Не оставишь меня

Когда на третий день Бог создал человека, едва ли Он думал, что в итоге всё обернётся именно так.   А может быть, предвидел, когда наслал ещё одно испытание, как в далёкие времена на Ноя. То, что творится сейчас, — не что иное, как божественная кара, очищение огнём, предсказанное в Откровении.   По крайней мере, так считают обезумевшие прихожане хоукинсской церкви. Их безумство началось не так уж и давно — примерно полгода назад, когда на дворе стояло лето (в нынешних реалиях та же зима, только на пару градусов теплее). Сначала на порогах домов люди находили брошюры с заголовками: «Иисус с нами. Мы совершили страшный грех и теперь расплачиваемся за него. Приходите в церковь и исповедуйтесь». Тогда никто не придал этому особого значения — многие люди в силу нынешних обстоятельств начинали уверовать в Бога, отшельничать и мародёрствовать. Но вскоре брошюры сменились на реальных людей. Они приходили и настойчиво стучали в дверь, пока им не откроют. На вид — обычные мужчины и женщины, только с безумным взглядом и приторным голосом, которые вторили одно и то же:   «Бог милостив, и Он убережёт нас от страшной небесной кары, лишь только откройте Ему свою душу и сердце».   Поначалу многие просто захлопывали дверь перед ними. Но когда ситуация обострилась, демогоргоныи демопсы хлынули новой волной, гораздо большей, нежели ранее, и люди начали терять своих близких гораздо чаще — большая часть принялась ходить на исповедь.   Там они нашли своё небольшое убежище от жестокого внешнего мира. В обретённой вере они находили своё успокоение, причину не опускать руки и жить в условиях ада на земле, потому что знали: у них есть место, куда они могут прийти и освободить свою душу.   Так и миссис Уиллер нашла в этом своё умиротворение.   Вначале она ходила только по воскресеньям... В церкви она слышала слова, придающие её страху чёткую форму: «испытание для избранных», «избавление от скверны этих дней», — и несла все эти фразы в дом.   Теперь она вставала раньше всех, надевала старую серую юбку, прикрывающую щиколотки, и уходила на весь день, вплоть до захода солнца. Затем походы участились до трёх раз в неделю, а на рассвете она стала читать молитвы на кухне, где теперь в углу красовался деревянный крест и Библия.   Что можно было делать в церкви так долго, Уилл не знал, да и думать об этом не хотел, потому что видел, как медленно, но стремительно миссис Уиллер превращается из некогда роскошной женщины, любящей яркие блузы, которая с самого утра уже выглядела свежо и нарядно, — в обычную домохозяйку: она перестала краситься, делать укладки и наряжаться. Теперь в её одежде преимущественными цветами были чёрный, белый, серый и коричневый; брюки сменились на длинные фланелевые юбки, волосы всегда были завязаны в низкий, незамысловатый пучок, а на лице застыло выражение вечного умиротворения.   «Майк сегодня идёт в патруль? Бог будет оберегать тебя». «Холли нездоровится? Помолимся вместе, и Господь вылечит тебя».   В её словах теперь чаще проскальзывали отсылки к Библии, а не обычные слова. А ну да, ещё теперь Уилл являлся для неё тьмой, дитём Сатаны.   Это не то, что сразу бросается в глаза, но заметить изменения в её действиях было нетрудно.   Уилл знал миссис Уиллер с самого детства. Для него она была как добрая мама номер два — которая приносила его любимый горячий шоколад для партии в подвал, когда они засиживались дольше обычного; которая трепала его по волосам всякий раз, проходя мимо; которая в шутку постоянно говорила, что он её второй любимый сын.   А теперь... Теперь к столу Уилла приглашали, только когда Карен заканчивала читать молитву перед едой. Она стала его остерегаться, боялась пройти мимо — речи о касаниях и вовсе не было. С недавнего времени он стал тёмным пятном в их доме, которого боятся.   Отец Майка — Тед, не шибко поддерживал свою жену, вернее, занял привычную позицию — отрешённого мужчины в кресле гостиной. Не против, но и не поддерживает.   Хоть Уилл и не чувствовал к нему ничего никогда, но сейчас был благодарен ему за то, что его отношение никак не изменилось — пусть он и не реагировал на него никогда в принципе.   В общем, не считая Карен, никто из семейства Уиллеров не поменял своего мнения о нём после того, как узнали про Изнанку, Векну и как со всем этим связан Уилл. Холли, к примеру, наоборот, стала вести себя с ним как младшая сестра: приходила к нему рисовать и спрашивала советы, как лучше изобразить то или иное; делилась маленькими секретами: как Майк в свои четырнадцать не мылся неделями и бунтовал против родителей, как Нэнси ведёт личные дневники и скрывает от мамы Джонатана в комнате.   Часто Холли задавала Уиллу вопросы про Изнанку и его видения, но он никогда не видел у неё страха в глазах — лишь наивный детский интерес и восторг, когда она слушала одну и ту же историю уже в сотый раз, как в свои двенадцать он в одиночку сражался со страшными монстрами и жил один целую неделю.   Нэнси в принципе всегда оставалась сама собой — бойкой и чувственной. Когда миссис Уиллер изменила своё отношение к Уиллу, каждый раз, когда она его остерегалась, Нэнси пыталась вставить своё слово. Возможно, она просто хотела видеть свою маму прежней, но всё же.   А Майк — это Майк. Хоть они больше и не разговаривают днями напролёт, как в детстве, но он всё ещё остаётся его лучшим другом. Да, у них есть недомолвки, в некоторых моментах они могут спорить и иногда не разговаривать днями, но они всё ещё не врут друг другу, безоговорочно поддерживают и защищают от опасностей.   Как и сейчас. Пока Уилл берёт свои принадлежности в охапку, мелкие вещи попутно скидывает в рюкзак и пытается обогнуть Майка, чтобы выйти из комнаты, — тот хватает его за локоть и удерживает.   — Уилл, не слушай её. Ты же знаешь — она сейчас повёрнутая, — Майк раздражённо закатывает глаза и продолжает смотреть на Уилла. Его брови нахмурены, а сам он напряжён.   — Майк, последний год я живу в доме у твоей семьи, — интонацией он делает упор на слово «твоей», — и если миссис Уиллер хочет, чтобы я съехал в подвал, то я съеду. Это не проблема, — уголки его губ приподнялись, — я же просто спускаюсь на два этажа ниже.   — На улице вообще-то зима, и в подвале сейчас холодно, и, типа, э… — он замялся и нервно потер шею второй рукой, видя вопросительный взгляд Уилла, тут же добавил: — Ну, Векна. И ты сам знаешь — кошмары. — Он взмахнул рукой в неопределённом жесте.   — Я не могу диктовать правила твоей маме.   — Так, послушай, — Майк выбил из его рук одеяло и взял его за плечи, — я сейчас спущусь на кухню и во второй раз получу право, чтобы ты жил в моей комнате. — Уилл открыл рот, чтобы сказать что-то в протест. — Заткнись, чувак. Это мой дом тоже, поэтому я имею право решать, где будет спать мой, — он сделал акцент, пародируя слова парня, — лучший друг. Стой тут. Сейчас вернусь.   Уилл почувствовал, как в груди разливалось привычное тепло — какое возникало всегда, когда Майк вот так за него заступался или делал в принципе что-то для него: на патрулях всегда брал с собой термос с чем-то горячим, отдавал последний шоколадный батончик со словами, что он не голоден, и просто был рядом, когда кошмары одолевали его.   Именно они стали аргументом год назад, когда Байерсы въезжали в дом. Тед и Карен хотели, чтобы Джонатан и Уилл спали в подвале, но Майк тогда запротестовал и отстоял, чтобы он и Уилл спали в одной комнате, как когда-то в детстве.   Но сейчас другое время. Теперь он для Карен — опасность, от которой она хочет защитить своих детей.   Он стоял посреди комнаты, со скомканным одеялом в ногах, разглядывая картину на стене, которую когда-то нарисовал. Каждый раз, когда он смотрел на неё, — она будто перемещала его во времени, где не было всего этого ужаса, а был только он, его чувства к Майку и кисточка.   А снизу до него доносился голос Майка, набирающий злые обороты, который спорил с холодным, приглушённым голосом матери.