми, Джас… — вырвалось у меня. Я наклонился и со злостью швырнул в воду камень размером с человеческую голову. Всплеск был глухим и тяжёлым. — У меня в башке полный бардак.       Он кивнул и прислонился к стволу огромной пихты, словно мы говорили о погоде.       — Я чувствую, — сказал он спокойно. — Смятение и стыд. Его больше всего.       Вот за это я его и ненавидел в такие моменты. Джаспер всегда знал наверняка. Называл всё так точно, будто держал мои эмоции в ладонях. С ним не работали ни отговорки, ни грубая сила.       — Розали права, понимаешь? — сказал я, сжимая кулаки. — Во всём. Она дала мне всё, а я… веду себя как щенок, который побежал за первым, кто почесал за ухом. Хотя даже такого не было...       — Это не щенячья радость, — мягко возразил Джаспер. — Между вами взаимный интерес.       — Взаимный интерес… — фыркнул я, но слова зацепили, потому что это было правдой. Я думал не о том, как оттолкнуть Беллу, а о том, как удержать от неё Розали. — Не понимаю, что в ней такого? Почему именно она? Сколько мы видели подобных девчонок, и сколько встретим еще? Она просто человек, Джас. Через мгновение её не станет, а Розали навсегда. Это же очевидно.       — Для разума — да, — согласился он. — Но то, что происходит с тобой, идёт не от разума.       Я замолчал, глядя на воду. Он подошёл слишком близко к истине, от которой хотелось отвернуться.       — Эдвард это почувствовал, — признался я мрачно. — Сказал, что я сам хотел бы «устранить проблему». И, чёрт… на секунду это было правдой. Не потому что я её ненавижу, а потому что это было бы просто, как сломать мешающую ветку.       Джаспер долго молчал, будто разбирал мой внутренний хаос на составляющие.       — Желание устранить угрозу семье естественно, — сказал он наконец. — Как и желание убрать источник внутреннего конфликта. Но дело не в ней, Эммет. Конфликт в тебе. Ты не хочешь её убивать, признайся. Ты хочешь, чтобы всё было иначе. Ты хочешь удержать прошлое, но не можешь отказаться от нее. А так не бывает.       В этот раз он попал точно в цель.       — И что мне делать? — спросил я, и ненавидел себя за то, что в голосе прозвучало отчаяние.       Джаспер оттолкнулся от дерева и подошёл ближе.       — Реши, чего ты хочешь на самом деле, — сказал брат прямо. — Не что правильно и не то, что должен, а чего хочешь именно ты. И будь готов заплатить цену, она будет высокой.Если выберешь Розали — тебе придётся убить в себе всё, что откликается на ту девушку. А если выберешь новое чувство… — он сделал паузу, — тебе придётся разрушить мир, в котором ты жил годами.       Брат положил руку мне на плечо в знак поддержки.       — Делать вид, что ничего не происходит, больше не выйдет. Это гниёт изнутри. Розали это чувствует, и она не из тех, кто будет ждать, пока гниль доберётся до сердца.       Джаспер был прав. Снова.       Мы пошли обратно к машине. Джаспер не дал мне ответа, он сделал хуже, задал правильный вопрос. Чего ты хочешь, Эммет?       Ответа у меня не было.