Цена искупления

Гермиона не спала. Когда первые лучи зимнего солнца — холодные, бледные, словно разбавленные молоком — коснулись корешков книг в её комнате, она всё ещё сидела над пергаментами. Её комната префекта, обычно аккуратная и уютная, теперь напоминала штаб‑квартиру алхимика‑теоретика: стены были облеплены выписками о магической проводимости человеческого тела, схемами резонанса и выдержками из «Sanguis Vinculum». На столе громоздились стопки фолиантов, чернильные пятна расползлись по краю столешницы, а в воздухе витал запах пергамента, пыли и едва уловимый металлический привкус — след ночных экспериментов. Она понимала: Малфой совершает медленное самоубийство. Его попытка «привиться» к связи родителей — высший пилотаж тёмной магии, требующий железной воли, — была обречена. Он думал, что выдержит отдачу за счёт одного лишь упрямства. Но это была фатальная ошибка, типичная для тех, кто привык полагаться только на себя. «Ему нужен якорь», — думала она, механически заплетая волосы в тугую косу и жмурясь от рези в глазах. — «Если он не найдёт в себе достаточно чистого света, чтобы создать телесного Патронуса, 25 декабря Хогвартс не досчитается одного ученика, а Мэнор — последней надежды. Он сгорит, как предохранитель, через который пропустили разряд молнии». На завтраке в Большом зале она едва притронулась к овсянке. Рон рядом увлечённо рассказывал Гарри о новой тактике квиддича, размахивая ложкой, но его голос доносился до неё, как из‑под толщи воды. Её взгляд, против воли, раз за разом возвращался к столу Слизерина. Малфой не пришёл. Его место пустовало, и эта пустая скамья пугала её больше, чем его самая мертвенная бледность. Отсутствие Малфоя означало, что приступ боли ночью был сильнее, чем она предполагала. В этот день у них была запланирована совместная работа по описи министерских архивов. Гермиона пришла на пятнадцать минут раньше. Она специально выбрала самый дальний сектор — лабиринт из высоких стеллажей, где пыль оседала веками, а воздух был пропитан запахом старой кожи, озона и застоявшейся магии. Здесь хранились документы времён Первой магической войны — пожелтевшие протоколы, судебные записи, письма, запечатанные восковыми печатями. Она подготовила всё: разложила чистые свитки, зажгла дополнительные магические лампы — их пламя подрагивало от сквозняков, отбрасывая дрожащие тени на стены. И спрятала в глубоком кармане мантии небольшой фиал с усовершенствованным укрепляющим зельем. Она варила его всю ночь, добавив тёртый рог единорога и капли солнечной росы — редчайшие ингредиенты, которые должны были стабилизировать магические каналы. Когда тяжёлая дубовая дверь архива со скрипом открылась, Гермиона вздрогнула. Малфой вошёл медленно, почти бесшумно. Его движения были скованными, правая рука глубоко засунута в карман мантии, а левое плечо он держал неестественно высоко, будто боялся, что любое лишнее движение разорвёт его на части. Он даже не взглянул на неё. — Грейнджер, — бросил он вместо приветствия. Голос был сухим, как треснувший пергамент. — Давай закончим с описью отдела «Л». У меня мало времени. Они работали в полном молчании около часа. Слышно было только прерывистое шуршание бумаги, скрип пера и тяжёлое, слишком контролируемое дыхание Малфоя. Гермиона наблюдала за ним боковым зрением, и то, что она видела, пугало её больше, чем открытая враждебность. ​Каждый раз, когда ему приходилось тянуться за папкой на верхней полке, его пальцы заметно дрожали, а челюсти сжимались так сильно, что на скулах отчётливо проступали белые пятна. Он двигался как человек, чей позвоночник превратился в хрупкое стекло. Воздух вокруг него казался холодным, почти осязаемым — тем самым «атмосферным фронтом» Азкабана, о котором она читала ночью. ​Тишина в архиве стала невыносимой, она давила на барабанные перепонки, пока наконец Гермиона не поняла: если она не заговорит сейчас, следующая судорога просто сбросит его с ног, и помогать будет поздно. Она отложила свое перо, и звук сухого дерева о стол прозвучал как выстрел. — Ты умрёшь, — тихо, но твёрдо произнесла она, не отрываясь от свитка. Малфой замер. Перо в его руке дрогнуло, оставив жирную, уродливую кляксу на судебном протоколе 1978 года. Он медленно, с явным усилием повернул голову. Его глаза были пустыми, стеклянными. — Что ты сказала? — его голос был тихим, угрожающим. — Я сказала то, что ты и сам знаешь, если в тебе осталось хоть капля здравого смысла. Твоя попытка стать третьим звеном в «Sanguis Vinculum Mortis» обречена. Ты не сможешь пропустить через себя Поцелуй Дементора без защиты Патронуса. Твоя мать всё равно погибнет от отдачи, а ты просто погибнешь вместе с ней. Ты не спасаешь её, Малфой. Ты просто удваиваешь количество жертв. Малфой отшвырнул перо. Оно со звонким стуком покатилось по дубовому столу. — Ты… — он сделал шаг к ней, и в его взгляде вспыхнуло то самое дикое пламя, которое она видела ночью в коридоре. — Я предупреждал тебя, Грейнджер! Не смей совать свой нос в дела моей семьи. Это не школьный проект по защите прав эльфов. Это… — Это жизнь твоей матери! — она тоже вскочила, и её стул с грохотом повалился на каменный пол, эхо разлетелось по всему архиву. — Но ты ошибаешься в самой сути ритуала! Ты берёшь на себя проводимость, но у тебя нет «заземления». Твой Патронус не выходит не потому, что ты плохой волшебник — ты один из лучших на курсе, и мы оба это знаем. А потому, что ты пытаешься вызвать его из ненависти и долга. А это физически невозможно. Патронус — это не оружие. Это щит из чистой радости и любви. Малфой внезапно рассмеялся. Это был страшный, надрывный звук, больше похожий на лай. — Из чего мне ещё его вызывать, а?! — он закричал, подаваясь вперёд так резко, что она почувствовала исходящий от него жар. — Из радостных воспоминаний о том, как я унижал тебя все эти годы? Или о том, как Пожиратели пировали в моём доме, обсуждая, кого из моих знакомых убьют завтра?! У меня нет «счастливых моментов», которые не были бы отравлены, Грейнджер! Моя жизнь — это не сказка, это гнилой коридор, ведущий прямиком в могилу! Он замахнулся, будто хотел снести со стола стопку документов, но внезапная, острая судорога пронзила его плечо. Он охнул, его лицо мгновенно стало серым. Малфой согнулся пополам, хватаясь за левую руку. Его палочка выскользнула из ослабевших пальцев и с сухим стуком откатилась под тяжёлый стеллаж. Гермиона не раздумывала ни секунды. Она сократила расстояние между ними в два шага, преодолевая невидимый барьер его враждебности. — Пусти, — приказала она, протягивая руку к его плечу. — Не трогай меня! — прошипел он, но в его голосе уже не было прежней стали, только агония. Он начал оседать на пол, его дыхание стало свистящим, поверхностным. Гермиона опустилась на колени рядом с ним, игнорируя пыль, пачкающую её мантию. Она силой, на которую не знала, что способна, отвела его правую руку и начала расстегивать верхние пуговицы его рубашки. — Что ты… — попытался сопротивляться он, но она лишь сильнее сжала его запястье. — Заткнись, Малфой. Просто замолчи. То, что она увидела под тканью, заставило её сердце пропустить удар. От левого плеча вверх к шее и вниз, к самому сердцу, по бледной, почти прозрачной коже змеились тонкие чёрные нити магического ожога. Они пульсировали тусклым багровым светом в такт его прерывистому сердцебиению. Это выглядело так, будто под кожей ползали ядовитые тени — живые, шевелящиеся, словно впитывающие его силу. — Мерлин... — прошептала она, её пальцы задрожали. — Ты уже запустил процесс связи, но твой отец… Драко, послушай меня. Твой отец ведь сейчас в Азкабане, он в ужасе. И эта связь высасывает из него страх. Ты забираешь не мучения матери, ты просто впитываешь кошмары Люциуса. Она достала из кармана фиал с зельем. — Пей. Сейчас же. Это стабилизатор. Малфой посмотрел на фиал с глубоким недоверием, но очередная вспышка боли, заставившая его выгнуться дугой, лишила его выбора. Он выхватил пузырёк и опустошил его одним глотком. Через несколько секунд его дыхание начало выравниваться, а мертвенная бледность сменилась болезненным румянцем. Он остался сидеть на полу, привалившись спиной к стеллажу и закрыв глаза. Его грудь медленно поднималась и опускалась — впервые за многие недели дыхание стало ровным, без хрипов и судорожных всхлипов. Гермиона осторожно отстранилась, чувствуя, как дрожат её пальцы. Она не отводила взгляда от его лица — бледного, измождённого, но теперь лишённого той муки, что терзала его прежде. — Почему? — спросил он через долгую минуту. Голос был тихим, лишённым всяких эмоций, словно он сам не верил, что способен ещё что‑то спрашивать. — Почему ты это делаешь? Я ненавидел тебя. Я желал тебе смерти. Я называл тебя… — он запнулся, так и не произнеся это слово. — Я последний человек в этом замке, который заслуживает твоего зелья. Она вздохнула. В воздухе между ними повисло что‑то хрупкое — не доверие, ещё нет, но хотя бы возможность его. — Потому что я не хочу смотреть, как ты умираешь в сочельник, Малфой, — ответила Гермиона, садясь на пол прямо напротив него. — И потому что я знаю теоретический способ, как вызвать Патронус, когда собственного счастья недостаточно. Но это опасно. Для нас обоих. Он открыл глаза. Теперь в них читалось нечто новое — проблеск интереса, будто он впервые за долгое время услышал что‑то, что не сводилось к неизбежному краху. — О чём ты говоришь, Грейнджер? Какая ещё теория? — Эмпатическая индукция, — произнесла она, делая глубокий вдох. Это было похоже на шаг в пропасть: одно неверное слово — и он отвергнет её, замкнётся, уйдёт в свою тьму навсегда. — Это полузапрещённая техника ментальной магии. Я могу стать твоим временным проводником. Если мы создадим глубокую ментальную связь, я дам тебе ту искру, ту эмоцию, которой тебе не хватает. Я отдам тебе своё счастливое воспоминание, пока ты не сможешь найти своё. Малфой посмотрел на неё так, будто она предложила ему прыгнуть с Астрономической башни без метлы. — Ты хочешь пустить меня в свою голову? Зная, что я там увижу? После всего, что было? Грейнджер, ты либо самая святая женщина, когда‑либо ходившая по этой земле, либо ты окончательно лишилась рассудка от своих книг. — Возможно, и то, и другое, — она протянула ему руку, ладонью вверх. — Но у нас осталось меньше трёх недель. Если мы не начнём тренировки сегодня, к Рождеству от твоей души не останется ничего. Ты принимаешь помощь? Малфой долго, бесконечно долго смотрел на её ладонь. В тишине архива было слышно, как бьётся её сердце — быстро и ровно, отсчитывая секунды до его решения. ​Гермиона видела, как в его глазах сражаются остатки высокомерия и инстинкт самосохранения. Его пальцы, всё ещё испачканные чернилами и дрожащие от недавней судороги, замерли в сантиметре от её кожи. Для него это было сродни признанию в полной беспомощности; коснуться руки Грейнджер означало не просто принять зелье, а впустить её в святая святых своей боли, разрушить последний барьер, отделявший наследника Малфоев от «грязнокровки». ​На мгновение ей показалось, что он сейчас отпрянет, выплюнет очередное оскорбление и уйдёт, предпочтя смерть в одиночестве. Но очередная тень боли, пробежавшая по его лицу, и пульсация чёрных нитей на шее заставили его сдаться. ​Наконец, он медленно, сомневаясь, коснулся своими холодными, длинными пальцами её тёплой руки. В ту же секунду Гермиона почувствовала мощный разряд статического электричества. Она резко заглянула ему в глаза, и на миг ей показалось, что воздух между ними заискрил. — Здесь нельзя, — прошептал он, и его челюсти на мгновение расслабились, складка боли между бровей разгладилась. — Нас могут прервать. — У меня есть комната префекта, — ответила она, вставая и помогая ему подняться. — Там установлены лучшие заглушающие чары в замке. И туда никто не посмеет войти без моего разрешения. Даже Гарри. ​Драко замер, на мгновение перестав опираться на её плечо. Несмотря на бледность и испарину на лбу, в его глазах вспыхнул знакомый, колючий огонёк. Он выдавил из себя слабую, кривую усмешку, в которой сквозил его привычный сарказм. ​— Оцени иронию, Грейнджер, — прохрипел он, едва шевеля губами. — «Золотая девочка» Гриффиндора собирается впустить в свою святая святых Пожирателя смерти. Сама. Добровольно. Ты уверена, что твои хвалёные «лучшие друзья» не сожгут твою постель вместе со мной, если узнают? ​Он внимательно следил за её реакцией, ожидая, что она отпрянет или возмутится. В его мире за каждое нарушение правил приходилось платить, а её преданность Поттеру всегда казалась ему фанатичной. ​Гермиона лишь крепче перехватила его за пояс, игнорируя колкость. ​— Сейчас ты не Пожиратель, Малфой. Ты — пациент, который вот-вот потеряет сознание посреди архива. И если ты не заткнёшься, мне придется применить Оцепенение и левитировать тебя до башни самой. Выбирай. ​Малфой лишь коротко и зло выдохнул через нос, но больше не произнёс ни слова. Противоречие внутри него буквально искрило: он ненавидел себя за эту слабость, ненавидел её за это милосердие, но отчаянно нуждался в том, что она предлагала. ​Гермиона молча подставила плечо, позволяя ему опереться на себя. Тяжесть его тела была неожиданной — Малфой казался измождённым, но его кости словно налились свинцом от магического истощения. Когда его пальцы вцепились в её предплечье, она снова почувствовала тот самый «статический разряд», но на этот раз он ощущался довольно злым. ​— Иди, — коротко бросила она, не давая ему времени на новые язвительные замечания. ​Они пробирались к башне Гриффиндора тайными коридорами, которые Гермиона знала наизусть. Замок в этот час казался подозрительно притихшим, словно сами стены затаили дыхание, наблюдая за этой абсурдной парой. Ей казалось, что каждый портрет на стене провожает их осуждающим взглядом: золотая гриффиндорка, опора Поттера, ведет в свою комнату принца Слизерина, меченного тьмой. ​Каждое эхо их шагов по каменным плитам отдавалось у неё в висках. Она чувствовала, как от мантии Драко исходит холод Азкабана, вступая в конфликт с теплом её собственной магии. Эта температурная аномалия была физическим воплощением того, что она собиралась сделать: столкнуть лёд с пламенем в надежде, что он не испарится, а согреется. У самой лестницы они едва не столкнулись с Невиллом, и Гермионе пришлось применить дезориентирующее заклинание — лёгкое, почти невесомое, но достаточное, чтобы он просто прошёл мимо, не заметив их в тени ниши. Видеть, как Невилл, моргая, проходит мимо с отсутствующим взглядом, было почти физически больно. Гермиона на секунду зажмурилась, чувствуя, как липкий стыд обжигает горло. Она никогда не использовала магию против своих, никогда не лгала друзьям так нагло, но рука Малфоя, судорожно сжимающая её плечо через ткань мантии, была слишком реальным напоминанием о том, что на кону стоит нечто большее, чем её чистая совесть. ​— Иди, быстрее, — выдохнула она, подталкивая его к своей двери. ​Гермиона вскинула палочку, и короткое, резкое «Коллопортус» запечатало вход. Щелчок магического замка прозвучал в тишине как окончательный приговор её прежней жизни. Она прислонилась спиной к дверному полотну, чувствуя, как собственное сердце готово выпрыгнуть из груди, пульсируя где-то в самом основании горла. ​Она сделала это. Она впустила тьму в свой свет. Малфой огляделся. Его взгляд скользнул по аккуратно застеленной постели, по стопкам книг, по забытой кофточке на спинке стула. Он выглядел здесь инородным телом — тёмным пятном на фоне гриффиндорского золота, чужим и в то же время неожиданно уязвимым. — Садись, — она указала на мягкое кресло у камина. Малфой сел, всё ещё прижимая левую руку к телу. Его паника начала возвращаться — она видела это по тому, как его пальцы непроизвольно сжимались и разжимались, как подрагивали веки. — Что теперь? Ты просто скажешь: «Подумай о чём‑то хорошем»? — Нет. Теперь ты закроешь глаза и постараешься не сопротивляться. Я собираюсь открыть тебе доступ к одному из моих самых сильных воспоминаний. Это будет похоже на легилименцию, но наоборот. Я не буду забирать, я буду отдавать. Малфой вдруг перехватил её запястья, не давая коснуться себя. Его пальцы были ледяными, но хватка — неожиданно крепкой. Он смотрел на неё снизу вверх, и в глубине его зрачков, за пеленой боли, мелькнуло нечто похожее на ядовитое любопытство. ​— Ты стала слишком щедрой, Грейнджер, — прохрипел он, не выпуская её рук. — Сначала Тео с моими секретами, теперь ты предлагаешь мне свои воспоминания. Скажи, мне стоит опасаться ревности лучшего друга? Или вы с Ноттом уже всё обсудили за моей спиной? ​Гермиона задохнулась от возмущения. Ей хотелось вырвать руки и напомнить ему, что именно Нотт сейчас единственный, кто пытается удержать его в мире живых. Но в этом слабом, почти предсмертном выпаде было столько типично «малфоевского» упрямства, что она против воли почувствовала облегчение. Если он ещё способен пытаться уколоть её, значит, он ещё не сдался. ​Уголок её губ дрогнул в мимолётной, почти невидимой улыбке. ​— Теодор Нотт слишком умён, чтобы тратить время на ревность к человеку, который едва стоит на ногах, Малфой. А теперь замолчи. ​Она мягко высвободила руки и, не давая ему возможности ответить, подошла к нему вплотную. Малфой затих, его дыхание на мгновение коснулось её ладоней. Гермиона сделала глубокий вдох, сосредотачиваясь, и положила ладони на его виски. Её пальцы зарылись в его светлые, мягкие волосы — такие холодные, будто он долго стоял на морозе. Драко вздрогнул, его дыхание сбилось, превратившись в рваный, загнанный хрип. ​Гермионе на мгновение стало не по себе от того, насколько это было... неправильно. Все эти годы её руки сжимались в кулаки при его появлении, её тело инстинктивно напрягалось для удара или защиты, а пальцы тянулись только к палочке. Касаться Малфоя вот так — не для того, чтобы оттолкнуть, не в яростной пощёчине, а чтобы почувствовать тепло его кожи и мягкость волос — казалось нарушением всех законов природы. Это было странно, почти до головокружения: он не был каменным изваянием, он был живым, дрожащим, пугающе хрупким. В этой близости больше не было места для их многолетней ненависти; осталась только тишина комнаты и её ладони, ставшие единственной преградой между ним и бездной. ​Драко не отстранился. Напротив, он на мгновение закрыл глаза, почти незаметно качнувшись навстречу её рукам, словно замерзающий человек, который впервые за вечность нашёл слабый источник тепла. ​— Закрой глаза, — прошептала она, стараясь, чтобы её собственный голос не выдал того смятения, которое охватило её от этого касания. Сначала она наткнулась на сопротивление. Разум Малфоя был похож на ледяную крепость, выстроенную из гордости, цинизма и глухого, парализующего отчаяния. Его ментальные щиты сработали инстинктивно, пытаясь оттолкнуть чужака, вытравить непрошеную гостью, которая посмела коснуться самого сокровенного. Гермиона почувствовала этот удар — холодный, колючий, пахнущий сырым камнем и полынью. ​Но она не отступила. Вместо того чтобы пробиваться силой, она начала медленно «растворять» его оборону, вливая в него то, против чего у Малфоя не было иммунитета — абсолютную, искреннюю радость. ​Она сосредоточилась на самом ярком, самом чистом моменте своей жизни. ​Письмо из Хогвартса. То невероятное, захлёстывающее чувство восторга, когда она поняла, что она не странная, не «чужая», а особенная. Что впереди целый мир чудес. Она сконцентрировала это ощущение — вкус лимонного щербета, запах новой мантии, искры из первой палочки — и толкнула его вперёд, сквозь свои пальцы в его сознание. И вдруг… барьер рухнул. Малфой резко выдохнул, его голова откинулась на спинку кресла. Она увидела, как под его закрытыми веками быстро двигаются глаза — будто он действительно там, в её воспоминании, видит всё, что видела она. — О… — сорвалось с его губ. Это был первый раз, когда он почувствовал чистое, неразбавленное счастье, не принадлежащее ему, но такое реальное. — Теперь, — скомандовала она, — хватайся за это чувство. Не за картинку, а за само ощущение тепла в груди. И произнеси заклинание. Сейчас! Малфой выхватил палочку. Его рука больше не дрожала. — Экспекто Патронум! — его голос прозвучал неожиданно мощно. Из кончика его палочки вырвалась не просто струйка дыма. Это была ослепительная вспышка серебряного света, которая заполнила всю комнату, отражаясь в зеркалах и стёклах книжных шкафов. Свет был таким ярким, что Гермиона зажмурилась. Это ещё не было животное, но это было плотное, пульсирующее облако — настоящий щит. Свет держался несколько секунд, а затем медленно растаял. В комнате воцарилась оглушительная тишина. Малфой сидел, тяжело дыша, глядя на свою палочку так, будто видел её впервые. Боль в его плече утихла — впервые за многие недели чёрные нити на его коже побледнели. Он поднял взгляд на Гермиону. В этом взгляде больше не было вражды. Там было гораздо большее — узнавание. — Я видел… я видел твоих родителей, — прошептал он. — Ты была так счастлива… Такая яркая, неразбавленная радость... Кажется сейчас я понимаю дементоров. Гермиона почувствовала, как краснеет. В его реакции было что-то слегка неприличное. — Это была моя рабочая эмоция, — она попыталась вернуть себе деловой тон, но голос дрогнул. — Нам нужно закрепить результат. Мы будем встречаться здесь каждый вечер. Малфой медленно поднялся. Воздух в комнате всё ещё вибрировал от серебристого сияния его Патронуса, и в этом затихающем свете его лицо казалось высеченным из белого мрамора. Он подошёл к ней так близко, что она могла видеть каждую серебристую ресничку, каждую тень под его глазами — следы бессонных ночей и изнурительной борьбы с самим собой. ​Гермиона затаила дыхание. Ей казалось, что если она сейчас пошевелится, то магия, связавшая их мгновение назад, рассыплется колючими осколками. Малфой смотрел на неё долго, пронзительно, словно пытался соотнести ту маленькую восторженную девочку из воспоминания с этой решительной девушкой. ​В его взгляде больше не было льда. Осталось лишь странное, почти болезненное ошеломление человека, который внезапно ослеп от слишком яркого солнца после долгого пребывания в темноте. Он не поблагодарил её — слова благодарности застряли бы у него в горле, — но он и не отпрянул. ​Он просто протянул руку и на мгновение коснулся её щеки кончиками пальцев — жест такой мимолётный, что она могла бы принять его за фантазию. Гермиона замерла, боясь даже вздохнуть. Прикосновение было невесомым, но в том месте, где его кожа коснулась её, вспыхнул жар, резко контрастировавший с холодом, который он принес с собой в комнату. Это было признание. Без слов, без извинений, он признал её право быть здесь, в его голове и в его судьбе. ​Малфой отдернул руку словно обжегся, и его лицо тут же вновь превратилось в непроницаемую маску. Он сделал шаг назад, восстанавливая дистанцию. У самой двери он остановился, на мгновение задержав руку на ручке, и обернулся. Его взгляд был тяжёлым, наполненным знанием, которого у него не должно было быть. ​— Передай Нотту, что его длинный язык когда-нибудь станет причиной его скоропостижной кончины, — бросил он через плечо. В его голосе снова послышался привычный яд, но теперь он казался напускным, почти защитным. — Ему стоило бы держать свои теории о состоянии моего здоровья при себе, а не делиться ими с первой встречной гриффиндоркой. Впрочем... полагаю, его излишняя откровенность — единственное, что сегодня спасло мне жизнь. Малфой пронзительно смотрел на неё. Его глаза напомнили Гермионе жидкую ртуть. —И теперь я понимаю, почему Поттер всегда выигрывает, — сказал он, выходя в коридор. — У него есть ты. А теперь… теперь получается, что часть тебя есть и у меня. ​Он вышел, бесшумно закрыв за собой дверь, а Гермиона осталась стоять посреди своей комнаты, чувствуя, как её собственное счастье теперь неразрывно переплетено с его тьмой. ​Она обещала стать проводником, но не учла одного: эмпатическая связь — это как улица с двусторонним движением. Отдавая ему радость своего одиннадцатилетия, она почувствовала ответный всплеск его сознания. Это была не просто тьма, это был ледяной, парализующий ужас одиночества, который теперь поселился и в её мыслях. ​Ей удалось подарить ему искру, но теперь она знала — если его план провалится 25 декабря, она не просто «не досчитается ученика». Она почувствует, как его душа гаснет в её собственных руках.