Не оставишь меня

«Стражи, что обходят город, - не спят они всю ночь» 

(Песнь Песней Соломона 3:3)

  В детстве мама для Майка не была строгим авторитетом, ругающим и постоянно воспитывающим его. Скорее, она была самым близким человеком в семье, которому можно было доверить любой, даже самый сокровенный секрет, поделиться радостью или просто поплакать в плечо в особо тяжелые дни.   А потом он вырос и перестал с ней делиться чем-то личным, стал проявлять свой формирующийся характер. Но по-прежнему Карен была его мамой — пусть и не такой отчаянной и боевой, как Джойс, готовой ринуться в бой, — но всё ещё близкой. Той, что готовила ему горячий шоколад по вечерам, сама стригла волосы, когда те отрастали, и просто была рядом, если ему вдруг что-то было нужно.   Но теперь его мама стала повёрнутой фанатичкой. Не то чтобы это была сейчас самая главная проблема в его жизни, когда на дворе апокалипсис, а за окном ходят чудища и жрут всех направо и налево. Но изменения атмосферы дома не могли не сказаться на нём.   Раньше дом был тихим пристанищем после сложной ночи на патруле, куда можно завалиться грязным и злым, а потом пойти есть чипсы и крошить их на диван в гостиной, словно ему снова двенадцать. Теперь, в эпоху безумия его матери, он больше не чувствовал, что это его дом, его крепость. Скорее — временное убежище с кучкой странных людей внутри.   И нет, он не считал Байерсов лишними или обузой. Наоборот, ему нравилось, что в доме порой бывало слишком шумно и все всегда что-то делали. Нравились вечера в подвале с партией, когда у всех выдавался свободный от патруля вечер, и они собирались все вместе, как в старые добрые. Только теперь они не играли в D&D, не пили колу, не шутили и не строили планов победы над Векной.   Шум внутри дома перекрывал шум внутри головы. Хоть порой и хотелось посидеть в тихом, отдалённом месте, он определённо был рад этому.   Был. Ровно до того момента, пока Карен не внесла свою лепту. Теперь по её новым распорядкам нельзя было вести себя «вызывающе» в любом проявлении этого слова: быть громким, нелестно выражаться, игнорировать старших, скрывать что-либо. И самое главное — никаких разговоров о нечисти в стенах этого дома.   Возможно, в последнем пункте она подразумевала Уилла и Оди. Но, будем честны, мало кто сейчас воспринимал Карен всерьёз.   Так и сейчас, когда Майк, едва сдерживаясь, чтобы не показать матери неприличный жест, просто разворачивался и уходил наверх.   — Майкл, что я говорила по поводу игнорирования? — бросила ему вдогонку мать, а затем, скорее для себя, нежели для него, добавила: — Что творится с этими детьми, Господи?   Майка до безумия раздражала новая манера матери звать его полной формой имени. Раньше она никогда так не делала. А это «Майкл» она произносила всегда с каким-то подвывающим тоном, от которого его передёргивало. В её голосе больше не было прежней ласки. Ну и пусть.   — Ну и кто я, если не самый лучший друг на всей планете? — Майк вошёл в комнату с улыбкой победителя.   — Я слышал, как она тебе запретила, — Уилл сидел на краю кровати, держась руками за матрас, и послал ему ответную ухмылку.   — Так, дружище, — он с прыжка упал на кровать, задевая Байерса ногой, на что получил тычок коленкой в бедро. — В этой комнате я принимаю решения. Так что да, ты остаёшься здесь, — его руки были сложены за головой, взгляд остановился на потолке, а пальцы на ноге качались туда-сюда, будто он вот-вот начнёт насвистывать.   Молчание длилось с минуту, пока Уилл пытался подобрать слова.   — Эй, Майк, — парень перевёл взгляд на Уилла, не меняя позы. Майк разглядел в его взгляде нотки хитрости, а заговорщическая улыбка готовила его к тому, что Байерс скажет несусветную чушь. — Когда ты говорил про «сойдём с ума вместе», ты же не имел в виду свою маму?   — Чува-а-а-ак! — Майк закрыл лицо руками, изображая шок от услышанного, но плечи его подрагивали, выдавая, что ему очень даже смешно. Заметив это, Уилл тоже перестал скрывать свой смех. — Я говорил, что Робин на тебя плохо влияет?   — Нет, — их взгляды встретились. Всё ещё посмеиваясь, они смотрели друг на друга. — Нет? Тогда я говорю это сейчас, — Майк схватил подушку, лежавшую рядом, и кинул её в лицо другу. — Это ужасно несмешно, ты же в курсе?   — Но ты смеёшься.   — Я смеюсь от того, насколько это плохо, а не от того, насколько хорошо, — он смахнул со лба пару кудрей, лезущих в глаза.   — Ты соврал только что, — Уилл лёг на живот рядом с Майком и поджал подушку под себя, укладывая на неё руки и подбородок.   — С хрена, — он сместился и теперь подпирал голову рукой, не отводя взгляда от глаз напротив. Он подмечал, насколько Уилл сейчас расслаблен: об этом говорила его незамысловатая поза и умиротворённый взгляд, в котором плавала тёплая, знакомая усталость. В такие моменты Майк чувствовал себя на удивление нужным — будто его присутствие само по себе было лекарством.   — Майк, ты всегда поправляешь волосы, когда врёшь, — парень повторил за ним движение, изображая надоедливую челку, спадающую на глаза.   — Так, конечно, у тебя короткие волосы, тебе не понять, — он помедлил и добавил: — И… как часто?   — Поверь, предостаточно, — Майк на это лишь закатил глаза и свободной рукой ткнул указательным пальцем Уиллу в лоб.   — Ты слишком много думаешь, Уилли Вонка, — прозвище, раздражающее парня, которое прилепилось к Уиллу после того Хэллоуина, когда он съел столько сладкого, что у него разболелись зубы. И кто, если не его лучший друг, догадался бы так его прозвать.   — Майк, — собственное имя отвлекло его от приятных детских воспоминаний, и он снова сосредоточил взгляд на глазах напротив, которые передавали ему магию этого момента.   Когда тишина растянулась и он уже хотел спросить, что же от него хотел Уилл, тот, словно дожидаясь этого, спародировал интонацию и выражение лица его матери и произнёс:   — Что я говорила по поводу выражений, Майкл?!   — Уилл… — он протянул его имя и, перевернувшись на живот, спрятал лицо в одеяле, пока Байерс рядом рассмеялся — то ли над шуткой, то ли над его реакцией на неё.   Успокоившись спустя какое-то время, Уилл перелёг поближе к другу. Теперь их лица находились в паре сантиметров друг от друга. Майк чувствовал чужое дыхание на своей щеке — тёплое, ровное — и вновь поднял глаза на парня.   Близость была ошеломляющей. Он мог разглядеть каждую ресницу, тень от них на скулах, едва заметные веснушки у висков. Запах — чистый, с оттенком мыла и чего-то неуловимо своего, уилловского — заполнил всё пространство между ними.   Ему нравилось вот так забываться в шутках, особенно когда шутил Уилл, потому что шутил он всегда плохо, и от этого становилось ещё смешнее. В такой атмосфере сразу стиралось всё беспокоящее извне, тем более сейчас, когда они смотрели друг на друга и просто молчали, наслаждаясь комфортной для них тишиной. В такие моменты Уилл выглядел непринуждённым и расслабленным, что не могло не льстить. На его губах отпечатывалась кроткая улыбка, заражающая Майка, и он посылал такую же в ответ.   В такие моменты всегда клонило в сон, потому что ему не было страшно. Он знал, что завтра обязательно наступит, а рядом с ним будет Уилл, и всё будет на своих местах: Майк и Байерс — под боком, буквально рукой подать.   Прошло ещё какое-то время, прежде чем Майк пришёл в себя.   — Эй, Уилл, — Майк привлёк внимание парня, его голос опустился до полушепота.   — М-м? — Они так и не отвели глаз, продолжая смотреть друг на друга.   — Через пять часов нам на патруль. Как тебе идея вздремнуть?   — Я только за, — он потянулся, растягиваясь на кровати, и продолжительно зевнул. — Дерьмовый сегодня был день, да? — Он смотрел из-под опущенных ресниц на Майка, и от этого взгляда внутри что-то зашевелилось. Что-то новое, ещё неведомое.   — Уильям Байерс, что за грязные словечки вы произносите в моём доме? — Майк повторил шутку друга с той же интонацией и выражением лица, наблюдая, как Уилл снова заходится в смехе. Его рот расплылся в улыбке, а в глазах выступили слёзы от попыток сдержать рвущийся наружу смех. Но у него снова не вышло, и он разразился хохотом.   — Так значит, это всё-таки было смешно? — Его реплику встретил вопросительный взгляд. — Ну, ты украл мою шутку. Значит, я крутой.   — Несомненно.А как насчёт меня? Я в твоих глазах тоже крутой? — Майк не мог не обратить внимания, как после этой фразы Уилл начал отводить взгляд. В отличие от него самого, который теперь следил за каждой микрореакцией друга: за лёгким румянцем на шее, за тем, как тот прикусил губу.   — Ну, конечно, ты крутой. Круче тебя разве что Дэвид Боуи.   — Я рад, — он произнёс это еле слышно, поэтому ожидаемо, что Уилл переспросил. — Ничего. Укладывайся, ты занял больше половины кровати, — и, не дожидаясь ответа, Майк поднялся на колени и начал двигать парня руками на его половину матраса.   Прикосновения были привычными, почти братскими, но сейчас, после той тишины и близости, они казались Майку наэлектризованными. Ладони скользили по кофте, ощущая тёплое, упругое тело под тканью. Он делал вид, что возмущён, но на самом деле продлевал этот момент — законный повод прикасаться.   На это он не получил ни одного возражения, потому что делал так часто. Это их негласная традиция: когда Уилл разваливается на всю кровать, а Майк хочет лечь отдохнуть. Поэтому сейчас, как и во все прошлые разы, он ассоциировал Уилла с котом — пластичным, словно желе, который нежится на чужой постели.   Закончив с перемещением и не забыв напоследок провести пальцем по ребрам друга, изображая щекотку, он поднял с пола давно забытое одеяло, которое ранее выбил у Байерса из рук, и укрыл им Уилла, пропихивая края под тело, будто он заботливая мама, пеленающая сына. Напоследок поправил подушку под его головой, всматриваясь в выражение лица напротив: закрытые глаза с трепещущими ресницами и лёгкая улыбка. Затем лёг рядом, повернувшись лицом к Уиллу.   — Спокойного сна, Уилли.   — Спокойного, Майки, — донёсся до него совсем тихий ответ.   Майк и не вспомнил бы конкретный момент, когда они перешли к таким взаимоотношениям, как сейчас. Ведь ещё полтора года назад они практически не проводили время вместе, не разговаривали и тем более не спали на одной кровати.   Возможно, это началось тогда, когда они расстались с Оди чуть больше полугода назад. Вернее, это она его бросила со словами, что ей нужно сосредоточиться на тренировках и понять, чего хочет именно она — не они вместе, а конкретно она. И Майк был за неё рад, что она хочет двигаться дальше, познавать себя и искать свой смысл жизни. Ну, или он сейчас драматизирует.   Не сказать, что он легко отпустил её — вовсе нет. Наоборот, первое время он цеплялся за неё, пытался поговорить, на что получал отказы раз за разом. А потом у него началось что-то вроде депрессивной фазы (так ему один раз сказала Нэнси), и он буквально закрылся в комнате, потому что он снова лузер, и его бросила его крутая девушка-супергерой.   Только сейчас он понимает, каким придурком был. Ведь он ничего из себя не представлял, пока не осознал простую вещь: всю жизнь они не проживут в апокалипсисе, и рано или поздно искать себя в этом чёртовом мире придётся всем.   Тогда-то ему на помощь пришёл Уилл. Тот самый Уилл, который всегда был рядом, если он был нужен. Только позови — и он тут как тут. Пусть тогда их отношения были не особо дружескими (опять же по вине Майка), но он пришёл.   Вначале Майк не хотел ни с кем разговаривать. А Уиллу и не нужны были ответы — он просто садился рядом и рассказывал, как прошёл его день, что у него было нового, делился смешными историями, приносил горячий шоколад и просто был рядом. Часто даже молчал, рисуя что-то в альбоме и изредка поглядывая на Майка.   И так, со временем, Майк пришёл в себя. Поэтому да, вероятнее всего, именно это их и сблизило.   Так он постепенно уснул, прогоняя в мыслях приятные былые времена, ощущая рядом не менее приятное жаркое дыхание и тепло чужого тела.   Ровно через четыре часа тридцать минут, как Майк уснул, затрещал будильник на прикроватной тумбе. Он звонил в одно и то же время каждую ночь, за исключением пятницы и субботы — общих выходных, которые Майк выбил для них с Уиллом.   Когда расписание только составляли, у них не было чёткого графика патрулей, и все ходили как попало: он с Нэнси в полночь, Уилл с Лукасом ранним утром. Об выходных подряд не шло и речи, поэтому редко выходило так, чтобы они могли проводить время вместе: один отсыпался, когда бодрствовал второй, и наоборот.   В один момент Майку надоело, что он не мог строить планы на будущее из-за хрен пойми какого распорядка, и он предложил идею наконец составить постоянный график. Не то чтобы до него этого никто не предлагал — просто он был настойчивым. Даже чересчур.   Теперь расписание смен (если их можно так назвать) выглядело так: два дня в неделю Уилл и Майк в три часа ночи дежурили на крыше дома Уиллеров, следя за границей. В среду Майк и Лукас патрулировали улицы возле церкви, а Уилл и Робин держались около радиовышки. И так на протяжении недели выходили четыре пары в разные дни на разные улицы.   Для Майка каждый выходной был особенным. Целый день он мог ничего не делать, читать комиксы и не истреблять тварей два дня подряд. Вроде бы ерунда, но для него это имело особое значение — возможность просто быть рядом с Уиллом, общаться и наверстывать упущенное время. Хотя для этого им и не нужно было разговаривать — достаточно было сидеть плечом к плечу и читать один и тот же комикс.   Но сегодня не выходной, и ему так или иначе придётся разбудить Уилла.   В последнее время Майк для себя подметил, что его друг стал хуже спать: постоянно ворочался и говорил во сне. Конечно, кошмары были с ним всегда, с момента возвращения из Изнанки, но от них он хотя бы просыпался. А сейчас он чаще беспокойно ерзал и что-то мямлил, а наутро был помятым и рассеянным. Поэтому, как обычно, Майк решил дать Уиллу лишних пять минут, пока сам умоется, чтобы прогнать остатки сна, и набьёт рюкзак снеками, чтобы сидеть на крыше в ночном холоде было не так уныло.   Он задержался на мгновение, глядя на спящего. Уилл лежал на боку, лицом уткнувшись в подушку, одна рука под щекой. Губы были чуть приоткрыты, ресницы отбрасывали тени на скулы. Что-то внутри Майка дрогнуло — странное, тёплое и одновременно щемящее чувство. Он чуть не протянул руку, чтобы поправить сбившуюся прядь волос на его лбу, но остановился. Не сейчас.   Убедившись, что Уилл всё ещё крепко спит, Майк поднялся, разминая затекшие конечности, сменил толстовку на новую, только что постиранную, и направился в ванную, аккуратно ступая, стараясь не издавать лишних звуков на и так скрипящем полу.   В ванной яркий свет ослепил его. Он зажмурился, давая глазам передохнуть.   Постояв так пару секунд и несколько раз открывая и закрывая их, чтобы привыкнуть к ужасному белому свету, он наконец разлепил глаза, открыл кран и выкрутил холодную воду, мысленно готовясь к тому, что сейчас будет не особо приятно и жутко холодно. Но иначе он уснёт в ближайшие полчаса, разложившись на черепице. Это был его ежедневный ритуал, потому что просыпаться становилось все тяжелее с каждой вылазкой. Он медленно выматывался от постоянной борьбы за жизнь и переживаний за близких.   Каждый раз, оказываясь на волоске от смерти, он вспоминал, как же беззаботно жилось каких-то пару лет назад, когда он мог ходить в школу, играть в любимые игры и быть с друзьями днями напролет.   Дёрнув головой, прогоняя удручающие мысли, он наспех вытер лицо скрипучим махровым полотенцем и остановил взгляд на зеркале: дрищ, непропорциональный, бледное лицо, впалые щёки и усталый вид. Когда он успел стать таким?   Майк, явно неудовлетворённый своим отражением, пошёл вниз на кухню, чтобы заварить горячего чая в термос и собрать немного еды. Он знал, что Уилл будет голодным, потому что всегда, когда просыпался (неважно, час он проспал или десять), он хотел есть.   Майка забавляла эта его особенность, потому что сам он часто забывал о приёмах пищи. Ну, это и было видно: по сравнению с Уиллом, который резко набрал массу и стал гораздо шире в плечах, Майк всё так же оставался щепкой. Особенно когда находился рядом с Байерсом — их разницу было видно наглядно.   В рюкзак полетели бутерброды, сделанные на скорую руку (с одним куском колбасы и сыра), пара шоколадных батончиков с разными вкусами: ореховый, обычный молочный и со злаками, одно яблоко и термос со сладким чаем.   Лишь чёртов жуткий крест в углу сбивал его с настроя. Каждый раз, когда Майк ненароком натыкался на него взглядом, ему в миг становилось не по себе. Будто за ним велась постоянная слежка, и он должен был искупать каждую греховную мысль, стоя на коленях и моля о пощаде.   Неспеша он поднялся в свою комнату, до последнего не сводя глаз с кухонного угла, превращённого в алтарь.   Уилл на кровати всё ещё спал, поэтому Майк лёгким касанием к плечу толкнул его. Парень замычал и нехотя разлепил глаза, глядя на уже полностью готового Майка.   Раз. Два.   — Ну вот, опять ты меня не разбудил вовремя.   Три.   Уилл сонно протёр глаза и скинул с себя одеяло, тут же сжавшись от колючего холода.   — У меня рука не поднимается. Слишком уж мило ты выглядишь, когда спишь.   — Ха-ха, очень смешно, — на самом деле Майк не любил будить Уилла не только из жалости, но и потому, что тот всегда просыпался жуткой язвой.   — Ну не злись, Уилли. Я приготовил чай со смертельной дозой сахара специально для тебя, — Майк потряс тёплым термосом перед лицом напротив.   — Так и быть, прощён.   — Фух, Господь сегодня явно на моей стороне.   — Скажи спасибо своей маме.   — Воу-воу, остро-Уилл! Ты сегодня жжёшь, — он тут же поднял руки в жесте «сдаюсь», наблюдая за нахмуренными бровями друга.   И Уилл, совершенно не стесняясь, в ту же секунду стянул свою кофту через голову, открывая Майку вид на крепкий торс и подкачанную грудь. Майк прошелся взглядом от очерченных ключиц вниз, задержался на подтянутом животе, на узкой талии, уходящей под пояс штанов… И, почувствовав, как кровь ударила в лицо, резко отвёл глаза в сторону, делая вид, будто с невероятным интересом рассматривает трещину на стене своей же комнаты.   Война с монстрами определённо дала свой результат.   На улице сегодня было явно прохладнее обычного. Возможно, причиной тому стал надвигающийся февраль — скоро температура ночью будет падать ниже минус семи, вот тогда будет вообще невесело. А пока они наслаждались нулём и минус единицей. Совсем не лето, хотя и оно теперь мало чем отличалось от зимы.   Уилл сильнее кутался в свою старую куртку, пряча покрасневший от холода нос в воротник. Когда друг шмыгнул носом за минуту в третий раз, терпение Майка иссякло, и он, размотав шерстяной шарф на своей шее, протянул его Уиллу.   — Держи, — он держал вытянутую руку со шарфом у лица парня. — Ты же знаешь, я не такой мерзляк, как ты.   — И это несправедливо, — он аккуратно забрал шарф из рук Майка (тот ещё хранил в себе чужое тепло) и обернул его вокруг шеи, накинув часть на лицо. — Ты же тонкий, как щепка, типа… тебя нечему согревать.   Майк на это лишь хмыкнул, удобнее устраиваясь на крыше, подминая одну ногу под себя, а вторую оставив вытянутой, и откинулся на руки в перчатках, сквозь которые ощущалась холодная черепица.   Он всматривался в небо, пытаясь разглядеть хоть одну звезду. Спустя множество попыток, что были до этого, у него снова не вышло увидеть даже намёка на мерцание. Это разочаровывало Майка — он безумно соскучился по чистому небу. А сейчас виднелись лишь серые тучи с красными вспышками молний где-то вдалеке.   Почувствовав желание что-нибудь пожевать, чтобы разогнать скуку, он полез в рюкзак и достал оттуда два батончика. Один себе, второй протянул Уиллу.   — Спасибо, — тот принял шоколад и развернул обёртку, откусив и запивая чаем.   — Фу, как можно потреблять столько сладкого за раз? — лицо Майка скривилось в гримасе омерзения.   — Скорее, как можно этого не делать, — усмехнулся Уилл, грея руки о термос. — В сахаре сила: и мозг лучше работает, и на душе хорошо становится.   — Ты забыл добавить, что от него развивается сахарный диабет.   — Майк, ещё сто лет назад доказали, что он появляется не от сладкого. Это просто люди, которые изначально были предрасположены к нему из-за проблем с… — его перебил Майк, заткнувший себе уши ладонями и приговаривающий «ля-ля-ля» в ритм его слов.   — О, Уилл-заумный, прошу, оставьте невежу-Майка в покое от своих научных сводок, — получив удар в плечо, он не остановился. — Мне и так хватает Дастина, когда он смотрит на меня как на тупого, если я не знаю, как делать его эти, якобы, простые штуки. Уилл посмеялся и добавил:   — Ты что, не знаешь, как настроить радиостанцию с нуля? Я был о тебе лучшего мнения, — и показательно отодвинулся от него.   Майк накинулся на него, сгребая в охапку, и начал тереть ему макушку кулаком. Уилл изворачивался в его руках, пытаясь вырваться, но ему мешал открытый термос с чаем, который он пытался не разлить. Одной рукой он ухватил Майка за бок и ущипнул его. Захват ослаб, и он вырвался, слегка запыхавшийся и красный от усилий.   Майк откатился на спину, всё ещё смеясь. Он чувствовал, как бьётся его сердце. Его щёки горели, и он был благодарен темноте. В носу остался запах Уилла: морозная свежесть от холодного воздуха, смешанная с их общим шампунем. Но на себе он его никогда не чувствовал. Другое дело — на друге: его ноты раскрывались каждый раз по-разному — то маскулинный аромат хвои, то манящий, сладкий и неуловимый.   — Я захватил с собой плеер. Хочешь послушать музыку? — Майк посмотрел на Уилла в ожидании ответа.   — Давай. Это то, чего как раз не хватало.   Он вставил кассету и, сделав громкость на максимум, положил наушники между ними. Каждый думал о своём, смотрел на горизонт и просто был. В такие моменты всё вокруг растворялось, оставались лишь они — продрогшие, но согреваемые теплом от присутствия друг друга.   Плечи их соприкасались. Тепло передавалось сквозь слои одежды. Майк краем глаза видел профиль Уилла: напряжённую линию челюсти, ресницы, прикрывающие глаза. Он видел, как тот глотает, как двигается его кадык. И снова это щемящее чувство в груди — сладкое и мучительное одновременно. Он хотел сказать что-то. Что-то важное. Но слова застревали в горле, превращаясь в беззвучный вздох.   Пока где-то рядом не послышался хруст веток и оглушительный вопль, а Уилл не схватился за голову, падая на спину, задев открытый термос, покатившийся вниз по скату крыши.