Prada и Пижамы

      ​Шум и суета терминала Кеннеди тонули в гулком, праздничном хаосе, но Миранда Пристли оставалась островом безупречного спокойствия. Она стояла у зоны прилёта в белом кашемировом пальто, её силуэт был столь же идеален, сколь и безучастен.       Скульптура среди ликующих пассажиров, прилетевших на долгожданные зимние праздники. Родители радостно сжимали таблички, прыгающие от счастья; разлучившиеся пары сливались в неистовых объятиях, словно пытаясь наверстать упущенное время. ​Миранда стояла, чуть слышно постукивая каблуком по мраморному полу, её взгляд, обычно холодный и властный, сейчас был полон трепетного, едва скрываемого ожидания. Она сканировала стеклянные двери, пока среди новой волны пассажиров, наконец, не увидела Их.       ​Андреа, чьи тёмные волосы рассыпались по плечам, вела за руку шестилетнюю Офелию, которая деловито катила свой маленький чемодан. Увидев Миранду, девочка завизжала от восторга, вывернулась из хватки матери и, бросив чемодан, побежала вперёд, раскинув руки, как крылья: ​— Мири! ​      Холодная маска Пристли рассыпалась. Она открыто рассмеялась, наклонилась и подхватила девочку, легко закружив. В этот момент жёсткий панцирь Миранды растворился, уступив место чистому, нефильтрованному теплу. ​— Привет, милая! Я тоже скучала. ​Андреа подошла, её улыбка была мягкой и лучистой. Она с нежностью посмотрела на Пристли, затем положила ладонь на плечо — прикосновение, которое мгновенно заземлило Миранду. ​— Привет, дорогая. Офелия не могла дождаться, когда мы приземлимся... и, признаюсь, я тоже.       ​Поцелуй — глубокий, растянутый, словно глоток приторного ликёра. В нем была вся тоска разлуки в три долгих недели и сладостное облегчение долгожданной встречи. ​Офелия посмотрела на них с серьёзностью, не свойственной возрасту, прижимаясь к Миранде: ​— Мири, а мы будем печь пряники? Ты вчера обещала мне по FaceTime. ​Миранда пощекотала её за бок, прищурив глаза и улыбнувшись улыбкой, которую видели лишь немногие избранные. ​— Конечно, милая. Приедем домой, вы с мамой немного отдохнёте после дороги, и мы обязательно замесим тесто. ​      К ним подошёл водитель, чтобы забрать багаж. Миранда и Андреа вышли из аэропорта, крепко прижимаясь друг к другу — навстречу предстоящей подготовке к Рождеству и первому важному событию в их новой, только недавно что начавшей своё существование семье. ​В машине царило невероятное, драгоценное спокойствие, которого им обоим так не хватало. Обе сидели, переплетя пальцы в плотный замок, и Андреа лёгкими, успокаивающими движениями гладила тыльную сторону ладони Миранды. Это было больше, чем просто прикосновение, — это было подтверждение присутствия. ​      Дедлайны были завершены, отчёты сданы, а новый номер «Runway» покорял тиражи. Вашингтон готовился к существенным реформам, пережив и без того не маленькие изменения. Самое главное — это их первое общее Рождество. Их путь в статусе пары только начинался, и каждый шаг казался невероятным. Миранда, сидящая рядом, больше не была жестоким Дьяволом в Prada; перед Андреа была уставшая, но счастливая женщина, впервые готовая праздновать Рождество как обычный человек, без пафоса и мероприятий. ​— Андреа, я надеюсь, в Вашингтоне ты всё уладила? Ты говорила о проблемах с зимними выпусками. ​В голосе Миранды ещё звучали отголоски рабочей привычки. ​Хёрнер вздохнула, накрывая руку Миранды своей второй: ​— Да, были проблемы опять. Я покончила с ними. Моё отсутствие, видимо, дало им право думать, что можно расслабиться... Но уже всё улажено. Ради Бога, дорогая, давай не будем сейчас об этом. Я не могу больше думать о работе, только не в канун Рождества. ​Андреа прикрыла глаза, откинув голову на сиденье, и тихо, с дразнящей интонацией, спросила: ​— А «Подиум» уже, наверное, ликует в радости, что их Снежная королева сама сбежала от работы в праздничную суету? ​Миранда тихо фыркнула, сжав руку Андреа: ​— Хёрнер, твои молитвы были услышаны. Эти лодыри только и ждали самоволки. Да, «Подиум» ушёл в глубокий отпускной режим — неделя абсолютной тишины. Так уж и быть, мой им царский подарок на десять лет вперед. ​— Кто бы сомневался, —пробормотала Андреа. — Но, Миранда, зимние праздники — это действительно важно. Важно уметь отдыхать. Мы люди, а не роботы. Ты вообще не умеешь расслабляться. Когда ты в последний раз была в отпуске больше, чем на пять дней?       ​Пристли резко выпрямилась, эта констатация факта заставила её задуматься. За столько лет три-пять дней отпуска, и то крайне редко, были максимумом. Миранда действительно абсолютно не умела перезагружаться: она привыкла держать штурвал, вцепившись в него зубами. Но с возвращением Андре всё изменилось. Она не была идеальной. ​Отнюдь. Миранда порой была готова испепелить Андреа за глупую привычку спорить и ставить под сомнение всё, что противоречит её мнению. Но она начала смягчаться, училась идти на компромиссы и вкладываться в эти отношения, беречь их, словно бесценную фамильную драгоценность. ​— Да... Да, ты абсолютно права. Я не компетентна в вопросе отдыха, но я, по крайней мере, учусь. Ты знаешь, как это невероятно трудно. ​Андреа улыбнулась. Она приблизилась и прильнула губами к Миранде, шепча в легком прикосновении. Поцелуй, полный уже безоговорочной нежности и признания. ​— Я знаю. И я горжусь тобой. Ты согласилась на эту рождественскую авантюру, и это огромный шаг. Спасибо.       ​Автомобиль бесшумно скользнул к статусному таунхаусу в Верхнем Ист-Сайде. Водитель деликатно открыл двери, и первым ощущением Андреа стал густой, обволакивающий запах хвои, корицы и дорогого дерева. ​Миранда с Офелией на руках вошли первыми. Андреа и Офелия замерли. Весь дом был преображен. Холл, обычно строгий и холодный, теперь был укутан в изумрудно-красные тона Рождества. Громадная, идеально симметричная ель сияла в гостиной, отражаясь в полированном паркете. ​— О-го-го! — выдохнула Офелия, соскальзывая с рук Миранды, и сразу побежала к ёлке. ​— Ты, должно быть, удивлена, я пыталась... — в голосе Пристли звучала сдержанная, но явная гордость. ​Андреа обошла гостиную, любуясь. Затем резко развернулась, достала из своей объемной дорожной сумки нечто скомканное и ярко-красное и протянула это Миранде. ​— Дорогая, я знаю, что это наше первое Рождество, и я решила, что мы должны начать его правильно. Это мой первый подарок тебе. И ты должна надеть его прямо сейчас.       ​Миранда опустила взгляд на вещь, которую Андреа держала в руках: толстый, ярко-красный вязаный свитер с огромными, неуклюжими оленями, чьи рога были украшены блестками. Ее лицо, обычно непроницаемое, выражало чистейший, безмолвный ужас. ​— Андреа, — начала она ледяным тоном, — это… это нарушение всех канонов текстильной эстетики. Ты всерьёз предлагаешь мне это? ​— Это нарушение только твоего смертельного перфекционизма, и да, я серьёзно, — парировала Андреа, игриво ткнув ей палец в грудь. — Это праздничный свитер. Ты же хотела обычное Рождество? Это его неотъемлемая часть. Пожалуйста. Ради меня. — Это была уже не констатация фактов, а просьба о выполнении этой глупой прихоти. ​Миранда стояла, словно приворожённая. ​Тут к ней подбежала Офелия, сияющая от восторга, и, увидев свитер, восторженно захлопала в ладоши. ​— Пожааалуйста! Ты будешь как королева Рождества! Ты будешь самая-самая красивая! ​Это было последнее, что нужно было услышать Миранде. Детское "пожааалуйста" в сочетании с титулом "Королева Рождества" (хоть и в оленях) сломило её. Она взглянула на Андреа, которая улыбалась светлой, почти хищной улыбкой. ​Медленно, с достоинством королевы на эшафоте, она сняла свое белоснежное пальто, натягивая свитер. Он оказался невероятно теплым, мягким — и абсолютно нелепым. Красный цвет конфликтовал с бледной кожей, а олени с блестками делали её поразительно смешной. ​Андреа громко расхохоталась, подошла к ней и нежно поцеловала в щёку, затем отошла на пару шагов, чтобы полюбоваться. ​— Богиня! Это идеальный баланс между «Runway» и «праздничной нелепостью». ​— Не смей упоминать «Runway» в контексте этого... вязаного преступления против хорошего вкуса, — пробормотала Миранда, но уже без былой злости. ​      Однако среди идеальной красоты гостиной Андреа заметила кое-что ещё: на персидском ковре возле камина, который уже был зажжён, лежали ошмётки глянцевой упаковки, смятая золотая лента и несколько кривеньких попыток сделать банты. Это были следы предрождественской суеты. ​— Миранда, — Андреа подошла к ней, обнимая со спины и прислоняясь к плечу, — это... идеально. И эти следы преступления на полу говорят мне, что ты всё-таки не удержалась и начала упаковывать подарки раньше. ​— Подозрительно тихо, Хёрнер, — парировала Миранда, но губы, скрытые за воротником свитера, тронула лёгкая, почти незаметная ухмылка. — Я лишь проверила, что упаковка соответствует моим стандартам. ​Офелия уже сидела возле ёлки, разглядывая игрушки, сияющие в мягком свете. ​— Мири! А у нас есть глиттер? Для пряников! ​— Глиттер? Боже, Офелия, — Миранда покачала головой, но Андреа расслышала в голосе забаву, а не раздражение.

***

​      Через час, после душа и переодевания в мягкие, уютные кашемировые свитеры, они собрались на кухне. Кухня Миранды, обычно образец минималистичной функциональности, теперь была взята штурмом: мука, специи, ваниль — сладкий армагеддон. ​Андреа включила на фоне старый, тихий рождественский джаз. Она взяла инициативу в свои руки: раскатав пласт имбирного теста, излучающего аромат пряных духов, взяла молд, чередуя их, вырезала фигуры. Миранда наблюдала, сложив руки на груди у мраморной столешницы, с видом высшего эксперта, оценивающего катастрофу. ​— Андреа, ты уверена, что мы должны использовать эту недопустимо асимметричную формочку в виде снеговика? Это оскорбляет геометрию. ​— Это не оскорбляет геометрию, дорогая, это человечность, — парировала Андреа, по-хозяйски смахнув муку с её щеки. — К тому же, Офелия уже сделала пять таких, и они очаровательны.       ​Миранда вздрогнула от прикосновения, но, к удивлению Андреа, взяла формочку-звезду и принялась аккуратно вырезать пряники. Её обычно твердые и властные руки двигались на удивление деликатно, создавая идеально острые лучи. ​— Смотри, Мири! Моя пряничная мама! — провозгласила Офелия, демонстрируя неровно вырезанного человечка с огромными, косо прилепленными изюминками-глазами. ​— Я выгляжу... потрясенной, — Андреа прикусила губу, чтобы не рассмеяться громко, глядя на творение дочери. ​— Это не потрясение, Андреа. Это властный прищур. И, пожалуй, у Офелии однозначно есть талант. — прокомментировала Миранда, не отрываясь от своей безупречной звезды.       ​Когда пряники были готовы и остывали, наступила очередь глазури и декора. Офелия, вся в глазури и блестках, сидела между ними, сосредоточенно украшая свою «Миранду». ​— А вот это моя работа, — Андреа взяла один из пряников, на котором вырезала нелепую, но веселую фигуру. Она нарисовала на нём огромные, ярко-зелёные очки и добавила кудрявую коричневую шевелюру из глазури. ​— Однозначно есть сходство с нашим самым важным и грозным главным редактором. ​Миранда подняла взгляд, брови взлетели вверх. ​— Мои волосы не могут быть настолько кудрявыми, Хёрнер. И эти очки выглядят как несуразица. ​— Зато вид счастливый, — Андреа победно улыбнулась.       ​Затем Андреа взяла карнетик с красной глазурью и быстро нарисовала маленькое, небрежное сердечко на идеальном прянике-звезде Миранды. ​— А это наш пряник. Неидеальный, но очень сладкий.       ​Миранда подняла взгляд на Андреа. Мягкий свет кухни, приглушенный джаз, дурацкое сердечко на её идеальной звезде. Это был контраст, который заставил сердце сжаться. Это было слишком просто, слишком по-человечески, слишком интимно. ​Чувство безусловного, неоспоримого счастья накрыло волной. Это было не счастье от успеха или власти, а тёплое, уютное счастье от присутствия этих двух людей, которые смели быть нелепыми и неидеальными рядом с ней. ​Она впервые в жизни ощущала, что ей не нужно сражаться, а можно просто быть. ​— Ты... ты права, — голос Миранды был непривычно тих, почти дрожащим. — Только сахар. И, кажется, безграничная глупость в виде зелёных очков. ​Она впервые позволила себе по-настоящему расслабиться и улыбнуться, обнажая душу, в присутствии Андреа. ​Поздний вечер окутал таунхаус.       После того как сладость пряников и остатки рождественского джаза стихли, и Офелия была уложена спать, Андреа и Миранда наконец поднялись в спальню. ​В комнате царил мягкий полумрак, исходящий от светильников. Миранда, уже сменившая нелепый свитер на безупречный шёлковый халат, стояла у окна, наблюдая за огнями города. Несмотря на уютную одежду и домашнюю обстановку, её плечи были напряжены. ​Андреа подошла сзади, руки нежно легли на плечи Миранды и принялись массировать точки напряжения у основания шеи. ​— Ты замерла, как статуя. Кажется, я слышу, как твои мысли строят графики катастроф. ​— Не шути, Хёрнер. — Голос Миранды был тихим и тревожным. Она откинула голову назад, прислоняясь к теплу Андре. ​— Это из-за близняшек? И предстоящей свадьбы? ​— Именно. — Миранда повернулась, чтобы смотреть на неё. — Андреа, ты знаешь, что я думаю о Натаниэле. Он мил, он покладист, но ему и ей всего двадцать два года. Они хотят связать себя узами брака... В двадцать два! Это не шаг, это прыжок с обрыва без парашюта! Я привыкла к контролю, а здесь... здесь только догадки и страх перед неизбежной катастрофой. Я должна быть готова. ​Она сделала паузу, и в ее глазах появилась уязвимость. ​— А теперь Кэссиди. Она ничего не сказала, Андреа. Я спросила прямо: кто этот важный человек, о котором она говорит? Почему я должна знать? А она просто ответила, что это «то, что ты должна знать, мама». Эта бессмысленная загадочность сводит меня с ума! Как будто одного брака недостаточно. Что ещё они планируют?       ​Андреа взяла её лицо в ладони, заставляя смотреть только на себя. Теплые, мягкие ладони Андреа стали единственной реальностью в комнате. ​— Миранда, ты не можешь быть готова ко всему. И не можешь контролировать график жизни своих дочерей. Двадцать два года — это их решение. Ты прекрасная мать, и ты заслуживаешь доверия. Кэссиди не дразнит тебя, она просто, возможно, волнуется. Она дала тебе подсказку — значит, ты узнаешь. Скорее всего, завтра.       ​Она легко поцеловала Пристли в губы, затем опустила руки, сцепляя их в замок. В собственных глазах тоже появилась лёгкая тень беспокойства. ​— А я, знаешь, волнуюсь о другом. ​— О чем? — Миранда, почувствовав, что может переключиться с собственных страхов, смягчилась. ​— О близняшках в целом. Их мать начала отношения с женщиной, которая была ассистенткой, хоть и десяток лет назад... Я видела их, когда им было по 12... ​Так же, Офелия, я переживаю, как они воспримут её. Мы теперь как бы семья. Большая, запутанная, но семья. А что, если они... что, если они будут слишком отстраненны? Или Офелия почувствует себя лишней? ​Миранда, услышав эту искреннюю, материнскую и не только тревогу, мгновенно собралась. Она притянула Андреа к себе, обнимая её крепко. ​— Никогда. Никто не будет чувствовать себя лишним в этом доме, пока я здесь. Кэролайн и Кэссиди, несмотря на весь свой юношеский драматизм, любят тебя. А Офелия — часть тебя. Они обе будут вести себя безупречно, потому что они Пристли. И они примут твоего ребёнка. Они просто не смеют поступить иначе. ​Она провела кончиками пальцев по волосам Андреа. Это был не приказ, а тихое, твердое обещание. ​— Ты меня поняла? Твоя работа сейчас — лежать рядом со мной и отдыхать. Завтра нам понадобятся все силы для шоу Пристли.       ​Андреа улыбнулась, чувствуя, как напряжение уходит. Ее волнение было меньшим, но реальным; поддержка Миранды — абсолютной и утешающей. ​— Как скажешь, моя Королева Рождества.       ​Андреа мягко подтолкнула Миранду к огромной кровати. Но едва они оказались под прохладным шёлком простыней, ленивая усталость дня внезапно отступила, сгорая в огне накопившегося за три недели голода. Разговор о дочерях и тревогах остался где-то за порогом, уступая место единственной реальности — теплу тел и запаху друг друга. ​Переместившись в более удобное, лаконичное положение, Андреа притянула Миранду к себе. В их поцелуе сейчас плавилось всё: и тоска разлуки, и облегчение от того, что они наконец-то дома. Андреа вдыхала её кожу жадно, ловя те самые нотки бергамота и ягод, которые Миранда принесла с собой из кухни. ​Она изучала Миранду так, словно та была её личным трофеем. Андреа одним уверенным движением оседлала бедра Пристли, заставляя ту окончательно сдаться на милость подушек. Осторожно потянув за пояс шёлкового халата, она замерла: под ним не оказалось преград. Только чистая, фарфоровая кожа, сияющая в полумраке. ​Андреа начала спускаться ниже. Её ладони легли на талию Миранды, пальцы почти смыкались на узкой фигуре. Она гладила медленно, с нажимом. Склонившись к груди, Андреа начала процесс, который Миранда ощущала каждой клеткой. Энди не просто целовала — она обводила ореол кончиком языка, заставляя нежную кожу сжиматься, а затем втягивала тугую горошину соска в рот, смакуя, дразня нёбом. ​Миранда закусила губу, чувствуя, как внизу живота разливается раскаленный свинец. В этот момент Андреа прильнула к самому её уху и хрипло, почти грубо выдохнула: — Ты же вся течешь, Миранда... Стоило мне только коснуться тебя. Ты так сильно хотела, чтобы я вошла в тебя прямо здесь? Чтобы я заставила тебя просить? ​Пристли судорожно вздохнула, пальцы до белизны впились в плечи Андреа. Этот пошлый, неприкрытый шёпот вызвал у неё резкий спазм. Она беспомощно запрокинула голову, её грудь высоко вздымалась, а из горла вырвался рваный звук. Когда Энди вновь припала к груди, Миранду пробила мощная дрожь. Она судорожно зажала рот ладонью, заглушая стон. ​— Дорогая, ты в порядке? — прошептала Андреа, глядя на расфокусированный взгляд Миранды. ​Пристли лишь покачала головой, пытаясь поймать ртом воздух, и вместо лишних слов рванула Андреа на себя за воротник, заставляя их лица оказаться в дюймах друг от друга. — Хватит разговоров, Андреа. Дай мне тебя почувствовать... сейчас же. ​Она не позволила ей ответить. Мягко, но неоспоримо Миранда перехватила её запястья, увлекая на себя. Она сменила позицию, теперь сама нависая над Андреа. Одним резким, нетерпеливым движением Миранда стянула с неё остатки одежды, не глядя отшвыривая их в темный угол спальни.       ​Она замерла на мгновение, пожирая Андреа глазами. Склонилась, накрывая губы Андреа своими, и одновременно с этим ладонь уверенно скользнула вниз. Едва коснувшись нежной плоти, Миранда почувствовала томительную, горячую влажность. Она не стала спешить. Её большой палец медленно прошел по самому центру удовольствия, по кругу очерчивая напряженный клитор. Андреа мгновенно вскрикнула в её губы, когда Миранда начала плавно растирать эту мокроту, втирая в кожу. ​— Посмотри, как ты ждала меня... — выдохнула Миранда ей в рот. — Ты промокла насквозь, Андреа. ​Только когда Энди начала бессвязно шептать её имя, Миранда вошла в неё. Сначала один палец — плавно, «липко». Дав Андреа мгновение привыкнуть, она добавила второй, медленно раздвигая ткани. Пока пальцы задавали изматывающий ритм, Миранда не прекращала ласкать остальное тело. Она спустилась губами ниже — к солнечному сплетению и коже вокруг пупка, осыпая её поцелуями. ​Каждый толчок пальцев внутри сопровождался влажным касанием губ снаружи. Миранда поднялась к самому уху Энди, и её шёпот стал непривычно низким: — Ты ведь знаешь, что теперь я тебя не выпущу из этой кровати? Мне плевать на твои дела, Андреа. Я хочу, чтобы ты кончала только для меня, чтобы ты была насквозь пропитана моим запахом. Ты моя Хёрнер... И ты будешь принимать меня столько, сколько я захочу. ​Когда вторая волна накрыла их обеих, это было тяжёлое погружение. Андреа выгнулась дугой, выкрикивая её имя, а Миранда лишь плотнее прижала её к матрасу, пряча лицо в изгибе шеи. ​Спустя вечность они начали устраиваться. Долго ёрзали на сбитых простынях, путаясь в собственных ногах, пока наконец не нашли то самое положение. Миранда устроилась сзади, вжимаясь в спину Андреа всем телом; она по-хозяйски закинула бедро поверх ног Энди, намертво прижимая к себе. ​Миранда лишь уткнулась носом в разметавшиеся по подушке волосы Андреа, вдыхая их смешавшийся запах, и запечатлила один единственный, долгий и тяжёлый поцелуй на затылке. Андреа лишь крепче сжала пальцы Миранды на своей груди, окончательно расслабляясь. Спустя несколько мгновений обе провалились в глубокий, беспробудный сон.

​Ночь окутала таунхаус, обещая бурный второй день.