Цена искупления

День начался для Гермионы с острого, почти физического ощущения нехватки времени. Мозг, привыкший раскладывать всё по полочкам, буксовал на теме Малфоя. Полночи она провела, перечитывая старые выпуски «Пророка», посвящённые судам над Пожирателями. Она искала зацепку, но факты были сухи и общеизвестны: Люциус приговорён к Поцелую дементора в Рождество, а Нарцисса — полностью оправдана. Гермиона помнила тот день в зале суда, когда Гарри, бледный, но решительный, вышел вперёд и рассказал о том, что произошло в Запретном лесу. Его слова о том, что миссис Малфой спасла ему жизнь, стали для неё пропуском на свободу. «Нарцисса дома, в безопасности, — размышляла Гермиона, меряя шагами свою комнату. — Её репутация запятнана, но она свободна. Тогда почему Драко выглядит так, будто он сам ждёт казни вместе с отцом?». Она в сотый раз прокрутила в голове вчерашний разговор на Астрономической башне. Малфой цеплялся за свою фамилию и «чистоту крови» как за последний спасательный круг, но в его глазах при этом не было ничего, кроме пустоты. Что‑то не сходилось. Если мать спасена, а будущее семьи, пусть и призрачное, всё же существует, его самоистязание по ночам выглядело не просто странным — оно казалось симптомом чего‑то гораздо более страшного, чем обычный посттравматический стресс. Тихий щелчок антикварных часов на каминной полке заставил её вздрогнуть. Гермиона взглянула на циферблат и похолодела: стрелки неумолимо приближались к началу занятий. Её аналитический транс, в который она провалилась сразу после завтрака, стоил ей тридцати минут драгоценного времени. Схватив со стола сумку, она начала лихорадочно запихивать в неё черновики, едва не опрокинув чернильницу. О дисциплине, которой она так гордилась перед Малфоем, сейчас не могло быть и речи. Она опаздывала на сдвоенные Зелья. Сжимая в руках стопку книг — среди них опасно балансировал тяжёлый том «Расширенных магических теорий», — Гермиона буквально летела по коридору третьего этажа. На крутом повороте, прямо под носом у ворчливого портрета Барнабаса Безумного, пространство внезапно заполнилось кем‑то высоким и жёстким. Удар пришёлся плечо в плечо. Книги веером разлетелись по каменным плитам с оглушительным грохотом. Гермиона охнула, теряя равновесие, и инстинктивно ухватилась за чьё‑то предплечье, обтянутое дорогой тёмной тканью. — Смотри, куда несёшься, Грейнджер! — голос был резким, как щелчок кнута. Она подняла голову, всё ещё сжимая его руку, и столкнулась с ледяными серыми глазами Малфоя. Вблизи его лицо казалось ещё более измождённым, чем когда она видела его ночью в заброшенном классе, но взгляд горел чистым, неприкрытым раздражением. Это не было прежнее школьное высокомерие. Теперь в его глазах читалась почти физическая неприязнь. Он не знал, что ночью она видела его позор, его бессилие и сорванный голос. Но их разговор на Астрономической башне, где она так некстати предложила ему поблажки и сочувствие, явно не давал ему покоя. Для Малфоя её внезапное внимание было равносильно попытке взломать его единственный уцелевший бастион — его гордость. Он ненавидел её за то, что она смотрела на него не как на врага, а как на проблему, требующую решения. Он демонстративно высвободил локоть из её пальцев — и этот жест был полон такого личного, глубокого неприятия, что у Гермионы перехватило дыхание. Малфой раздражённо фыркнул, скользнув взглядом по её рассыпавшимся книгам, но даже не шелохнулся, чтобы помочь. — Грейнджер… — выплюнул он её фамилию так, будто это было самое горькое слово в его лексиконе. Гермиона замерла на коленях, собирая пергаменты. Она вдруг остро осознала: он реагирует так только на неё. С Гарри он был холодно-официален, с Роном — подчеркнуто безразличен. Но когда дело касалось её, его броня давала трещину, обнажая колючую, вибрирующую неприязнь. Почему её присутствие так его злило? Он не знал, что она видела его слабость, но, возможно, он это чувствовал? — Я… я просто торопилась, Малфой, — пробормотала она. Но он уже прошёл мимо, даже не обернувшись на звук упавшего чернильного пера. Гермиона смотрела ему в спину, чувствуя, как внутри всё дрожит от несправедливости этого момента. Она знала, что он сломлен, она сочувствовала его матери, она защищала его перед Роном — а он смотрел на неё так, будто она была грязью на его ботинке. Глубоко вдохнув холодный воздух коридора, она заставила себя подняться. «Не давай ему вывести тебя из равновесия, Грейнджер», — приказала она себе, поправляя растрепавшиеся волосы. Нужно было забыть об этом ледяном взгляде хотя бы на ближайшие два часа. Она почти бегом спустилась по винтовой лестнице в прохладный полумрак подземелий. Тяжёлая дверь класса Зельеварения поддалась с тихим скрипом. Гермиона надеялась проскользнуть на своё место незамеченной, но её опасения оказались напрасными. В подземельях Гораций Слизнорт пребывал в превосходном расположении духа. Его не заботили опоздания или мрачные взгляды студентов; он был слишком занят, расставляя на своём столе пузатые флаконы с редкими ингредиентами. — Сегодня, мои дорогие, мы поработаем над укреплением межфакультетских связей! — провозгласил он, потирая пухлые руки. — Я сам распределил вас по парам. Никаких привычных дуэтов! По классу пронёсся многоголосый стон, смешанный с настороженным шёпотом. Гриффиндорцы и слизеринцы обменялись быстрыми, колючими взглядами. Гермиона привычно потянулась к Гарри, но Слизнорт уже зашуршал пергаментом, зачитывая список с видом доброго дедушки, затеявшего весёлую игру. Она видела, как Рона определили к Панси Паркинсон (лицо Рона приобрело оттенок перезрелого помидора), а Гарри — к Блейзу Забини. Гермиона затаила дыхание, ожидая, что её поставят с Малфоем — это было бы в духе иронии сегодняшнего утра, — но профессор объявил: — Мисс Грейнджер, вы будете работать с мистером Ноттом! Второй стол слева, прошу вас. Гермиона внутренне сжалась, подхватывая сумку. Проходя мимо Малфоя к своему новому месту, она кожей почувствовала его ледяное безразличие, но Теодор Нотт, уже расположившийся за столом, смотрел на неё совсем иначе. На его губах витала тень улыбки. Он всегда казался ей тихим и незаметным, но всё же он был частью той же компании что и Малфой. Она привыкла считать их всех единым монолитом чистокровного высокомерия. — Ну что, Грейнджер, — Теодор приветливо кивнул ей, доставая из сумки идеально заточенный серебряный нож. — Готова создать шедевр или просто взорвём этот замок к чёртям? Мой отец всегда говорил, что твои эссе по Зельеварению заставляли Снейпа пить успокоительное литрами. Гермиона моргнула. Тон Нотта был… нормальным. В нём не было яда — лишь лёгкая, чуть насмешливая доброжелательность. А затем Слизнорт объявил следующую пару: — Мистер Малфой, вы будете работать с мистером Долгопупсом! В классе воцарилась тишина. Невилл, который за последний год стал выше и шире в плечах, спокойно кивнул и направился к столу Малфоя. Драко же застыл. Его челюсти привычно сжались, но он не произнёс ни слова возражения. Гермиона, наблюдавшая за этой сценой, почувствовала, как внутри всё напряглось. Она была единственной в этом классе, кто знал: это не просто встреча двух врагов. Она вспомнила рассказ Невилла у теплиц. О том, как Малфой приходил к нему — со сломленным видом, с дрожащими руками — и просил настойку валерианы и корень сон-травы. «Он уже переступил через себя один раз, — подумала она, глядя на побелевшие костяшки пальцев Драко, сжимающих край стола. — Он просил помощи у Невилла, чьих родителей до потери разума замучила его родная тётка. И теперь судьба — или чувство юмора Слизнорта — заставляет его работать с ним плечом к плечу». Ей было почти физически больно видеть это. Но Невилл, вопреки всем ожиданиям, не проявлял ни капли враждебности. В его спокойствии было больше силы, чем в любой агрессии: он просто делал своё дело, аккуратно отмерял ингредиенты, помешивал зелье ровным, выверенным движением — будто вовсе не замечал, кто стоит рядом. Гермиона заставила себя отвести взгляд. Ей нужно было сосредоточиться на собственном котле, иначе Слизнорт, несмотря на всю свою симпатию, не простит ей испорченного состава. Она глубоко вздохнула и повернулась к Теодору, ожидая увидеть на его лице ту же натянутую вежливость, что была у большинства слизеринцев. Однако Нотт, казалось, совершенно не тяготился обществом «гриффиндорской всезнайки». Он уже разложил инструменты с такой педантичностью, которая заставила саму Гермиону позавидовать. Его движения были точными, уверенными — не как у студента, а как у потомственного алхимика, для которого зельеварение не урок, а естественная часть бытия. Пока они с Теодором готовили основу для Зелья Мира, Гермиона краем глаза продолжала наблюдать за ним. Нотт работал с изяществом, которое Гермиона прежде не замечала за слизеринцами. Она с удивлением обнаружила, что он не просто следует инструкциям — он чувствует ритм приготовления: знает, когда добавить ингредиент, когда замедлить помешивание, когда дать составу «отдохнуть». — Знаешь, Грейнджер, — вдруг сказал он, пока она сосредоточенно нарезала чемерицу. — Нам, кудрявым, в этой жизни приходится тяжелее всего. Гермиона замерла с ножом в руке. Теодор откинул назад свои каштановые волосы, которые вились тугими кольцами. — Эти волосы — они как отдельное живое существо, — продолжил он с заговорщицким видом. — Утром ты думаешь, что ты ими управляешь, а к обеду они решают, что пора захватывать мир. Твои, я смотрю, сегодня настроены особенно радикально. Видимо, влажность подземелий пробуждает в них дух Гриффиндора. Гермиона изумлённо вытаращилась на парня. Это была добрая, неожиданно тёплая шутка — без намёка на презрение или скрытую колкость. — По крайней мере, они не пытаются задушить меня во сне, Нотт, — нашлась она. — Подожди до полнолуния, — Теодор подмигнул ей. — В это время они особенно агрессивны. Я в такие ночи сплю в шапочке. Гермиона не выдержала, и рассмеялась в голос, прикрыв рот ладонью. На мгновение тяжесть последних дней отступила, вытесненная нелепым образом слизеринца в спальной шапочке. Теодор улыбнулся в ответ — открыто и дружелюбно. Это было так... просто и правильно, что Гермиона на секунду почувствовала себя обычной студенткой, а не ветераном войны. Но стоило ей потянуться за флаконом со слизью флоббер‑червей, как взгляд невольно скользнул в сторону. Смех застрял в горле. Там, всего в паре футов от них, застывшее лицо Драко и сосредоточенная спина Невилла напоминали о том, что для некоторых война ещё не закончилась. Контраст между искренним весельем Нотта и напряжением Малфоя был настолько резким, что у Гермионы заломило в висках. Она продолжала украдкой наблюдать за соседним столом. Столкновение Малфоя и Невилла обещало быть катастрофой, но реальность её поразила. Малфой не отпускал шуточек. Он не пытался саботировать работу. Напротив, он действовал с какой‑то пугающей, механической эффективностью. Когда Невилл тянулся за ингредиентом, Малфой молча пододвигал его ближе. Если Невилл начинал помешивать зелье слишком быстро, Драко просто клал руку на край котла, привлекая внимание, и отрицательно качал головой. Несмотря на явную неприязнь, которая висела в воздухе, их дело двигалось быстрее всех. Малфой работал как профессионал, отбросивший эмоции ради результата. Его движения были точными, выверенными — но в них сквозило то же изнеможение, которое Гермиона видела ночью. «Он вполне может сотрудничать, — отметила она. — Даже с тем, кого презирал годами. Он просто выключает в себе человека и превращается в функцию». Гермиона вздрогнула, когда Теодор осторожно коснулся её руки, указывая на котёл. Она так увлеклась препарированием поведения Малфоя, что едва не пропустила момент, когда зелье должно было сменить цвет. — Грейнджер, если ты продолжишь так пристально на него смотреть, он либо воспламенится, либо решит, что ты влюбилась, — негромко прошептал Тео, в глазах которого плясали смешинки. — Давай добавим корень мандрагоры, пока наше Зелье Мира не превратилось в Зелье Массового Поражения. Она вспыхнула, быстро кивнула и сосредоточилась на помешивании. Работа с Теодором шла удивительно слаженно: без лишних слов, без борьбы за лидерство. Его точные движения дополняли её академические знания, и вскоре над их столом поднялся лёгкий, серебристый пар. К концу урока их зелье приобрело идеальный бирюзовый оттенок. Слизнорт был в восторге. — О, мистер Нотт, мисс Грейнджер! — профессор так активно всплеснул руками, что его расшитый жилет едва не лопнул на животе. — Десять баллов каждому факультету! Я не видел столь чистого состава со времён… ну, скажем, очень давних времён. Какая синергия! Какая точность! Слизнорт ещё долго ворковал над их котлом, разливая образец по фиалам, а Гермиона почувствовала, как её плечи, скованные напряжением с самого утра, наконец расслабились. Она обменялась с Теодором быстрым взглядом — он выглядел довольным, но спокойным, словно и не сомневался в результате. Они начали синхронно очищать черпаки и убирать неиспользованные коренья, действуя в тишине, которая больше не казалась неловкой. Когда они начали убирать рабочее место, Гермиона поймала себя на мысли, что ей было… легко. Теодор был обаятельным, весёлым и, несомненно, очень умным. Он не смотрел на неё как на «грязнокровку». Ей стало не по себе от того, насколько предвзято она судила о слизеринцах. Теодор был живым доказательством того, что можно выйти из войны, сохранив в себе положительные человеческие качества. Но почему тогда Малфой превратился в живой труп? Почему один шутит о волосах, а другой по ночам задыхается от невидимого ужаса? Гермиона так глубоко ушла в эти размышления, что застыла с пустой склянкой в руках, глядя в никуда. Подземелья уже начали пустеть, студенты спешили на обед, а Малфой с Невиллом уже сдали свои образцы и разошлись в разные стороны, не сказав друг другу ни слова. Резкий звон упавшей крышки котла заставил её вздрогнуть и вернуться в реальность. Она начала торопливо закидывать вещи в сумку, всё ещё чувствуя холодный озноб от своих догадок. Она уже направилась к выходу, когда кто‑то мягко преградил ей путь. Теодор. Его улыбка была всё такой же непринуждённой, но в глазах читалось понимание того, что её мысли сейчас находятся очень далеко от кабинета Зельеварения. — Грейнджер, ты отличный партнёр. Если захочешь обсудить теорию «Вспененных зелий» — я в библиотеке по четвергам. Там, где меньше всего шансов встретить патрулирующего Уизли. — Спасибо, Тео. Я приду, — искренне ответила она. Выходя из подземелий, она снова увидела Малфоя. Он стоял чуть поодаль от всех, прислонившись к холодной стене и глядя в одну точку. Невилл прошёл мимо него, коротко кивнув в знак завершённой работы, и Малфой ответил едва заметным движением головы. ​Гермиона замедлила шаг. Она заметила, что Малфой не просто восстанавливал дыхание. В его руках был свежий выпуск «Ежедневного пророка». Газета была смята так сильно, что края страниц пошли трещинами. Малфой вчитывался в передовицу с такой пугающей концентрацией, будто от этого зависела его жизнь. Его пальцы, всё еще испачканные в соке ингредиентов, подрагивали, удерживая потяжелевшую бумагу. ​Гермиона, которая после войны почти перестала читать газету, презирая её за искажение фактов и «желтизну», теперь остро пожалела об этом. Она не знала, что было напечатано в сегодняшнем номере, но реакция Малфоя говорила громче любых заголовков. В нём не было жизни. Теодор был весёлым, потому что его мир устоял. А мир Малфоя продолжал рушиться прямо сейчас, и Драко был единственным, кто пытался удержать его голыми руками — не позволяя себе даже улыбки, чтобы не потерять равновесие. Он использовал этот помятый лист газеты как щит, отгораживаясь им от реальности подземелий и любопытных взглядов. Она скрылась за поворотом, но образ Малфоя, судорожно сжимающего «Пророк» на фоне сырых стен подземелий, еще долго стоял у неё перед глазами. Этот образ не отпускал её ни на Истории магии, ни во время обеда. Гермиона механически перелистывала страницы учебника, но вместо дат восстаний гоблинов видела лишь побелевшие костяшки пальцев Малфоя. Она пыталась убедить себя, что это её не касается, что Драко Малфой заслужил свою ношу, но логика Грейнджер давала сбой. Теодор Нотт, чей отец тоже был в Азкабане, нашёл в себе силы дышать и даже шутить. Малфой же, чья мать была оправдана, вёл себя так, будто каждый его шаг — это прогулка по краю пропасти. Вечер пришёл с холодным туманом, окутавшим башни Хогвартса. После быстрого ужина, на котором Гермиона почти не притронулась к еде, она отправилась в архив. Теперь это место не казалось ей просто пыльным хранилищем — оно стало полем боя, где она пыталась разгадать тактику противника, который даже не признавал её присутствия. Малфой уже был там. В полумраке архива, освещённом лишь парой мерцающих магических сфер, он казался призраком. Он сидел за столом, неподвижно сгорбившись в тени, и даже не обернулся на звук её шагов. — Ты опоздала на три минуты, Грейнджер, — не поднимая головы, произнёс он. Голос звучал бесцветно, словно он потратил весь запас эмоций ещё в подземельях. — Ужин закончился позже обычного, — ответила она, проходя к своему столу и стараясь не смотреть на него слишком пристально. Она не хотела признаваться, что эти три минуты провела в коридоре, прислонившись лбом к холодному камню и пытаясь унять странную дрожь в руках. Вид Малфоя, который уже успел занять своё место и вернуться к работе с такой яростной решимостью, заставил её почувствовать себя виноватой за эту секундную слабость. — Малфой, мы работаем здесь уже вторую неделю. Может, распределим обязанности более… человечно? Ты берёшь на себя опись артефактов, я — судебные протоколы, — предложила она, стараясь говорить ровно, без намёка на жалость. Он наконец поднял на неё взгляд. Лампа подсветила его лицо снизу, сделав тени впавших глаз почти чёрными. — «Человечно»? — он криво усмехнулся, и эта усмешка была похожа на оскал. — Ты путаешь это место с гостиной Гриффиндора. Здесь нет места твоему милосердию. Садись и пиши. Они работали в тишине больше двух часов. Слышен был только скрип перьев и шелест древней бумаги. Гермиона то и дело ловила себя на том, что наблюдает за его руками. Малфой работал с той самой механической точностью «функции», которую она подметила на уроке у Слизнорта. Он не просто читал — он с пугающим упорством переписывал бесконечные списки, вгрызаясь в каждую строку так, словно этот монотонный процесс был его единственным спасением. В его движениях не было прежнего аристократического изящества, только сухая, изнуряющая дисциплина человека, который боится остановиться даже на секунду. ​На краю его стола лежал тот самый смятый утренний выпуск «Пророка». Малфой не притрагивался к нему, но Гермиона видела, как он то и замирал, едва коснувшись взглядом пожелтевшей газетной полосы, и в эти мгновения его лицо становилось на тон бледнее. ​В какой-то момент эта хрупкая концентрация дала сбой. Гермиона услышала, как его дыхание на секунду сбилось, превратившись в рваный, почти болезненный вдох. От резкого, неосознанного движения Малфой задел тяжёлую чернильницу. ​ ​Она опасно пошатнулась. Гермиона инстинктивно подалась вперёд, чтобы придержать её, и их пальцы на мгновение соприкоснулись. Малфой отдёрнул руку так резко, будто обжёгся адским пламенем, и судорожно сжал край стола. На его скулах проступили белые пятна. ​— Малфой? — тихо позвала она, не обращая внимания на его резкую реакцию. — Что случилось? ​Он мгновенно скомкал газету, пытаясь вернуть лицу непроницаемое выражение, но его пальцы продолжали мелко дрожать. Он посмотрел на неё — в глазах плескалась такая концентрированная горечь, что Гермиона невольно отшатнулась. ​— Что случилось? — переспросил он, и его голос сорвался на ядовитый шепот. — Почему бы тебе не перечитать утренний выпуск, Грейнджер? Уверен, ты получишь истинное удовольствие. Разве не за это вы сражались? Чтобы превратить нашу жизнь в публичное пепелище? Можешь торжествовать, у тебя сегодня праздник. ​Гермиона нахмурилась, чувствуя, как внутри закипает ответное возмущение. ​— Я не читаю «Пророк», Малфой. Уже несколько месяцев. ​Он замер, на мгновение сбитый с толку. Его губы дрогнули в презрительной усмешке. — Решила, что ты выше этого? Или министерская ложь стала слишком приторной даже для тебя? ​— После войны в газетах не осталось ничего, кроме желания растоптать тех, кто уже лежит, и вознести тех, кто просто удачно спрятался, — твердо ответила она. — Я не хочу тратить на это время. Так что нет, я не торжествую. Я понятия не имею, о чём ты говоришь. ​Малфой несколько секунд пристально смотрел на неё, пытаясь найти в её глазах подвох или насмешку. Не найдя ни того, ни другого, он лишь сильнее сжал кулаки. ​— Оставь меня в покое, Грейнджер. Со своим неведением и своим неуместным сочувствием. ​Он молча схватил изуродованный экземпляр газеты, сунул его в сумку и стремительно вышел из архива, снова оставив после себя лишь запах горьких трав и ледяное послевкусие отчаяния. ​Гермиона осталась стоять в тишине. Она смотрела на его опустевшее место и на чернильное пятно, расплывающееся на чистом пергаменте. ​«Ты на грани, — подумала она, и в груди сжалось знакомое чувство тревоги. — И что бы ни было напечатано в этом номере, это медленно тебя убивает». Она механически собрала свои вещи, стараясь не смотреть на расплывающееся чернильное пятно на столе Малфоя. Стены архива, которые ещё час назад казались надёжным убежищем в мире знаний, теперь давили, пропитавшись чужим отчаянием. В ушах всё ещё звенел ядовитый шёпот Драко о «публичном пепелище». Он говорил так, будто приговор уже вынесен, и не только его отцу, но и ему самому. ​Гермиона не помнила, как дошла до башни Гриффиндора. Ноги сами несли её по знакомым лестницам, мимо шепчущихся портретов и спешащих по своим делам студентов. Весь Хогвартс жил своей обычной, шумной жизнью, в то время как в подземельях один из его учеников медленно рассыпался в прах. Она вошла в гостиную, лелея в своей душе надежду на тишину, но шум факультетской комнаты разбил её мечты в прах. Это казалось невыносимым. ​Её взгляд упал на низкий столик у камина. Там, среди брошенных оберток от сахарных перьев и чьих-то конспектов, лежал он — «Ежедневный пророк». Свежий выпуск, тот самый, что Малфой превратил в бесформенный комок в архиве. ​Гермиона медленно подошла и взяла газету. Знакомый ядовитый стиль Риты Скитер бросился в глаза сразу, стоило только развернуть передовицу. Заголовок кричал: «МАЛФОИ: ЗАКАТ ВЕЛИЧИЯ ИЛИ ОТСРОЧЕННАЯ КАЗНЬ?» ​Рита превзошла саму себя. Она смаковала детали предстоящего «поцелуя» дементора для Люциуса Малфоя, описывая это не как акт правосудия, а как долгожданное шоу. Скитер не поскупилась на яд и для Нарциссы: ​«Что именно пообещала леди Малфой нашему "Золотому мальчику", что сам Гарри Поттер вцепился в её оправдание с таким рвением? Искупление? Или в дело вмешалось нечто более приземленное, чем совесть?» ​Гермиона почувствовала тошноту. Но дальше было ещё хуже. Рита добралась до Драко. ​«Чего ждать от наследника, который в шестнадцать лет добровольно принял Метку? Нам говорят об "исправлении", но может ли змея перестать быть змеёй, просто сменив кожу? Даже после масштабных конфискаций Малфои остаются одной из самых богатых семей магической Британии. Влияние, купленное на крови, никуда не исчезло. Останутся ли они неприкасаемыми и теперь, когда маски сорваны?» ​ Гермиона медленно опустила газету на стол. Её пальцы были холодными, словно она только что касалась льда, а не дешёвой типографской бумаги. ​Вот почему он не мог дышать. Вот почему он вгрызался в работу, пытаясь превратиться в робота. Весь мир обсуждал смерть его отца как праздничное событие и гадал, когда наступит очередь самого Драко. Рита била в самое больное: в Нарциссу, в клеймо на его предплечье и в то единственное, что у них осталось — их богатство, которое теперь выглядело не как привилегия, а как огромная мишень на спине. ​Гермиона посмотрела на календарь, висевший над её учебным столом. Вечер четверга был завтра. ​Если до прочтения статьи она ещё сомневалась, стоит ли тратить время на внеклассные посиделки с Теодором Ноттом, то теперь все сомнения исчезли. Ей нужно было знать, сколько на самом деле правды в ядовитых строчках Скитер. Ей нужно было понять, что происходит за закрытыми дверями поместий, лишённых защиты, и насколько глубока та бездна, в которую Малфой летит прямо сейчас. ​Теперь Гермиона знала точно: она примет приглашение Тео. И дело было вовсе не во «Вспененных зельях».