Prada и Пижамы

      Рождество, наполненное блёстками, смехом, падениями на льду и обменом подарками, подошло к концу. Гости разъехались: Кэролайн и Натаниэль вернулись к своим делам, Кэссиди и Луна отправились планировать новую выставку. Миранда и Андреа вернулись к своей нью-йоркской, всемирной и модной жизни. ​Зима постепенно отступила. Наступил март, принося с собой первые робкие намёки на весну. Воздух в Нью-Йорке стал мягче, но Миранда Пристли оставалась такой же неизменной: строгий костюм, безупречный макияж, чёткий график. За одним исключением. ​В личном кабинете в таунхаусе, святая святых империи, не изменилось ничего. Шкафы с каталогами, мраморный стол, кресло с идеальным углом поворота. Но на стене, прямо за её креслом, в самом центре, куда обычно вешали исключительно черно-белые снимки модных икон, теперь стояла одна-единственная, яркая, цветная фотография.

​Это был тот самый снимок.

Фотография, сделанная на таймере: вся семья в пижамах, с дурацкими лицами, под ёлочными блёстками. Андреа в толстовке «Я выжила в Runway и получила Главного редактора» показала язык, Офелия выпучила глаза, а сама Миранда стояла там с легкой, смущенной улыбкой.

***

      ​Однажды вечером, когда солнце уже садилось над Манхэттеном, Андреа тихо вошла в кабинет. Миранда сидела за столом, просматривая макет нового выпуска. ​— Ты поздно, — сказала Миранда, и в голосе не было привычного упрека. ​Андреа подошла к ней. Она медленно опустилась на спинку кресла Миранды, перебирая пальцами ее безупречно уложенные волосы на затылке. Её взгляд поднялся к стене. ​— Я наконец уложила Офелию, — прошептала Андреа, наклоняясь, чтобы невесомо поцеловать Миранду в висок. — Она просила передать, что любит тебя. ​Миранда отложила макет, словно это была пустая бумага. Она повернула кресло, чтобы посмотреть на Андреа, а затем — на фотографию. ​— Она всё ещё здесь, — тихо сказала Андреа, глядя на снимок. — Я думала, после Рождества это была просто шутка. Или эксперимент. ​— Это, безусловно, не соответствует концепции данного пространства, — начала Миранда, сохраняя официальный тон, но на губах появилась та самая, смущённая улыбка. — Но это не шутка, Андреа. Ты знаешь, что на моем рабочем столе в «Runway» она тоже в рамке. ​Андреа отшатнулась, ее глаза расширились от изумления. ​— Ты... Ты поставила её на свой стол? В офисе? Перед глазами Найджела? ​Миранда пожала плечами, и это было самое небрежное и революционное движение, которое Андреа видела за годы. ​— Это документация моей жизни, Андреа. Жизнь, которая, как ты заметила, наконец-то началась. Считай это моим новым модным трендом. ​Она взяла руку Андреа, которая лежала на её плече, и сжала . ​— Знаешь, Андреа... — сказала Миранда Пристли, и ее голос был низким и совершенно лишённым прежней холодности. — Эта фотография... И вся наша семья. Это выглядит... неплохо. На самом деле, это идеально. ​На этом слове, которое Миранда всегда употребляла для обозначения безупречности, но вложила в него смысл полного, безусловного счастья, Андреа поцеловала её. ​Семья была принята. Любовь была принята. ​Даже дьявола может изменить чудо и та капелька волшебства, даруемого Рождеством. Но любовь — это не данность, а дар, который мы выбираем каждый день. Семья стала самой главной крепостью. Дети, пусть они и совершают ошибки, поступая нам в противовес, остаются нашими душами. Счастье не в идеальности формы, которую мы создаем для мира. Счастье там, где есть все, кто нам дорог, где мы можем быть собой.

​«Мы всегда боимся, что цена нашей искренности будет слишком высока, но лишь на излёте страха мы видим истинную стоимость: не то, что мы потеряем, а то, что мы никогда бы не приобрели, если бы не рискнули.»