Медвежий угол

      Мой внедорожник бесшумно подкатил к колонке. И тут же я увидел Беллу и её ржавый пикап. Проклятие! Именно сейчас, когда я дал себе слово держаться подальше. Она возилась с пистолетом, и мне не надо было обладать даром Джаспера, чтобы понять, что от неё волной донеслось раздражение, смешанное с усталостью. Запах Свон был ярче, чем обычно. Свежая кровь, едва уловимая, из ссадины на скуле и руке. Я ощутил, как инстинкты мгновенно напряглись, но годы тренировок взяли верх. В отличие от Джаспера и Эдварда я держал жажду под контролем, по крайней мере в отношении Беллы.       — Белла, — сказал я, заставив голос звучать нормально. — Проблемы с железным конём?       Она вздрогнула, а ее сердце застучало чаще. Свон что-то пробормотала про «преклонный возраст». Я подошёл и положил ладонь на капот её машины. Металл был холодным, а под ним урчал слабый, старый мотор. Ей бы пошла машина пободрее.       Я взял у неё из рук пистолет. Наши пальцы не коснулись друг друга, но я почувствовал исходящее от неё человеческое тепло.       «Нужно просто знать, как к нему подступиться», — сказал я про пикап, но мысленно адресовал это себе. Как подступиться к этой ситуации? Как подступиться к ней? И надо ли вообще?       Я заправлял её машину, а Белла стояла рядом, маленькая и смущённая. Луч солнца блеснул на моей машине, я нахмурился, хотя солнце и было далеко, всегда есть шанс выдать себя. Розали сидела внутри, наблюдая за нами. Я спиной чувствовал ее взгляд. Я заговорил о машинах, о Розали, нарочно ввернул её имя в разговор, чтобы напомнить себе о том, что мне нельзя так заинтересованно пялиться на девчонку Свон. В её огромных карих глазах мелькнуло что-то похожее на ревность. Нет, не может быть. И это… чертовски трогало, задевало за живое.       Потом я снова заметил ссадину. Кровь уже подсохла, но запах всё ещё витал в воздухе.       «Дралась с мебелью?» — в моем голосе невольно проскользнула забота о человеческой девочке, совершенно для меня чужой. Чувство, с которым я только что пытался бороться. Белла фыркнула, и это было так… мило.       «Нужно быть осторожнее», — сказал я уже серьёзно. Потому что это была правда. Она не понимала, насколько хрупка. Насколько всё вокруг неё хрупко, если такие, как я или Эдвард, дадут волю инстинктам.       Мне нужно было уходить сейчас же, пока я не сказал что-нибудь ещё более глупое. Пока Розали не вышла из машины. Я что-то брякнул про испанский и глаголы. Свон улыбнулась. И была такая неуверенная и искренняя улыбка, которая ударила прямо в ту самую точку, которую я думал, что наглухо заморозил лет семьдесят назад.       Я впрыгнул в машину. Розали сидела рядом, не двигаясь, её профиль был высечен из льда.       — Милая сценка, — произнесла она сухо.       Я завёл мотор и выехал, не глядя в зеркало на ржавый пикап, но он все равно стоял у меня перед глазами. И её улыбка. И это дурацкое, неподдельное тепло, которое исходило от неё целых пять минут. Оно грело. После жизни в идеальном, предсказуемом холоде с Розали это тепло было как первый глоток воды после долгой жажды. Запретной, опасной, отравленной воды. Я ехал, стискивая руль. Белла Свон была началом чего-то нового, но я боялся понять, чего именно. Потому что знал: какой бы выбор я ни сделал, он сожжёт мост к моей старой жизни навсегда. И я с ужасом осознавал, что часть меня уже готова к этому пожару.

***

      Буря пришла на следующее утро, на школьной парковке, покрытой льдом. Я стоял рядом с семьёй у «вольво» Эдварда, делая вид, что мы просто готовимся к обычному школьному дню. Эдвард был напряжён как струна, его взгляд метался, выискивая в толпе одну-единственную фигуру. Розали с лёгким презрением наблюдала за суетой смертных. Элис и Джаспер были сами по себе, не замечая никого, кроме друг друга.       И тут я уловил её запах. Нежный, цветочный, с лёгкой горьковатой ноткой чего-то неуловимого. Девчонка Свон стояла у своего ржавого пикапа, вставив в уши наушники, и слегка покачивалась в такт музыке. Время от времени она снимала один наушник и оглядывалась, будто кого-то ждала. Её тёмные глаза скользнули по нашей компании, на миг задержались на мне, и мой взгляд, против воли, зацепился за её. Она быстро опустила глаза, и щёки её покрылись лёгким румянцем.       Розали, стоявшая рядом, тихо хмыкнула:       — Ну что, идём? Или планируешь и дальше любоваться местной фауной?       Она развернулась и пошла к входу в школу, её королевская осанка была вызовом всему этому миру слякоти и суеты. Роуз никогда не сдавалась и никогда не показывала своих настоящих чувств, кроме презрения.       И тут Белла сделала то, чего я никак не мог ожидать. Увидев удаляющуюся спину Розали, девчонка резко сорвалась с места, сделав несколько неуверенных шагов по льду.       — Розали! Эй, подожди!       Розали замедлила шаг и чуть обернулась, изящно изогнув бровь. Всё это длилось мгновение, и в это самое мгновение мир перевернулся.       Дикий, пронзительный визг шин, теряющих сцепление со льдом, и рёв перепуганного мотора. Моя голова повернулась с такой скоростью, что у обычного человека сломалась бы шея. Тёмно-синий фургон Тайлера Кроули, как раненый зверь, сорвался в неконтролируемый занос. Он крутился волчком, а его траектория, просчитанная моим мозгом за миллисекунду, была прямой линией к ржавому пикапу. И к двум фигурам, застывшим перед ним.       Чистый, неразбавленный ужас ударил в меня с двух сторон. В глазах Беллы была горячая волна паники, её сердце готово было вырваться из груди. А Розали была в ужасе от осознания собственной уязвимости в этот миг. Фургон не причинит ей физического вреда, но был огромный шанс выдать себя. Они стояли буквально в паре метров от эпицентра надвигающейся катастрофы. Белла, застывшая с полуоткрытым ртом, глядящая на несущийся на неё металлический ад. Розали была готова уничтожить угрозу и тем самым раскрыть себя на глазах у сотен свидетелей.       Время растянулось, превратившись в вязкую, чудовищно подробную панораму. Я видел всё: каждую искру, высекаемую металлом об лёд, каждый осколок стекла, начинавший свой полёт, каждую морщинку ужаса на лице Тайлера за рулём.       Мои собственные мускулы окаменели. Инстинкт рвался наружу, рёв, приказывающий двигаться, заслонить, спасти. Ноги остались прикованными к месту. Адреналин, который я уже не мог ощущать, выжёг внутри ледяную пустоту.       И тогда рука Розали впилась в рукав Беллы. Резким движением, лишенным какой-либо осторожности, она дёрнула девушку на себя. Белла, лёгкая как пушинка, оторвалась от земли и отлетела назад, прямо в Розали, которая тут же обвила её своим телом, развернувшись спиной к несущемуся хаосу.       Фургон, ревя, пронёсся в сантиметре от спины Розали. Воздушная волна взметнула светлые волосы. Я заметил, как её плечи напряглись, защищая девушку от потока ледяной грязи и осколков. Пикап Беллы сдался с душераздирающим хрустом, приняв основной удар на себя.       Грохот внезапно сменился звенящей, оглушительной тишиной.       Розали медленно разжала объятия. Белла выскользнула из них и опустилась на колени в грязный снег, не в силах удержаться на ногах. Она дрожала, её дыхание было прерывистым и болезненным. Розали же сидела рядом прямая и невредимая. Её тёмное пальто было в грязи, но она выглядела такой же ошеломлённой, как и Свон.       Взгляд моей жены метнулся к изуродованным останкам пикапа, затем вернулся и обратился ко мне.       Запах ударил в нос прежде, чем сознание успело осознать происходящее. Медный, тёплый, густой — запах человеческой крови стоял в ледяном воздухе. Он шёл от смятого фургона, где уже суетились люди, пытаясь вытащить Тайлера Кроули. Этот запах словно ударил меня током, рот наполнился ядом, но годы дисциплины взяли своё. Я смог взять себя в руки, наблюдая, как мускулы на лице Эдварда дёрнулись, а Джаспер инстинктивно сделал шаг назад. Элис тут же повисла на нём.       Но мой взгляд уже был прикован к двум девушкам, стоявшим посреди этого хаоса.       Белла, всё ещё бледная как мел, первой перевела взгляд с развороченного пикапа на Розали. Её глаза, широкие от шока, искали хоть какую-то точку опоры.       — Ты… ты в порядке? — её голос дрогнул, но в нём пробивалась забота о том, кто только что спас её от неминуемой смерти.       Розали не ответила сразу. Она отвернулась от Беллы, так и не решившись встать, и смотрела туда, где Тайлера, окровавленного и стонущего, уже вытаскивали на снег. Её лицо исказила гримаса отвращения к первобытному зову, пробуждающему в нас самые тёмные инстинкты. Неконтролируемую жажду крови. Её ноздри чуть дрогнули, а пальцы сжались так, что, будь она человеком, кости бы хрустнули.       — Не смотри туда, — тихо, но чётко сказала Белла, заметив её взгляд. Она коснулась плеча Роуз, заставив обратить на себя внимание. — Я… я тоже боюсь вида крови. Всё нормально.       Это было так нелепо, перевёрнуто с ног на голову, что во мне что-то ёкнуло. Хрупкая человеческая девушка, только что избежавшая смерти, утешает вампира, борющегося с жаждой крови.       Розали медленно, будто сквозь силу, перевела взгляд на Беллу.       — Нормально, — выдохнула она.       Ее голос был пустым, но в нем чувствовалась железная воля, удерживающая монстра на цепи. Именно в этот момент я подошёл к ним.       — Вы как обе? — спросил я, и мой голос прозвучал неестественно громко в наступившей после шока тишине.       Я протянул руку сначала Розали, она позволила помочь себе встать. Потом повернулся к Белле. Она всё ещё сидела на заиндевевшем асфальте, сгорбившись, и тряслась от холода и адреналина. Когда я протянул руку, девушка на миг замерла, глядя на мою ладонь, как на что-то непонятное и, возможно, опасное. Потом её холодные, дрожащие пальцы осторожно легли на мои.       Меня внутренне передернуло от дикой, живой пульсации крови, стучавшей у неё в висках, которую я слышал слишком отчётливо. Я помог ей подняться, стараясь не выдать внутренней бури.       Белла встала, пошатнулась, и я инстинктивно подхватил её за плечо, чтобы девушка не упала. Через толстую ткань куртки я чувствовал дрожь, бегущую по её телу.       — Всё в порядке, — пробормотала Свон больше для себя, чем для меня, глядя на свой искорёженный пикап. — Это же просто машина.       Но её глаза говорили другое. В них до сих пор отражается вспышка фар и сокрушительный удар. Вся её поза выражала оцепенение, но взгляд выдавал бурю: в нём читалась и ярость от досадной, нелепой потери единственного средства передвижения, и растерянность человека, ещё не сумевшего собрать в голове осколки только что произошедшего.       Я отпустил её плечо и ощутил на себе тяжёлый, внимательный взгляд Розали. Мы стояли в напряжённом треугольнике: Роуз с каменным выражением лица, шокированная Белла, а я разрывался между ними. В воздухе витал запах крови, усиливая горький вкус моего бессилия. Пикап был раздавлен. Но что-то ещё невидимое, но хрупкое, тоже дало трещину в это морозное утро. И я не знал, можно ли это починить.

***

      Общественная больница Форкса — проклятое место, где сконцентрированы все самые сильные человеческие запахи: боль и кровь.       После аварии сюда, под предлогом «контрольного осмотра», привезли их обеих. Беллу, которая всё ещё тряслась от шока. Розали, потому что её категоричный отказ от помощи вызывал у медиков даже больше подозрений, чем очевидные травмы. Хорошо, что сегодня в больнице дежурил Карлайл, и все удалось замять.       Их посадили на пластиковые стулья в коридоре, ожидать врачебного заключения. Белла сидела, съёжившись, вся дрожала мелкой дрожью от шока и того, что смерть пронеслась в сантиметре. Её сердце колотилось неровно, слишком быстро. А рядом моя Розали. Она сидела с видом королевы, низвергнутой в грязь. Её ярость была физически ощутимой. Унижение от того, что её привезли в это место, как какую-то хрупкую смертную, рвало её изнутри. Она смотрела в стену, но каждый мускул в теле был напряжён до предела.       Я смотрел на них двоих, ощущая, как меня разрывает изнутри. Всё во мне требовало встать рядом с Розали, увезти её, защитить от происходящего. Но был и другой зов — незнакомый, пугающе сильный. Он вновь и вновь притягивал мой взгляд к Белле. К тому, как она сцепляла пальцы на коленях, будто пыталась удержать собственное тело от дрожи. Девчонка Свон казалась до невозможности хрупкой. Утренняя авария могла бы сломить кого угодно, но Белла держалась удивительно стойко.       Розали первая нарушила тишину. Её голос, резкий и ледяной, пронзил больничный шум:       — Так чего ты хотела?       Я видел, как вздрогнули плечи Беллы. Розали требовала объяснений и оправданий для хаоса, который теперь неразрывно привязал их друг к другу. Белла медленно подняла голову. Её тёмные, огромные глаза встретились с взглядом Розали, которая тоже повернулась к ней.       — Хотела вернуть тебе платок. Я его постирала.       Вот так просто. Никаких тайных мотивов, никакой борьбы за внимание или территорию. Глупая, человеческая вежливость.       Я увидел, как в глазах Розали на миг промелькнуло нечто, кроме гнева. Недоумение. Она, готовившаяся к битве, получила выстиранный платок. Роуз ожидала заявки на войну, а ей вернули долг. Её идеальное лицо осталось непроницаемым, но я, знавший её много лет, почувствовал сдвиг. Лёгкое, почти неосязаемое смещение почвы под ногами. Её ярость не нашла цели. Она упёрлась в эту дурацкую искренность и потеряла импульс.       Розали снова отвернулась, но на этот раз её взгляд был полон усталости, а не ярости.       — Спасибо, что оттолкнула сегодня, — Белла достала из сумки платок и протянула Розали.       — Не за что, Свон.       Розали видела в Белле угрозу, соперницу, проблему. А Белла видела в ней человека, который помог ей, спас жизнь. Я стоял, ощущая, как в моей груди что-то странное и теплое пытается вырваться наружу.       Я смотрел на дрожащую девушку, сжимавшую в руке чистый лоскуток ткани, и на свою вечную, прекрасную спутницу. Белла, сама того не осознавая, обезоружила Розали неожиданным способом — своей порядочностью. И теперь поле битвы было пустым, а война отложена, но ненадолго. Потому что недоумение рано или поздно снова сменится гневом. А я останусь посередине, разрываясь между долгом к одной и этой новой, тёплой и опасной жалостью к другой.       — Ты как? — Белла почти не шевелила губами, уставившись в потрескавшийся линолеум. — Ты была ближе к эпицентру. Тебя могло задеть осколками.       Я видел, как напряглась челюсть Розали. Её пальцы, лежавшие на коленях, слегка сжали ткань платка, который отдала Белла, но это был единственный признак жизни. Она медленно перевела ледяной взгляд на девчонку Свон.       — Со мной всё отлично, — её голос был ровным, сухим и таким же стерильным, как воздух вокруг. — А ты?       Белла подняла голову:       — Умер только мой пикап. Мне он нравился. Думаю, Тайлеру повезло меньше, чем нам.       — Глупый мальчишка, хорошо, что жив остался, — фыркнула Роуз. Я положил руку ей на плечо, и та ее сжала. Белла, заметив это, грустно улыбнулась. Ситуация не могла стать еще хуже. Белла могла бы быть мертва, а Розали выдала бы всех нас.       Я уловил его приближение ещё до того, как он появился в конце коридора. Лёгкий, бесшумный шаг, знакомый до боли. Эдвард. Братца тут только не хватало. Его глаза были прикованы к одной точке. К Белле.       Она сидела на своём стуле и не замечала его. Зато я видел. Видел, как он подходит, как его тень падает на неё. Видел, как девчонка Свон вздрогнула и подняла голову. Голос Эдварда был на удивление мягким, но в то же время чуть напряжённым. На черта братец сюда припёрся, если едва мог контролировать свою жажду в присутствии Беллы?! Этот идиот искушал себя каждый день, вместо того чтобы держаться подальше.       — Всё в порядке? — спросил Эдвард, обращаясь ни то к Белле, ни то к Розали.       Белла что-то пробормотала в ответ, Роуз кивнула. Свон подняла глаза на Эдварда, и ее щеки стали пунцовыми от смущения под его непроницаемым взглядом. Её человеческий запах слегка изменился, приобрёл сладковатую нотку смущения.       И в этот момент во мне что-то сорвалось с цепи.       Это был чистый, первобытный порыв, ударивший в самое сердце с такой силой, что у меня едва не вырвался низкий рык. Челюсти сжались так, что, казалось, гранит мог бы треснуть. Кулаки сами собой сжались, и я почувствовал, как холодный металл водопроводной колонны, к которой я прижимался, тихо застонал под моей ладонью, деформируясь от давления.       Ревность.       Слово всплыло в сознании, обжигающее и чужое. Я не ревновал. Я не мог ревновать. Розали была моей навсегда. Это было словно закон, высеченный в камне. Как понять это странное, тёмное, почти звериное чувство собственности, которое возникло не к той, кому я принадлежал, а к случайной девушке? Которая сейчас смотрела на моего брата, и в её взгляде не было прежнего ужаса.       Эдвард стоял слишком близко к ней. И это раздражало.       Я видел, как он склонил голову, что-то рассказывая ей. В ушах звенело так, что я не мог разобрать слов, не помогал даже острый вампирский слух. Видел, как тень улыбки тронула его губы, как Белла ответила на улыбку. И внутри меня всё горело холодным, яростным пламенем. Я хотел встать между ними. Отшвырнуть его. Заслонить её собой. Заявить права, о которых даже не смел думать.       Но я не двинулся с места, стоял словно статуя, сотканная из ярости. Потому что рядом была Розали. Потому что один неверный шаг, один признак этой новой, позорной слабости, и всё рухнет. Я не хотел причинить Розали боль.       Эдвард, который явно читал мои мысли, наконец кивнул и отошёл. Белла снова опустила голову, но её щёки по-прежнему были окрашены слабым румянцем.       А я остался стоять с разрывающимся от нового, отвратительного чувства сердцем, которого у меня не было. Я ревновал к Эдварду человеческую девушку. Осознание этого было страшнее любого боя или физической угрозы. Потому что битва была внутри меня, я уже проигрывал её, даже не успев понять правила. Камень дал трещину, и в неё пробился ядовитый, опасный росток ревности.

***

      Мы первые вернулись домой после случившегося. Беллу забрал ее отец, кажется, она тоже была рада сбежать из больничных стен. Эдвард и Элис с Джаспером вернулись в школу. Эсми тоже не было дома, наверное, зачем-то поехала в город. Пустые комнаты звенели от этого непривычного безмолвия.       Я остановился в дверях гостиной. Роуз сидела на краю дивана, не двигаясь, в её позе не было ни изящной небрежности, к которой я привык. Она была просто застывшей. Смотрела в пространство перед собой, не обращая на меня внимания, словно что-то прокручивала в своей голове.       «Непривычно задумчивой» — это было слабо сказано. Я давно не видел ее такой, возможно, в самом начале, когда человеческие воспоминания были еще свежи. Сегодня в ней не было привычной холодности, отточенной годами. Вместо этого она выглядела странно уязвимой. Казалось, утренний эмоциональный удар временно отключил все её защитные механизмы, и теперь она просто существовала, пытаясь осознать произошедшее.       Я присел возле ее ног, накрыв узкую ладонь своей. Роуз внезапно очнулась и взглянула на меня. В золотистых глазах пылал знакомый огонь. Её пальцы вцепились в мой свитер, тут же порвав его, но это нас обоих мало волновало. Потому что я тут же вовлёк ее в жадный поцелуй, помогая избавиться от остатков свитера. Её прикосновения были настойчивыми и очень сильно напоминали бегство от собственной уязвимости с помощью секса. Мы с ней уже когда-то проходили это всё. Розали не нужен был сейчас секс как таковой, и я должен был остановиться, но почему-то не делал этого.       Потому что я также пытался заглушить внутренний гул ярости и ревности. Хотел раствориться в этой механической близости. Забыться. Мы схлестнулись не в любви, а в своеобразном поединке на взаимное уничтожение. Одежда грубо слетела на пол, кожа стала полем боя, сбивчивое ненужное дыхание — барабанной дробью, заглушающей всё остальное.       Но когда её губы коснулись моего обнаженного плеча, а мои руки обхватили её тонкую талию, что-то внутри дрогнуло и… отключилось. Образ всплыл сам собой, навязчивый и ясный: не ослепительная красота моей жены, а тёмные, испуганные глаза, смотрящие из-под прядей мокрых от дождя волос, смущённое тепло дрожащих пальцев на моей ладони. Дьявол, да что со мной такое! Проклятая девчонка Свон никак не выходила из моей головы!       Я попытался отогнать образ, сильнее впиваясь губами в её кожу, но это было как пытаться вычерпать океан ладонями. И Розали почувствовала это. Она всегда чувствовала всё, что касалось нас с ней.       Роуз отстранилась слишком резко, оставив меня в недоумении. Её золотые глаза, обычно пылавшие страстью, сейчас смотрели на меня с пронзительной, ледяной ясностью.       — Ты не здесь, — прошипела она. — Твоё тело здесь. А ты — нет. Ты с ней.       Удар был настолько точным и неожиданным, что я на секунду остолбенел. Потом ярость, копившаяся весь день, хлынула наружу, горячая и слепая.       — Что?! — мой голос прозвучал хрипло, слишком громко для этой комнаты. — Ты сошла с ума, Розали! Из-за этой… этой девчонки? Мне нет до неё никакого дела!       Я почти кричал, пытаясь заглушить самого себя. Потому что в глубине души знал, что она права. И это было невыносимым.       Роуз осталась невозмутимой, её губы тронула холодная, безрадостная усмешка.       — Отрицай сколько хочешь. Но факты — вещь упрямая. Элис видела…       Слова повисли в воздухе, Роуз тут же пожалела о сказанном. Потому что я озадаченно смотрел на нее. Элис видела. Какого тут происходит? Нашу судьбу уже предопределила какая-то картинка в голове сестры. Будто у меня не было выбора. Будто мои чувства ничего не значили.       — Мои решения, — зарычал я, мой голос гремел, сотрясая стёкла в оконных рамах, — не зависят от глупых видений Элис!       Я больше не мог здесь находиться. Не мог дышать этим воздухом, пропитанным её ревностью, враньём и призраком будущего, которое они для меня уже нарисовали. Я развернулся и рванулся к двери, не глядя на оставленную жену, не думая ни о чём, кроме необходимости бежать.       Моя рука, не соразмеряя силу, ударила по массивной дубовой входной двери. Раздался оглушительный треск сокрушительного хруста древесины. Петли взвыли и оторвались, тяжёлое полотно двери, сорвавшись, с грохотом рухнуло в коридор, подняв облако пыли.       Я переступил через него, не оглядываясь.       — И не зависят от тебя! — бросил я в ледяную тишину, оставшуюся за спиной.       И ушёл. Оставив за собой разрушенную дверь, разбитые аргументы и, казалось, незыблемую уверенность в том, кто я и где моё место. Теперь у меня не было ни того, ни другого.       В ушах всё ещё гудел тот оглушительный треск, с которым падала дверь. Руль под пальцами скрипел, я не заметил, как слишком сильно сжал его, выворачивая с места. Дорога под колёсами «Хаммера» стелилась чёрной лентой, я давил на газ, будто мог оставить позади не только дом, но и самого себя. Голова раскалывалась от какофонии: ледяной голос Розали, её взгляд, слова об Элис, тёмные глаза, которые не должны были там быть, в нашей спальне.       Мои решения не зависят от видений Элис.       Но они зависели. В этом был самый мерзкий, проклятый парадокс. Я мчался, чтобы доказать, что у меня есть выбор, а сам, как марионетка, рвался именно туда, куда, возможно, уже было указано в каком-то проклятом видении.       Машина с рёвом взметнула гравий на тихой улице Форкса и резко остановилась перед скромным домом Свон. Свет на крыльце горел. Я не понимал, что творю, не задумывался о своих действиях. Подчиняясь слепому, бурному порыву, выскочил из машины, наспех натянув чистую футболку, которую всегда держал в багажнике, чтобы переодеться после охоты. Мой полуголый вид в мороз явно не впечатлил бы людей. В несколько тяжёлых шагов я оказался у её крыльца.       Дверь приоткрылась прежде, чем я успел подняться на ступеньки. Белла стояла в проёме в просторном свитере, спутанные длинные волосы падали на плечи. На лице девчонки застыло чистое, неподдельное изумление.       — Эммет? — тихий чуть хрипловатый голос прорезал вечернюю тишину. — Что… Что случилось? Ты в порядке?       Её тревога была такой искренней. В ней не было скрытых мотивов, холодного расчёта или вековых интриг. Я не ответил. Слова были бессмысленны. Шаги сблизили нас за мгновение. Я видел, как её глаза расширились, в них мелькнуло что-то среднее между испугом и безмолвным вопросом. Мои руки сами поднялись, довольно грубо схватив её за плечи, не оставляя времени на отступление или раздумье.       И тогда я поцеловал её.       Это не был нежный поцелуй. Поцелуй-манифест. Поцелуй-протест. В нём была вся моя ярость на Розали, на Элис, на предопределённость, на самого себя. В нём была попытка стереть с губ привкус лжи и холодной страсти. В этом поцелуе я искал не её саму, а подтверждение, что могу желать чего-то и делать выбор.       Её губы под моими были мягкими, тёплыми, совершенно неподвижными от шока. Белла не оттолкнула меня сразу, и эта секунда растерянности показалась вечностью. Потом её ладони слабо упёрлись мне в грудь, и я оторвался, задыхаясь, хотя дышать мне не нужно было.       Мы стояли так близко, что почти касались лбами. Её дыхание сбилось, а огромные тёмные глаза, полные хаоса, смотрели на меня с удивлением, шоком и зарождающимся страхом. На её губах отпечаталось моё отчаяние.       И только сейчас, глядя на это лицо, искажённое смятением, до меня стало медленно доходить, что я натворил. Я не обрёл свободу, а лишь затянул в наш бесконечный, проклятый круг ещё одну душу. Хрупкую, человеческую, ничего о нас не знающую.       Волна стыда и осознания накрыла с головой, заглушив ярость. Я отступил на шаг, потом ещё один.       — Прости, — хрипло выдохнул я. Слово было мелким, жалким, ничего не искупающим. — Мне… не надо было этого делать.       Я резко развернулся и почти бегом направился к машине, стараясь контролировать скорость. Белла осталась одна на освещённом крыльце — растерянная и испуганная, прижимая палец к губам, на которых ещё горел непрошенный поцелуй.       И тут девчонка Свон снова удивила меня. Она кинулась за мной следом. На удивление, Белле удалось догнать меня быстрее, чем я успел спрятаться в машине. Её пальцы впились в мою руку с неожиданной силой для такого хрупкого создания. Я изумленно смотрел на маленькую ладонь на своей руке.       — Стой! Эммет, подожди! — её голос сорвался, в нём не было гнева, только смятение.       Я обернулся, не отрывая её руки от себя. Белла стояла так близко, что я видел каждую ресницу, дрожь на губах. Её огромные глаза искали ответы на невысказанные вопросы.       — Ты не можешь просто… сделать это и уехать, — прошептала она. Её дыхание касалось моей кожи. — Что… что это было? Что случилось? Ты замёрз, пойдём в дом. Почему ты разгуливаешь в одной футболке в мороз?       Тишина вокруг нас сгустилась, нарушаемая только отдалённым воем ветра в соснах. Я смотрел на неё и видел отражение собственного хаоса. Ярость во мне схлынула, оставив после себя тяжелую пустоту. Что я мог ответить? Что это был бунт против предопределённости? Что я использовал её как живое оружие в войне с собственной женой? Что я сам не понимал, что творю?       Под её заботливым взглядом рухнула последняя преграда моего сопротивления. Я не мог снова сбежать. Неловко накрыл её руку своей ладонью, ощущая под пальцами тонкие кости, быстрый пульс, бьющийся у поверхности кожи.       — Хорошо, — хрипло сказал я, и это прозвучало как признание поражения. — Я… я всё объясню.       Это была ложь. Я не мог объяснить и половины, но нужно было хотя бы попытаться. Для неё. И для себя, чтобы понять, во что я вляпался.       Теплый воздух в маленькой кухне пропах чаем и старым деревом. Я сидел за столом, сжимая в руках кружку. Жар от неё был приятным, но не мог растопить холод внутри.       — Эммет, — начала осторожно Белла. Она сидела напротив, даже не притронувшись к своей чашке. — Ты меня пугаешь. Говори. Что произошло?       Я уставился в янтарную жидкость. Слова, которые я готовил в уме, понимая, что она непременно потребует ответов, вдруг рассыпались в прах.       — Она ревнует, — сорвалось у меня с губ, прежде чем я подумал, о чем говорю. — Розали ревнует меня к тебе. Мы поссорились.       Глаза Беллы расширились от абсолютного непонимания, как будто я неожиданно перешел на русский или японский.       — Что? — прошептала она. — Это… Эммет, это безумие. Мы с тобой… Мы же едва знакомы. Почему?.. Откуда вообще может взяться мысль, что между мной и тобой что-то есть… — Белла запнулась, подбирая нужные слова. — Розали очень красивая, и вы очень красивая пара… А я…       — Ты тоже очень красивая, — перебил я поток ее самоуничижения.       Правда, горькая и невозможная, жгла язык: «У моей сестры видения будущего, и в одном из них наши с тобой пути пересеклись. Мы не люди, Белла, и тебе следовало сейчас бежать от меня не оглядываясь. В моём мире всё решают инстинкты и древние связи, а ты ворвалась и перевернула всё с ног на голову».       Но я не мог сказать ничего из этого.       — О чём ты говоришь? — Моя собеседница снова покраснела.       Как объяснить, что в моём мире, где время течёт иначе, случайная встреча может перевернуть целую вечность? Как описать ту навязчивую ясность, с которой я помнил каждый её взгляд, каждый оттенок ее эмоций и сладкий цветочный аромат?       — Это сложно объяснить, — Я провёл рукой по лицу, чувствуя усталость от всех своих прожитых лет. — Ты мне действительно нравишься, Белла Свон.       Белла молчала, переваривая это. Её взгляд скользнул по моим плечам, по тому, как напряжены мышцы под футболкой. Девушка медленно потянулась к своей чашке, наконец взяла её в руки и сделала один большой глоток, словно мучилась от жажды.       — И что теперь? — спросила она тихо. — Это не правильно, мы друг друга почти не знаем. Ты должен был сказать Розали, что её ревность беспочвенна! Что между нами ничего нет и не будет!       Я встретился с её взглядом. Вопрос висел в воздухе, и от ответа на него всё зависело. Честный ответ был бы предательством по отношению к Розали и всему, что у нас было за эти годы. Но ложь… Ложь казалась сейчас таким же предательством, только по отношению к себе.       — Я сказал ей, — начал я с трудом, — что мои решения не зависят от её подозрений.       Девушка сделала еще глоток чая, потом поставила чашку на стол. Горький смешок вырвался у меня из груди.       — И что ты будешь делать?       — Не знаю, — признался я, и это была чистая правда. — Я просто… Не могу вернуться туда прямо сейчас.       Мы замолчали. В комнате тикали часы, за окном падал снег. Напротив сидела хрупкая девушка с кружкой чая. Она была единственной реальной и устойчивой точкой в этом пространстве. Осознание этого момента оказалось самым пугающе ясным за весь вечер.       — Ты можешь остаться, — тихо сказала Белла, словно прочитав мои мысли. — Пока… Пока не решишь, что делать. Чарли вернётся только утром. Я постелю на диване.       Предложение повисло в воздухе. Остаться в этом маленьком, уютном доме, где всё пахло человеком. Глупышка сама не понимала, что и кому предлагала. Это было и соблазном, и ловушкой одновременно.       — Я не должен, — пробормотал я, но не двинулся с места.       — Почему? — Её вопрос снова был простым и прямым. — Ты боишься, что это докажет её правоту? Ты в одной футболке, а на улице мороз.       Я резко поднял на неё взгляд и понял, что окончательно пропал.       — Я боюсь, — сказал я, намеренно растягивая слова, — что совершаю ошибку, которую уже не смогу исправить.       — Ошибку, сидя здесь со мной за чашкой чая? — В её голосе прозвучала слабая тень иронии. — Давай просто забудем про этот нелепый поцелуй.       — Забыть, — повторил я, и это слово прозвучало горько и неправдоподобно. Мои пальцы сжали кружку, и я услышал едва уловимый скрип керамики. Пришлось ослабить хватку. Я никогда ничего не забывал, так был устроен мозг вампира.       — Почему нет? — Она нахмурилась. — Люди иногда совершают глупости, когда расстроены. Мы можем сделать вид, что ничего не было.       В её логике была чудовищная, спасительная простота. Я так отчаянно хотел в неё поверить.       — Потому что я не просто «расстроен», — выдохнул я, отворачиваясь к тёмному окну. В стекле отразилась нелепая картина: здоровенный я, ссутулившийся на слишком маленьком стуле, и Белла — маленькая, почти невесомая, напротив. — Это не та фигня, из-за которой ругаются нормальные люди. Не ссора из-за денег или из-за грязной посуды, Белла. Что-то глубже. С Розали с самого первого дня было сложно, она слишком много пережила и потеряла. Иногда я не понимал как с ней говорить и как подступится. Сейчас то, что связывало нас вместе стало трещать по швам…              — Вы давно вместе? — осторожно спросила Белла.       — Почти с самого начала, после того как Карлайл… После того как меня усыновили, Каллены. Розали сама выбрала меня, сам не знаю почему.       Я рискнул взглянуть на неё. Её брови были слегка сведены, губы тронуты сосредоточенностью. Белла разгадывала загадку под названием «Эммет Каллен».       — Значит, дело не в самом поцелуе, — медленно сказала она. — Дело в том, что он стал возможен.       Она формулировала это так ясно, что у меня перехватило дыхание. Белла Свон видела меня насквозь без всякой магии и прочей ерунды.       — Да, — прошептал я. — Именно так. Я не мог представить, что целую кого-то еще кроме нее пока не встретил тебя. Половина меня там, с ней. А другая половина… — я запнулся, — …другая половина просто хочет сидеть здесь с тобой.       — Я… Диван, — вдруг сказала Белла, вставая. Её движение было решительным, как будто она принимала некое важное решение. — Принесу тебе одеяло и подушку.       — Белла, я серьёзно. Мне нельзя оставаться. Как всё это будет выглядеть в глазах твоих соседей? — нашел я самый веский правдоподобный аргумент, который вообще мог быть. — Моя машина стоит под твоими окнами. Ты меня совсем не знаешь…       — А мне нельзя оставлять тебя ночевать в машине, когда на улице минус пять, а на тебе одна футболка, — она бросила на меня твёрдый взгляд, в котором вдруг проглянуло что-то от её отца-шерифа. — Это уже не про семейные драмы и разбитые сердца. Это про элементарную человечность. Переночуешь, утром уедешь. Всё.       Она вышла из кухни, оставив меня одного с моими мыслями и почти остывшим чаем. Я слушал, как её шаги стихают наверху, как шуршат шкафы. Человечность. Какое ироничное слово. Оно обожгло.       Белла вернулась с подушкой и одеялом в руках. Я молча последовал за ней в гостиную, и каждый шаг отдавался в моей голове тяжёлым, неумолимым укором.       «Какая же ты глупая маленькая девочка», — стучала мысль в такт скрипу ступенек под её ногами. — «Какая слепая. Ты впускаешь в дом хищника. Стелишь постель для существа, которое может разорвать тебя на куски быстрее, чем ты успеешь вздохнуть. Ты предлагаешь чай и сочувствие тому, чьё сердце не бьётся, и тому, кто с удовольствием вместо чая отведал твою кровь. Ты играешь в гостеприимство с монстром, Белла, и даже не подозреваешь об этом».       Я должен был уйти. Должен был развернуться и выбежать отсюда, не оглядываясь, пока моё присутствие не принесло в этот дом настоящую беду. Но я шёл за ней, принимая одеяло из её рук, и это молчаливое согласие чувствовалось как самое чудовищное предательство из всех возможных. Мне не стоило сюда приходить. А теперь, оставаясь, я делал всё в тысячу раз хуже. Я подписывал себе приговор, что в случае чего, виноват буду только я. Белла Свон вела себя как Красная Шапочка, любезно расстилающая постель для Волка, и от этого понимания у меня сводило челюсти. Оставалось только ложиться на этот диван и пытаться не думать о том, что я принес в её дом.       — Спасибо, — сказал я, когда всё было готово.       — В ванной есть чистое полотенце, если что, — Белла стояла, слегка теребя край собственного свитера, и выглядела очень юной и уставшей. — Спокойной ночи, Эммет.       — Спокойной ночи, Белла.       Она погасила свет в гостиной и ушла наверх, а я остался один в темноте, слушая, как в старом доме скрипят балки, как за стеной тикают часы, как где-то наверху слышны её тихие шаги. Я прилёг на диван, который был коротковат для меня, и уставился в потолок.       Забыть? Нет. Это было невозможно. Потому что в этой тишине я чувствовал её присутствие. В этом доме всё было пропитано её ароматом. Я закрыл глаза. Где-то там Розали, наверное, уже всё знала наверняка. Эдвард, возможно, слышал ее мысли, Элис уже видела эту кухню, этот диван и эту ночь. И, наверное, видела то, что будет утром.       Мысли больше не принесли ярости. Только глухую, всепоглощающую усталость, которую я не чувствовал уже очень давно. Снаружи завыл ветер, предвещая метель. А я лежал на чужом диване и впервые за всю свою долгую жизнь чувствовал себя по-настоящему, пронзительно одиноким. Но странным образом в этом одиночестве была какая-то горькая свобода.       Дыхание Беллы наверху выравнилось, она, утомлённая тяжёлым днём, наконец уснула. Мне хотелось подняться наверх и взглянуть на неё, но я не стал. Это было слишком.       Через время, стараясь не разбудить хозяйку, я сложил белье и вышел в ночь, не оглядываясь. Садясь в машину, бросил последний взгляд на окно ее спальни. Уезжал, понимая, что оставляю здесь нечто очень важное. И теперь, независимо от того, вернусь я или нет, буду обречён тянуться к этому месту. Как компас, стрелку которого вдруг развернуло к новой, неизведанной точке.