Медвежий угол

      Сегодня Эдварда не было в школе. Его стул на биологии был пуст, и это принесло нежданное облегчение, но в то же время во мне что-то настойчиво говорило о том, что отсутствие младшего Каллена как-то связано со мной. Возможно, это из-за того, как он смотрел на меня вчера, будто я была чем-то ядовитым, от чего нужно держаться подальше. Эта мысль грызла меня весь день, неприятным комом под ложечкой.       А потом я буквально снова наткнулась на Эммета Каллена возле входа в библиотеку. Я отшатнулась, уже готовясь к очередной порции ледяного презрения, вроде того, что исходило от его брата. Но Эммет посмотрел на меня тёплыми карими глазами, в них читалось лишь лёгкое удивление и любопытство.       — Извини, — только и смогла пробубнить я, проскользнув мимо него, чувствуя, как щеки предательски начали пылать.       Вся тревога из-за Эдварда и все мысли о нем мгновенно пропали, смытые волной абсолютной неловкости и странного, щемящего интереса. Почему они такие разные? Почему один готов разнести всё в щепки от одного моего присутствия, а другой стоит и просто смотрит на меня? Странно смотрит. Оба брата Каллена странно смотрели на меня, только совершенно по-разному.       На физкультуре всё пошло опять наперекосяк. Мяч летел прямо мне в лицо, я отшатнулась и снова врезалась в него. В Эммета Каллена, конечно. Он стоял у меня на пути, словно гора. Его вообще не должно быть в зале, физкультура у старших классов в другое время.       «Ой!» — вырвалось у меня, когда я в очередной раз поймала его взгляд всего на секунду. Эммет лишь слегка кивнул, давая понять, что всё в порядке, и пошёл дальше. У меня внутри всё перевернулось.       А потом был испанский. Наказание какое-то. Меня посадили, естественно, с Эмметом Калленом. Первые уроки я готова была провалиться сквозь землю. Он сидел, как изваяние, холодный и молчаливый, глядя куда-то в окно. Я боялась лишний раз вздохнуть. После Эдварда ждала от любого из них только отвращения.       Но потом всё начало меняться. Я решилась спросить его о задании, потому что не понимала половину из того, что говорит учитель. Эммет ответил коротко и по делу. Однажды я ошиблась вслух, а он меня исправил. Я кивнула, повторила правильно, и Эммет едва заметно улыбнулся. Это было так неожиданно, что я невольно улыбнулась в ответ.       А в тот день я совершила глупость. Принесла яблоко со столовой. Было неудобно есть при нем в одиночку, и, не думая, я протянула ему. Эммет замер, а потом посмотрел на меня так странно, с каким-то замешательством.       «Я… не голоден», — пробормотал Каллен, а мне захотелось провалиться сквозь землю. Ну что за дура!       Я тут же покраснела до корней волос, убрала руку, чувствуя себя идиоткой, и извинилась.       «За что? Спасибо, Белла», — сказал парень в ответ.       Стена между нами после этого стала не такой железобетонной, а скорее стеклянной, почти прозрачной. На следующем задании, когда мы читали диалог по ролям, я видела, что Эммет внимательно слушает меня. Когда я перестала запинаться на каждом втором слове, Эммет наклонился и одобрительно заметил, что мой испанский стал несколько лучше. Хотя, кажется, он несколько польстил мне.       После урока мы выходили почти одновременно. Иногда наши взгляды пересекались, словно мы по очереди наблюдали друг за другом. Он всегда отводил глаза первым. Было в этом что-то неуверенное. Я не понимала что. Эммет — исполин, которого все боялись, который смеялся так, что дрожали стёкла… Почему он вёл себя со мной так, будто боялся меня? Или не боялся, а стеснялся?       Что-то шло не так. Вернее, не так, как я ожидала.       Я не должна была думать о нём.       Это правило я написала себе в мозгу жирными чёрными буквами. Эммет Каллен несвободен. У него есть Розали, самая ослепительная красавица, которую я только встречала, и которая смотрит на него так, будто он её личное достояние. Они пара. Я видела, как они держались за руки при выходе из школы.       Я не должна думать о том, как на уроках Эммет иногда кажется отсутствующим, будто его мысли где-то далеко, но когда он смотрит на меня по-настоящему, в его карих глазах столько тепла, что от этого становится не по себе. Или о том, как его громовой, заразительный смех в столовой резко контрастирует с тихим, сосредоточенным голосом, которым он может объяснить сложное правило на испанском. И уж точно не о том, как уверенно и бережно Эммет меня подхватил, когда я чуть не упала.       Это всё запретные мысли. Ядовитые. Они не ведут ни к чему хорошему. Только к стыду и неловкости, к моему полному социальному краху в этой школе, где я и так вечная новенькая.       Но мозг — предательский орган. Он не слушается правил.       Я пыталась сосредоточиться на тригонометрии, а в тетради между формулами проступал контур его улыбки. Я слушала Джессику, болтающую о мальчиках, когда вдруг ловила себя на том, что ищу в толпе его высокую фигуру. Я смотрела на мокрый лес за окном, и в голове крутились глупые, наивные мысли: ходит ли он туда? Что думает, глядя на эти вековые деревья?       И тогда я злилась на себя сильнее, чем когда-либо. Я запрещала, приказывала и умоляла себя остановиться.       «Он с Розали. Они вместе. Ты никто. Чужая. Просто остановись, Белла».       Но сердце ещё больший предатель, чем мозг. Оно не понимает слов «должна» и «нельзя». Оно просто глупо и настойчиво бьётся чаще, когда Эммет случайно появляется в другом конце коридора. Оно сжимается странной, сладкой и горькой одновременно тоской, когда он, поймав мой взгляд, первым его отводит, будто пойманный на чём-то.       Я зажмурилась, пытаясь стереть его образ. Но он упрямо возвращался, более чёткий и запретный.       Это битва, которую я проигрывала с каждым днём. Разум твердил об опасности и неловкости ситуации, но упрямая часть меня шептала: «Что, если бы он смотрел на меня так же, как на Розали?» Непреодолимое чувство, терзающее мое сердце, зародилось с одного случайного взгляда в школьной столовой. И теперь я не знаю, как с ним справиться.       Поэтому я набросилась на домашние дела с отчаянной, почти воинственной решимостью. Мой план был прост: если руки заняты, голова должна отключиться.       Сначала была кухня. Я вымыла все тарелки, оставшиеся от ужина с Чарли, хотя их было всего две. Мыла долго и тщательно, до хруста, сосредоточившись на ощущении горячей воды на коже и запахе лимонного средства. Потом вытерла насухо каждую ложку и вилку, разложила их по ящикам с безупречной аккуратностью. Я драила раковину, пока хромированная поверхность не стала ослепительной. Только не думать.       Потом я перешла к своей комнате. Перетряхнула все вещи в шкафу, хотя переехала всего пару недель назад. Сложила футболки в стопки по цветам, рассортировала носки по парам. Погладила джинсы и постельное белье, хотя никогда не делала это прежде.       Затем я спустилась вниз и навела порядок в гостиной, аккуратно сложив газеты Чарли, поправив подушки на диване, смахнув невидимые пылинки с полок. Я ловила себя на том, что иногда замирала с тряпкой в руке и смотрела в одну точку на ковре. И тут же с новой яростью принималась тереть невидимые пятна.       Пик этой бессмысленной активности пришёлся на готовку. Я решила испечь печенье, хотя никто не просил. Замесила тесто с таким усердием, будто от этого зависела моя жизнь. Стучала мисками, грохотала противнями, пытаясь заглушить запретные мысли. Сладкий, уютный запах ванили и шоколада должен был успокоить, но когда я вынула первый противень и увидела ровные ряды идеальных круглых печений, меня внезапно осенило: Эммет наверняка любит сладкое.       Я отшатнулась от духовки, будто обожглась. Нет. Нет-нет-нет.       Схватив первую попавшуюся книгу Чарли с полки, уселась в кресло, уставившись в страницы. Слова прыгали перед глазами, не складываясь в смысл. Я читала одно и то же предложение пять раз подряд, а в голове звучал другой голос, низкий и тёплый: «Спасибо, Белла».       В отчаянии я взялась складывать чистое белье. Методично, словно в трансе, я складывала стопки чистых вещей. Это занятие было почти медитативным. Вдруг я взяла в руки одну из своих темных футболок и остановилась. Вспомнила, как он стоял так близко у входа в библиотеку. Какой на нём был свитер? Серый? Тёмно-синий? Я не могла вспомнить, и это бесило меня. Я сжала ткань в кулаке.       Внезапно я поняла, что проигрываю. Что весь этот бешеный марафон уборки, готовки и глажки — всего лишь жалкая попытка убежать от самой себя. От настойчивого, непрошеного образа в голове. Можно было вымыть весь дом до стерильного блеска, но нельзя было вымыть из памяти тепло его взгляда.       Я опустилась на пол среди аккуратных стопок белья, обхватила колени руками и закрыла глаза. Шум стиральной машины, доносившийся из-за угла, теперь звучал как отдалённый рокот океана. Тишина в доме стала слишком громкой, а запретные мысли, от которых я так отчаянно бежала, накрыли меня с новой силой. Домашние дела закончились. Оставалась только я и этот невозможный, неправильный, неутолимый интерес к человеку, думать о котором мне было совершенно нельзя.       Тяжёлую тишину в гостиной нарушил скрип открывающейся входной двери, а затем тяжёлые шаги Чарли. Я мгновенно вскочила с пола, смахивая с лица воображаемые соринки и пытаясь придать ему нейтральное выражение, но было поздно.       Чарли остановился на пороге, сняв полицейскую фуражку. Его внимательный, привыкший замечать мелкие детали, взгляд скользнул по мне, по стопкам белья вокруг и неестественно блестящей поверхности журнального столика.       — Что-то случилось? — спросил отец прямо, вешая куртку и фуражку на крючок.       — Нет, — ответила я слишком быстро, стараясь не выдать смятение. — Просто… наводила порядок.       — Весь дом сверкает, как новый, — заметил Чарли, медленно продвигаясь к креслу и опускаясь в него. Его взгляд упал на тарелку с печеньями на столе. — И печенье. У меня сегодня не день рождения вроде?       — Просто захотелось испечь. Нашла интересный рецепт, — пробормотала я, чувствуя, как горит лицо. Я стояла посреди комнаты, не зная, куда деть руки, ощущая себя пойманной на месте преступления, хотя никакого преступления не совершала.       Чарли промолчал, изучая меня.       — В школе всё нормально? — наконец спросил он, отламывая кусочек печенья. Его тон был обычным, но я знала: это допрос отца, который видит, что с дочерью что-то не так, но не знает, как об этом спросить.       — Да, нормально, — сказала я, уставившись в узор на ковре. — Уроки как уроки.       — Подружилась с кем-нибудь? Та девочка, которая звонила вчера…       Джессика действительно звонила вчера, спрашивала задание по истории, так как не помнила, куда записала его.       — Джессика Стэнли. Она… болтливая и довольно милая. — Я попыталась выжать из себя что-то похожее на улыбку. Получилось криво. — Джессика познакомила меня со своими друзьями.       — И как ребята? — Чарли откусил еще печенья, избегая смотреть на меня прямо, как всегда, когда разговор касался чего-то личного. — Никто не пристаёт? Не обижает?       В голове немедленно всплыл образ Эммета. Парень, который не приставал и не обижал. Который смотрел так, что от этого было не по себе совсем по другим причинам.       — Нет, пап, — мой голос прозвучал чуть хрипло. — Никто не пристаёт. Все… вежливые.       Ещё одна тягостная пауза. Чарли доел печенье, вытер пальцы салфеткой. Мне хотелось спросить про Калленов, но отчего-то я не решалась.       — Может, съездим куда на выходных? — предложил отец неожиданно. — В Порт-Анжелес поужинать, например. Или… я не знаю. В кино. Я давно не был в кино.       Это было его максимумом. Высшим проявлением заботы и попыткой вникнуть в жизнь дочери-подростка. Меня вдруг пронзила острая волна нежности к Чарли, смешанная с чувством вины. Чарли пытался. А я сидела тут, разваленная из-за парня, который даже не смотрел в мою сторону по-настоящему. Из-за парня, который принадлежал другой.       — Давай, — кивнула я, снова почувствовав предательский ком в горле. — Звучит здорово.       Чарли кивнул, удовлетворённый. Он встал, потянулся.       — Ладно. Дом чистый, печенье есть… Но выглядела ты, будто конец света скоро, Беллс. Испугался даже.       Он потрепал меня неловко по плечу — его редкий и оттого такой ценный жест — и пошёл на кухню наливать себе кофе. Я осталась стоять на месте, слушая, как отец возится с чашкой.       Чарли испугался, а я не могла ему сказать, что мир и правда слегка пошатнулся. Не из-за уроков или друзей, а из-за непрошенного чувства, которое было тёмным, мокрым и неожиданным, словно лес за окном. Я боялась сделать даже шаг, погружаясь в его глубины. Я медленно подняла с пола оставшуюся стопку футболок. Рутина. Нужно было вернуться к рутине. Это было единственное безопасное место.

***

      Первый снег в Форксе выпал неожиданно, за ночь превратив унылый серый мир в хрустальную сказку. Утром в школе царило редкое оживление: даже здесь, где к непогоде привыкли, снег вызывал у старшеклассников детский восторг. Все смеялись, строили планы поиграть в снежки после уроков. На мгновение и я позволила себе эту легкомысленную радость, наблюдая, как огромные хлопья медленно кружат за стеклом автомобиля.       Но всё рухнуло, едва я переступила порог кабинета биологии. Мой взгляд автоматически устремился к моей парте у окна и замер.       На своём месте сидел Эдвард Каллен.       Он вернулся. Каллен сидел совершенно неподвижно, глядя в пустоту перед собой, и его профиль казался высеченным из того же льда, что покрывал улицы. Весь короткий миг восторга, подаренный снегом, испарился, сменившись знакомым, тошнотворным холодком под ложечкой.       Я застыла в дверях, чувствуя, как сжимается горло. Мне придется сидеть с ним снова и выдерживать этот ледяной, ненавидящий взгляд. Я не могла. Просто не могла заставить свои ноги сделать несколько шагов к своему месту.       Мой взгляд отчаянно метнулся по комнате и нашёл Джессику. Она как раз снимала куртку, улыбаясь, её щёки были розовыми от холода.       Я подошла к ней, стараясь, чтобы голос звучал небрежно, хотя в груди отчаянно колотилось сердце.       — Джесс, слушай, хочешь поменяться местами? — я кивнула в сторону парты, где сидел Эдвард. — Мне кажется, что Каллен тебе нравится. Вот твой шанс посидеть рядом.       Джессика посмотрела на Эдварда, который повернул голову в нашу сторону, потом на меня, и её улыбка сменилась растерянностью, а затем лёгкой паникой.       — Что? Нет! — прошептала подруга, широко раскрыв глаза. — Белла, ты с ума сошла? Сидеть с Калленом? Все будут пялиться. Нет уж, спасибо.       Её страх был таким искренним, что Джессика покраснела от смущения. В другой ситуации я бы, наверное, улыбнулась. Сейчас же её отказ ощущался как приговор.       — Ладно, — пробормотала я, чувствуя, как слабеют колени. — Просто подумала…       Медленно, будто на эшафот, я направилась к своему месту. Каждый шаг отдавался глухим стуком в висках. Скользнув на стул, я, стараясь занять как можно меньше места, положила учебник на парту, уставилась в него, чувствуя, как от соседа исходит почти физическая волна холода.       За окном по-прежнему кружил прекрасный, невесомый снег, а я сидела в самом центре маленькой, невидимой ледяной пустыни, которая образовалась вокруг нас двоих.       — Привет, — раздался прямо надо мной низкий грудной голос.       Я вздрогнула. Неужели Эдвард Каллен заговорил со мной? Медленно, будто против воли, я подняла голову. Как и в прошлый раз, он сидел на самом краешке стула, но теперь его стул был развёрнут в мою сторону. С его растрёпанных бронзовых волос стекали капли талого снега, но выглядел Эдвард при этом так, будто только что сошёл с обложки журнала. Его лицо освещала улыбка, но глаза оставались холодными и насторожёнными.       — Меня зовут Эдвард Каллен, — продолжил он невозмутимо, будто между нами не было того дня, когда его взгляд полон отвращения. — В прошлый раз я не успел представиться. А ты, наверное, Белла Свон?       У меня в голове стучало только одно: «Притворщик. Лицемер». Всё это было так неестественно, так фальшиво после той ненависти, что читалась в нём раньше. Каллен ждал ответа, а я чувствовала лишь ком раздражения в горле.       — Откуда ты знаешь моё имя? — наконец выдохнула я, и мой голос прозвучал грубее, чем я хотела.       Смех Каллена был красивым, как звук дорогого хрусталя. И от этого ещё более раздражающим.       — О, Боже, здесь оно известно каждому, — сказал он с лёгкой театральной улыбкой. — Весь Форкс, можно сказать, затаив дыхание, ждал твоего приезда!       Я сдержанно поморщилась. Эдвард откровенно насмехался, и даже доля правды в его словах не делала эту насмешку приятнее.       — Я имела в виду, почему ты решил, что меня зовут именно Белла? — продолжила я, не отрывая взгляда от стола. Мне не хотелось встречаться с ним взглядом.       — Ты предпочитаешь «Изабеллу»? — спросил парень, притворно удивлённый.       «Как будто тебя это действительно волнует», — пронеслось у меня в голове.       — Нет. Просто меня обычно так сначала все называют. Отец зовёт меня за глаза Изабелла, — объяснила я, чувствуя, как краснею не от смущения, а от досады за эту бессмысленную болтовню.       — Понятно, — легко отозвался Эдвард, и в его тоне слышалось что-то вроде удовлетворения, будто он поставил галочку в каком-то своём внутреннем списке.       Я резко отвернулась, уставившись в учебник. К счастью, в этот момент мистер Баннер начал урок. Я изо всех сил пыталась вникнуть в его слова о сегодняшней лабораторной работе — нужно было упорядочить препараты с клетками лука по фазам митоза. Любая задача была желанным предлогом не смотреть на Каллена и не отвечать на его внезапную, подозрительную любезность.       — Можете приступать! — объявил Баннер.       — Итак, леди начнёт? — раздался рядом тот же низкий голос.       Я подняла на него взгляд. Улыбка всё ещё играла на губах Эдварда Каллена, но в глубине карих глаз не было ни капли настоящего интереса или тепла. Был лишь холодный интерес, словно я была заспиртованной лягушкой, от чего по спине побежали мурашки. Я не знала, во что он играет, и мне это не нравилось. Совсем не нравилось.       Мы приступили к работе, и я сделала всё, чтобы свести контакт к абсолютному минимуму. Молча взяв одну коробку с препаратами, поставила её перед собой и уставилась в микроскоп, делая вид, что полностью поглощена созерцанием клеток. Я передвигала стекла с преувеличенной осторожностью, боясь случайно задеть его.       — Пропафаза, похоже, — произнес где-то рядом спокойный голос Эдварда.       Я лишь кивнула, не отрываясь от окуляра, и протянула руку к следующему стеклу, стараясь не коснуться его пальцев.       — Анафаза, — констатировала я через пару минут, монотонно сообщая факт в пустоту.       — Согласен, — ответил мой партнер. Его собственные движения были быстрыми и точными, Эдвард, казалось, вообще не смотрел в микроскоп, а просто знал ответ. Это раздражало ещё больше.       Мы работали в почти полной тишине, прерываемой лишь редкими, односложными репликами. Воздух между нами был густым и неловким. Каждый раз, когда я чувствовала на себе его взгляд, а чувствовала я его постоянно, спина напрягалась. Каллен не пытался заговорить снова, но его молчаливое присутствие было таким же напряженным, как и его внезапная болтливость.       Когда мистер Баннер подошёл проверить нашу работу, всё было сделано безупречно и быстро. Учитель похвалил нас, и я почувствовала, как внутри что-то сжимается от облегчения. Ещё немного, и этот кошмар закончится.       Звонок прозвучал как благословение. Я молниеносно захлопнула учебник и вскочила со стула, уже представляя, как растворюсь в толпе школьников.       — Белла, — его голос остановил меня, когда я уже была в полушаге от стола. Эдвард стоял рядом, собрав свои вещи быстрее меня.       — Ты ведь не любишь снег, верно? — спросил он. Неужели в столовой подслушал нашу болтовню с Джессикой, а теперь просто притворяется?       Мы вдвоем вышли из класса.       — Не очень, — честно ответила я, пожимая плечами.       — И холод тебе не нравится, — прозвучало уже как констатация факта, а не вопрос.       — И сырость тоже, — добавила я просто чтобы закончить эту странную тему.       — Наверное, Форкс не самое подходящее для тебя место, — задумчиво, почти про себя, произнёс он.       — Вполне возможно.       Мой ответ, кажется, удивил его. Его брови чуть приподнялись.       — Зачем ты тогда приехала? — спросил Эдвард, и в его голосе прозвучало не просто любопытство, а какое-то непонятное требовательное ожидание.       Я замолчала, чувствуя, как неловкость снова накатывает на меня. Мне не хотелось обсуждать это с этим холодным, непредсказуемым парнем, который ещё неделю назад смотрел на меня, как на что-то отвратительное.       — Ну, это… сложно объяснить, — уклончиво пробормотала я.       — Я постараюсь понять, — настаивал он.       Совершив ошибку, я подняла глаза и встретилась с его взглядом. Глаза, которые я помнила чёрными и пустыми, теперь выглядели иначе. Золотистые, они напоминали глаза брата. В этом сосредоточенном взгляде моя осторожность таяла, как снег за окном.       — Мама снова вышла замуж… — вырвалось у меня, и я сама удивилась, что говорю это ему.       На лице парня промелькнуло что-то вроде понимания.       — Вот видишь, а ты говорила, что сложно, — произнёс он, и голос прозвучал на удивление мягко, почти сочувственно. — Когда это случилось?       Я смотрела на него, всё ещё пойманная в сеть его внимания, и понимала, что начинаю рассказывать о себе тому, кому совсем не хотела, но остановиться уже не могла.       — В сентябре. Всё это не твоё дело, — резко парировала я, наконец найдя в себе силы дать отпор. Его оценивающий взгляд, казалось, проникал под кожу.       — Возможно, — тихо согласился Эдвард, и в его глазах мелькнуло что-то нечитаемое.       Я больше не могла этого выносить. Его присутствие, вопросы, этот странный гипнотический эффект, из-за которого я выкладывала то, что никогда бы не сказала малознакомому человеку.       — Мне нужно идти, — заявила я, резко поворачивая в противоположную сторону, даже не глядя на него.       Эдвард Каллен не пытался меня остановить. Я повернула за угол, и только там смогла перевести дух. В голове стоял лёгкий, неприятный туман, будто я только что очнулась после странного сна. Почему я рассказала ему всё это? Словно какая-то сила заставила меня говорить против воли. Это чувство было отвратительным и пугающим. Он был опасен не только своей непредсказуемостью, но и этим непонятным влиянием, против которого я оказалась беззащитна.       Джессика настигла меня у моего шкафчика ещё до того, как я успела его открыть. Её глаза горели неподдельным, жгучим любопытством.       — Ну и??? — выдохнула она, хватая меня за рукав. — Я всё видела! Вы с Эдвардом Калленом разговаривали после урока! О чём вы говорили?       Её восторг был таким громким и таким неуместным. Внутри у меня всё ещё стоял тот противный, липкий туман от его вопросов, а она видела в этом будущую школьную драму или начало романа.       — Ни о чём особенном, — пробормотала я, вставляя ключ в замочную скважину, чтобы достать учебник истории. — Просто... болтали.       — «Просто болтали»? С Эдвардом Калленом? — Джессика фыркнула, не веря ни слову. — Он же никогда ни с кем не разговаривает! Только со своей семьёй. Это же огромное событие! Он что, спрашивал про тебя? Про Финикс?       Её напор был невыносим. Каждое слово заставляло меня снова переживать тот странный, давящий разговор.       Я резко дёрнула дверцу шкафчика, металл звякнул, но дверь не поддалась.       — Спрашивал, почему я переехала, — добавила я.       — И что ты сказала? О боже, это же так лично! — Джессика прижала руки к груди, будто услышала признание в любви. — Он, наверное, интересовался, потому что ты ему нравишься!       Это предположение вызвало у меня почти физическую тошноту. Нравишься? Нет. Это было что-то другое, явно нездоровое.       — Нет, Джесс, — мой голос прозвучал резче, чем я хотела. Я повернулась к ней, чувствуя, как от досады горят щёки. — Он мне не нравится. Совсем. И я предлагала тебе сесть с ним, может быть, поболтали тоже...       Джессика замерла с открытым ртом, её брови взлетели к чёлке.       — Белла! Я... Он... Эдвард самый красивый парень в радиусе ста миль! Да, он странный, но...       — Эдвард мне не нравится, — повторила я твёрдо, перебивая её. Я сама нуждалась в этом утверждении, как в мантре, чтобы прогнать остатки того гипнотического эффекта, который он на меня оказал. — И разговор был... неприятный.       Я увидела полное непонимание на её лице. Для неё мир делился на «симпатичных» и «несимпатичных» парней, а тонкости вроде «жуткого гипнотического воздействия» в эту картину не вписывались.       — Ладно... — протянула она, явно разочарованная и всё ещё не верящая. — Если ты так говоришь... Но все будут только об этом говорить.       — Пусть говорят, — отрезала я, закидывая рюкзак на плечо. — Мне всё равно.       Джессика заметила кого-то знакомого вдалеке, махнула мне рукой на прощание и помчалась на следующий урок, оставив меня наедине со своими мыслями. Я говорила ей правду. Он мне не нравился. То, что происходило на уроке, было не симпатией, а чем-то сбивающим с толку, почти насильственным. И чем скорее я дистанцируюсь от Эдварда Каллена и всех разговоров о нём, тем лучше. Просто нужно было как-то убедить в этом и собственное подсознание, которое почему-то продолжало прокручивать тот золотистый, пронизывающий взгляд.       Я уже опаздывала на урок истории. Короткая перемена таяла, а мой старый, вмятый шкафчик решил проявить характер. Ключ входил в скважину туго, с противным металлическим скрежетом. Я дёрнула сильнее. Ничего.       «Да ну же», — прошипела я сквозь зубы, оглядываясь, чтобы никто не видел этой дурацкой борьбы.       В голове уже стояла картина: я вхожу в класс под пристальными взглядами, а мистер Мэйсон встречает меня ледяным, неодобрительным взглядом. И где-то на краю сознания мелькнул образ Эммета — спокойного, невозмутимого, который наверняка никогда в жизни не боролся с заедающим замком.       Раздражение, копившееся с утра от странного разговора с Эдвардом, от назойливых вопросов Джессики, наконец, вырвалось наружу. Я вцепилась в холодную железную ручку обеими руками, упёрлась ногой в панель и рванула на себя изо всех сил.       Раздался оглушительный щелчок.       Дверца с резким, пронзительным скрипом поддалась и распахнулась так неожиданно, что я не удержала равновесие. Край тяжёлой металлической створки с глухим ударом врезался мне в лицо — где-то в скулу, почти у носа. Перед глазами на мгновение вспыхнули белые искры, из груди вырвался сдавленный всхлип.       Я отшатнулась назад, и в ту же секунду костяшки моей правой руки с глухим стуком ударились о острый металлический край соседнего шкафчика. Меня повело, я едва не грохнулась на линолеум, чудом удержавшись на ногах.       Острая, жгучая боль пронзила тыльную сторону ладони, а лицо запульсировало, словно по нему прошлись кулаком. Я ахнула, инстинктивно зажав рану другой рукой. Когда я разжала пальцы, на коже краснела некрасивая ссадина, из которой уже проступали мелкие капельки крови.       Учебники вывалились из шкафчика и шлёпнулись к моим ногам.       В коридоре на секунду воцарилась тишина. Потом пара проходящих мимо старшеклассников бросила на меня короткие, равнодушные взгляды и пошла дальше. Никто не подошёл. Никто не спросил, всё ли в порядке.       Я стояла, прижимая окровавленную руку к груди, чувствуя, как к лицу приливает жар — от боли, от унижения, от осознания того, как это, должно быть, выглядело со стороны. Глупо. Нелепо. Такая мелкая, такая дурацкая травма.       В тот момент я чувствовала себя полным ничтожеством, которое не может справиться даже с дверцей шкафчика. Вся моя решимость держаться, не показывать виду, растаяла, оставив после себя только ноющую боль в руке, пульсирующее лицо и едкое ощущение собственной неловкости.       Я глубоко вздохнула, сглотнула комок в горле, наклонилась и начала одной рукой, медленно и неловко, собирать рассыпавшиеся вещи. Ссадина отзывалась болью на каждое движение.       Сегодня явно был не мой день. И шкафчик, кажется, тоже был не на моей стороне.       В тот момент, когда жгучий стыд от моей неловкости достиг пика, рядом со мной послышались легкие шаги.       Я подняла голову.       Розали Хейл стояла в двух метрах от меня. Всё в ней было слишком… идеальным. Золотистые волосы, уложенные так, словно над ними трудился целый час стилист, и бледная, без единого изъяна кожа. Но сейчас её внимание было приковано не ко мне, а к моей руке. К капле крови, что выступила на ссадине и алела на фоне бледной кожи.       Она просто смотрела, кажется, не дыша. Я вдруг с ужасной ясностью это осознала: её грудь не поднималась. Розали стояла, застывшая, как изваяние, а на её лице застыло выражение… интенсивной концентрации. Золотистые глаза потемнели, и в них вспыхнуло что-то первобытное и пугающее. Мне показалось, что я вижу, как сужаются её зрачки. Было ощущение, будто я наблюдаю за крупной, опасной кошкой, которая уловила запах добычи.       Всё это длилось всего пару секунд. Потом девушка словно встряхнулась изнутри. С невероятным, видимым усилием она заставила себя оторвать взгляд от крови и посмотреть мне в лицо, оценивала ситуацию. Розали кинула быстрый взгляд в сторону пустого конца коридора, будто проверяла, не идёт ли кто.       Розали достала со своей сумки льняной платок и протянула его мне, не приближаясь. Вытянув руку на всю длину, будто я была заразной. Её лицо оставалось каменной маской, но уголок её рта дёрнулся.       — Тебе надо стереть кровь, — сказала она. Голос Розали Хейл был мелодичным, но абсолютно пустым, в нём не было ни капли тепла или сочувствия.       Я машинально, всё ещё ошеломлённая, взяла платок. Ткань была холодной, будто её только что достали из морозилки. Наши пальцы не соприкоснулись, но я почувствовала волну холода, исходящую от её кожи. Или мне так показалось.       Девушка тут же отдернула руку, как от огня, и сделала шаг назад, увеличивая и без того солидную дистанцию. Её взгляд снова стал тем привычным, высокомерным и отстранённым.       — И постарайся быть аккуратнее, — добавила Розали уже тише, и её глаза снова метнулись в другой конец коридора. Её слова прозвучали как приказ или предупреждение о чём-то, чего я не понимала.       Прежде чем я смогла что-то сказать, а что я могла сказать? Розали Хейл плавно развернулась и ушла. Она двигалась совершенно бесшумно, её фигура растворилась в полумраке коридора, не оставив после себя даже звука шагов. Только лёгкий шлейф морозного, цветочного аромата, слишком идеальный, чтобы казаться настоящим.       Я осталась стоять, сжимая в кулаке её платок, которым уже прикрыла окровавленную руку. Боль от ссадины теперь казалась пустяком.

***

      Пикап капризничал, рыча громче обычного. Бензобак требовал заправки, а я — хотя бы пять минут тишины, чтобы стряхнуть остатки напряжения, скопившегося за учебный день. Руку саднило, в голове туман. Я уже было потянулась к заправочному пистолету, как огромная серебристая машина бесшумно подкатила к соседней колонке. Из неё вышел Эммет Каллен. Проклятье на мою голову! Как раз когда я решила держаться подальше.       Несмотря на холодную погоду и остатки снега, он был без куртки. На нём была простая тёмная футболка, обтягивающая могучий торс, и простые синие джинсы. Парень заметил меня, и его лицо, обычно сосредоточенное или улыбчивое в компании родственников, на миг выразило лёгкую растерянность.       — Белла, — кивнул Эммет, его низкий голос перекрыл шипение бензонасоса. — Проблемы с железным конём?       Он подошёл к моему пикапу и положил ладонь на капот, ошеломлённая я даже не подумала возражать.       — Все нормально, — вздохнула я. — Он всегда такой, надо учесть его преклонный возраст.       — Позволь, — Эммет протянул руку, и я, все еще пребывая в шоке, молча отдала ему заправочный пистолет. Его пальцы, огромные и удивительно аккуратные, легко справились с заевшей крышкой бензобака, которую у меня всегда клинило. — У этих стариков характер. Нужно просто знать, как к нему подступиться.       Он заправлял машину, а я стояла рядом, чувствуя себя нелепо. Солнце, редкий гость в Форксе, на миг выглянуло из-за туч и отразилось в серебристом боку его внедорожника, стоявшего рядом. Эммет поднял взгляд и многозначительно покачал головой. От него исходил лёгкий, свежий запах, совсем не похожий на запах сигарет и пота, как у большинства парней в школе.       — Спасибо, — пробормотала я, когда Эммет закончил и аккуратно повесил пистолет на место. — Я бы, наверное, десять минут с ним боролась.       — Не за что, — улыбнулся Каллен, и это была не та громовая улыбка для всех, а та самая, уголками глаз, что я замечала на испанском. — Выжить в Форксе без умения договариваться с железом сложно.       — Ты, кажется, хорошо в этом разбираешься, — заметила я, не зная, как продолжить разговор, но и не желая его заканчивать. Это было так странно — стоять с ним здесь, на заправке, и болтать ни о чем.       — Я нет, в отличие от Розали, — он пожал плечами, и мускулы на его плечах заиграли под футболкой. — Машины — ее страсть, но за годы жизни с ней волей-неволей чему-то да научишься, — добавил Эммет, и в его голосе мелькнула нежность. А у меня в груди зашевилась непрошенная ревность.       Имя Розали повисло между нами, напоминая о границах. Я потупила взгляд, внезапно смущенная. Да, что с тобой такое, Белла?       Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на ссадине на скуле, оставшейся после неудачного столкновения с дверью шкафчика.       — Дралась с мебелью? - усмехнулся парень.       Я невольно коснулась лица и фыркнула:       — Со шкафчиком. Он выиграл.       — Нужно быть осторожнее, — произнёс Эммет, и в его тоне не было насмешки, а было что-то вроде… лёгкого беспокойства? Его глаза снова встретились с моими, и в них читалась та же глубокая, непонятная серьёзность.       — Ладно, мне пора.       Эммет кивнул в сторону своей сверкающей машины, где за тонированным стеклом угадывался безупречный профиль его девушки.       — Да, конечно. Ещё раз спасибо, — я поспешно полезла в кабину, чувствуя прилив неловкости.       — Белла, — он окликнул меня, когда я уже заводила мотор. Я опустила стекло. Он стоял в двух шагах, и ветер шевелил его тёмные кудри. — На испанском завтра. Не забудь выучить возрастные глаголы.       Я улыбнулась, не в силах сдержаться. Мы вдвоем рассмеялись.       — Постараюсь.       Эммет Каллен коротко кивнул, развернулся и легко впрыгнул в свой внедорожник. Машина тронулась с места почти беззвучно.       Я сидела в своей кабине, слушая, как урчит мой пикап, и смотрела, как серебристый силуэт исчезает в потоке машин. Весь разговор занял не больше пяти минут, но ощущение было таким, будто мы проболтали минимум пару часов.       И когда я наконец выехала с заправки, на душе было странно тепло, несмотря на то что он уехал с Розали, а я — в свой пустой дом, потому что у Чарли сегодня была ночная смена. Меня охватило непреодолимое желание оказаться на месте Розали. Дыхание сбивалось, сердце сжималось от горького осознания, что это невозможно. Потому что он был её. И это было самой опасной и самой безрассудной вещью, которую я когда-либо делала, потому что мое сердце будет непременно разбито. Я не хотела этого чувства, но оно было здесь, во мне. Я влюбилась в Эммета Каллена, пересекла рубеж ухода или точку невозврата. И это было началом конца.