Цена искупления

Декабрь в Хогвартсе окончательно вступил в свои права. Стены замка покрылись хрупким инеем, будто кто‑то невесомо коснулся их серебряной кистью. В коридорах царил промозглый полумрак, а студенты старались не покидать гостиные без крайней необходимости — холод пробирал до костей, а сквозняки сопровождали любую вынужденную прогулку по каменным переходам. Для Гермионы Грейнджер это время стало периодом странного, двоякого существования. Днём она оставалась всё той же «лучшей ученицей курса»: строчила эссе по Трансфигурации, терпеливо разъясняла Рону тонкости зельеварения и добросовестно патрулировала коридоры, прислушиваясь к шорохам и скрипам старого замка. Её движения были чёткими, речь — ясной, взгляд — сосредоточенным. Но каждый раз, когда она мельком видела Драко Малфоя — в Большом зале, на трансфигурации, у лестницы в подземелья, — между ними проскакивала невидимая искра. Гермиона ловила себя на том, что теперь первой ищет его глазами. И когда их взгляды встречались, Малфой больше не кривил губы в презрительной усмешке. Он едва заметно кивал в знак приветствия. А однажды, когда Гермиона случайно уронила стопку пергаментов в коридоре, он, проходя мимо, не просто не наступил на них — коротким взмахом палочки левитировал их обратно ей в руки. Движение было настолько быстрым, что никто из гриффиндорцев не заметил. Но Гермиона увидела. Увидела его мимолётную, робкую полуулыбку — ту, что тут же скрылась за привычной маской безразличия. Каждый вечер, ровно в восемь, когда Рон и Гарри усаживались за шахматы или карты, Гермиона уходила к себе. Накладывала мощные чары тишины и начинала ждать. Тихий стук в дверь — три коротких удара — стал сигналом, от которого её сердце начинало биться быстрее. Гермиона заметила странную закономерность: в дни, когда у слизеринской сборной стояли тренировки по квиддичу, Малфой приходил к ней иным. Холод Азкабана в такие вечера словно отступал перед простым человеческим изнеможением. Его мышцы ныли от полетов на ледяном ветру, лицо горело от мороза, а в волосах иногда путались мелкие снежинки, но его разум становился более… податливым. ​— Физическая усталость притупляет бдительность твоих демонов, — заметила она однажды, когда он почти без сопротивления принял её воспоминание о первом полёте на гиппогрифе. ​В эти «послеквиддичные» вечера ей было проще вливать в него свет. Адреналин от игры служил отличным проводником. Малфой сидел в кресле, прислонив голову к спинке, и его обычная колючая защита сменялась усталой покорностью. В такие моменты он не язвил, а просто жадно впитывал тепло её магии, как замёрзший путник впитывает жар камина. Тренировки были изнурительными. Ментальная передача эмоций требовала колоссальной концентрации. Малфой сидел в кресле, выпрямив спину, словно на экзамене. Гермиона стояла за его спиной, положив ладони ему на виски. Её пальцы слегка дрожали — не от холода, а от напряжения. — Сегодня мы попробуем кое‑что попроще, — шептала она. — Не великие открытия, а просто… дом. Она закрывала глаза и вызывала в памяти воскресное утро в доме родителей. Запах свежесваренного кофе, шуршание газеты, которую читал папа, тёплое солнце, падающее на кухонный стол. Она передавала ему ощущение безопасности — тихое, почти забытое чувство, когда мир вокруг не ждёт от тебя подвига, а просто есть. Малфой выдыхал. Его плечи опускались, словно с них снимали невидимый груз. — У вас всегда так… тихо? — спрашивал он, не открывая глаз. Его голос в эти моменты становился мягче, лишённым привычного яда. — В Мэноре даже завтраки были похожи на военный совет. Каждый прибор должен лежать идеально, каждое слово — взвешено. Я никогда не думал, что можно просто… завтракать. Гермиона тихо смеялась — не насмешливо, а тепло, как смеются над чем‑то трогательно-нелепым. — Это называется «нормальная жизнь», Малфой. Тебе стоит попробовать. Однажды, когда связь была особенно крепкой, Малфой случайно «зацепил» воспоминание, которое Гермиона не планировала показывать. Это было её восьмилетие: она, разозлившись на соседа по парте, случайно заставила его волосы посинеть — ещё не зная, что она волшебница. Малфой фыркнул, а затем его плечи начали подрагивать. — Грейнджер… ты серьёзно? — он открыл глаза, и в них впервые за всё время светилось искреннее озорство. — Ты облила его лимонадом, а когда он попытался забрать твою книгу, ты превратила его в подобие облезлого павлина? — Он заслужил! — вспыхнула Гермиона, краснея до корней волос. — Он сказал, что девочки не могут знать всё о динозаврах. Малфой рассмеялся. Это был уже не тот надрывный лай, который она слышала в архиве, а нормальный, мальчишеский смех — звонкий, немного неловкий, будто он забыл, как это делается. — И ты вела себя так гордо, — продолжал он, вытирая выступившие слёзы. — Маленькая, взъерошенная Грейнджер с зубами, которые чуть больше, чем нужно, и взглядом, способным испепелить. Гермиона сначала хотела обидеться, но, глядя на него — такого живого, без тени боли на лице, — она тоже начала смеяться. — Да уж, я была невыносимой. А ты? Что делал ты, когда проявлялась твоя магия? Малфой замолчал. Его улыбка стала немного грустной и отрешённой. — Я заставил взлететь все бокалы в бальном зале. Отец был в восторге. Он созвал гостей, чтобы показать мой «потенциал». Это не было игрой, Грейнджер. Это был экзамен. Гермиона сочувственно коснулась его руки — не как учитель, не как противник, а как человек, который понимает, что значит расти под чужим взглядом. — Тогда давай создадим новые воспоминания. Для экзамена, который ты сдашь сам себе. ​Однако эта близость имела свою цену. Гермиона начала замечать, что её собственное тело стало подводить её. Порой среди ясного дня, сидя на лекции профессора Флитвика, она внезапно чувствовала, как по позвоночнику пробегает ледяная судорога, а кончики пальцев немеют, словно она только что коснулась обледенелого надгробия. Это была не простуда. Она знала, что это. Та магия, которую они практиковали с Малфоем, брала свою плату. Отдавая часть своих чувств и эмоций, она получала в ответ его. Это был холод Азкабана, который Малфой транслировал через их образовавшуюся эмпатическую связь, сам того не осознавая. Словно по незаметной для глаз тонкой ниточке в неё проникали излишки магического негатива. Малфой был как переполненная ванна — если добавить ещё воды, излишки окажутся на полу. Пока они не начали заниматься вместе, "лишняя" магия физически воздействовала на Малфоя — например, заставляла корчиться от боли. Теперь она нашла более простой выход. ​Теодор Нотт, сидевший за соседней партой на Зельеварении, однажды поймал её взгляд в тот момент, когда она пыталась унять дрожь в руках. Он не улыбался. В его глазах читалось нечто среднее между научным интересом и искренним сочувствием. ​— Опасные игры с эмпатией, Грейнджер, — одними губами произнёс он, пока Слизнорт разливал образцы зелий. — Смотри, чтобы твой «якорь» не утянул тебя на дно вместе с кораблем. ​Гермиона проигнорировала его, но слова Тео засели в голове. Она отдавала Малфою свет, но в обмен забирала его физическую муку. Теодор Нотт стал вторым слизеринцем, который прочно вошел в её жизнь этой зимой. Четверги стали для Гермионы своего рода интеллектуальной отдушиной и временем передышки. По счастливой случайности, именно в этот день их вечерние тренировки были невозможны: Малфой был занят на факультативе по ЗОТИ, который он — по ироничному распоряжению Макгонагалл — вел совместно с Гарри. ​Гермиона едва сдерживала улыбку, представляя, каких усилий им обоим стоит не проклясть друг друга на глазах у младшекурсников. Но это давало ей свободу. ​Встречи с Тео в укромном уголке библиотеки стали традицией. К её удивлению, они с Тео прекрасно ладили. В отличие от порывистого Гарри или эмоционального Рона, Нотт обладал холодным, аналитическим умом, который Гермиона находила невероятно успокаивающим. Они не обсуждали магические формулы или структуру проклятий — этого Гермионе хватало и по ночам. Вместо этого они говорили о книгах, о классической музыке, которую Тео обожал, или просто наблюдали за тем, как снег заметает окна библиотеки. К огромному удивлению Гермионы, Теодор оказался на редкость осведомлённым в вещах, которые обычно вызывали у слизеринцев лишь брезгливую мину. ​В один из вечеров разговор зашёл о ритме и композиции. Тео вскользь упомянул Баха, а затем, словно это было самым естественным делом в мире, переключился на обсуждение… маггловского кинематографа. ​— Ты смотришь кино? — Гермиона едва не выронила чашку, во все глаза глядя на Нотта. — Тео, твой отец… — она осеклась, не решаясь произнести вслух то, что все знали: Нотт-старший был одним из самых ярых и жестоких последователей Тёмного Лорда. У такого человека в доме не могло быть и следа маггловских вещей. ​Теодор помрачнел, и на мгновение в его глазах отразилась старая, хорошо спрятанная боль. он медленно помешал чай, глядя в одну точку. ​— Отец бы убил меня, если бы узнал, — тихо произнёс он. — Но у моей матери были свои секреты. Она была… другой. Когда отца не было дома, она забирала меня, мы переодевались в маггловскую одежду и уезжали в Лондон. Она называла это «нашим маленьким побегом в реальность». ​Гермиона замерла, боясь спугнуть это редкое мгновение откровения. ​— Она водила меня в кинотеатры на окраинах, — продолжал Тео, и тень улыбки коснулась его губ. — Я помню запах попкорна и то невероятное чувство, когда в зале гаснет свет. Для неё это было глотком чистого воздуха, возможностью забыть, в какой кошмар превращался её собственный дом. Её не стало за год до моего письма из Хогвартса, но… эти фильмы — это всё, что у меня осталось от неё настоящей. Не той леди Нотт, которую видел свет, а моей мамы. ​Для Гермионы это стало настоящим потрясением. Впервые она увидела в Тео не просто циничного интеллектуала, а мальчика, который хранит осколки запретного детства. Она поняла, почему он так спокойно относится к ней и её происхождению: для него маггловский мир был связан с единственным человеком, который дарил ему безусловную любовь. ​— Спасибо, что рассказал, — прошептала она. ​Тео вскинул голову и снова надел свою привычную маску вежливой отстранённости. — Не стоит, Грейнджер. Просто… в мире без магии иногда больше души, чем во всём нашем «священном» обществе. Пей чай, он остывает. Тео на мгновение замолчал, глядя на пар, поднимающийся от чашки, словно прощаясь с образом матери в кинотеатре на окраине Лондона. Но уже через секунду он тряхнул головой, и на его губах снова заиграла привычная, чуть кривая усмешка. Он захлопнул старый фолиант, который держал на коленях, и кивнул в сторону окна, за которым темнел силуэт башни, где проходили факультативы. ​— Впрочем, вернёмся к нашим грешникам. Твой золотой мальчик сегодня в паре с моим невыносимым другом, — заметил он, возвращаясь к своему обычному тону. — Ставлю два галлеона, что к концу часа Поттер заработает нервный тик, а Драко — очередное взыскание за «излишний сарказм». ​Гермиона тихо рассмеялась, обхватывая теплую чашку ладонями. — Гарри жаловался, что Малфой критикует каждое его движение. Но, честно говоря, Тео, это лучшее, что могло с ними случиться. Пока они спорят о технике защитных чар, они хотя бы на время забывают, что должны ненавидеть друг друга. ​— Ты неисправимая оптимистка, Грейнджер, — Тео качнул головой, и в его взгляде мелькнуло нечто, похожее на уважение. ​В эти четверги Гермиона чувствовала, что она не одна. Теодор понимал всё без слов: и почему она это делает, и почему она так чертовски устала. Его присутствие было тем самым «безопасным берегом», где ей не нужно было быть ни учителем, ни спасателем. На третью неделю тренировок произошло то, чего Гермиона опасалась и чего втайне ждала. Резонанс стал настолько сильным, что связь начала практически полноценно работать в обе стороны. Она больше не просто отдавала — она начала видеть фрагменты его воспоминаний. Это не были его преступления или ужасы войны. Видимо, его разум сам подсовывал ей то, что было ему дорого. Она увидела маленького Малфоя в огромном саду Мэнора. Он сидел под кустом роз, пытаясь вылечить крыло раненому стрижу. Его пальцы дрожали, но он аккуратно прижимал птицу к груди, словно это было самое важное дело на свете. Он делал это тайно — потому что Люциус считал слабостью сострадание к «бесполезным существам». Гермиона почувствовала его страх — не за себя, а за птицу. И ту нежность, с которой он держал её, будто она была единственным живым существом, которое не судило его. — Ты спас его? — прошептала она. Драко вздрогнул и резко разорвал контакт. Он тяжело дышал, его лицо было бледным, словно он только что выбрался из кошмара. — Откуда ты… — Связь. Она двусторонняя. Извини, я не хотела подглядывать. Но это было… — она запнулась, подбирая слова, чтобы не задеть его колючую гордость. — В тебе гораздо больше света, чем ты готов признать. И этот свет — не то, что тебе навязали, а то, что ты сумел сохранить вопреки всему. Это и есть твоя настоящая магия, Малфой. ​Он встал и начал мерить комнату шагами — резко, нервно, как зверь в клетке. ​— Свет — это просто отсутствие тьмы, Грейнджер. Не пытайся найти во мне героя, его там нет. Но ты права… Птица улетела через три дня. Это было единственное лето, когда я чувствовал себя по-настоящему сильным. Не потому, что я кого-то запугал, а потому, что кто-то остался жив благодаря мне. К середине декабря Патронус Драко начал приобретать отчётливые формы. Это больше не было просто облако света. В серебристом тумане начали угадываться очертания чего-то грациозного и быстрого. — Ещё раз, — командовала Гермиона. Теперь она сидела на полу перед ним, держа его за руки. Это было необходимо для максимальной проводимости. Их колени соприкасались. Малфой смотрел на неё, и в его взгляде была такая концентрация, что Гермионе казалось, будто она видит его душу — не ту, что пряталась за насмешками, а ту, что когда-то лечила стрижа под кустом роз. Она дала ему очередное сильное воспоминание — теплоту Гриффиндорской гостиной, когда Гарри и Рон приняли её в свою компанию после случая с троллем. Чувство того, что ты больше никогда не будешь одиноким. Гермиона затаила дыхание, ожидая вспышки серебра, но… ничего не произошло. Палочка Драко осталась мертвой, а сам он сидел, плотно сжав губы, и в его глазах вместо облегчения читалось глухое раздражение. ​Гермиона нахмурилась, убирая ладони от его висков. ​— Я не понимаю. Это было одно из самых чистых чувств, что у меня есть. Что пошло не так? — она подозрительно прищурилась, и в её голосе проскользнули учительские нотки. — Малфой, только не говори мне, что причина в том, что в этом воспоминании были Гарри и Рон. ​Драко фыркнул — коротко, резко и совсем не по-малфоевски, без привычного изящества. ​— Грейнджер, ты серьёзно? — он откинулся на спинку кресла, крутя палочку в пальцах. — Ты предлагаешь мне черпать магическую энергию из образов Уизела и Шрамоголового? При всем моём… нынешнем положении, мой разум имеет свои пределы. Эти двое не дадут мне вызвать Патронус, даже если это твоё самое счастливое воспоминание в мире. Для меня это не «тепло гостиной», для меня это напоминание о том, как я стоял по другую сторону двери. Найди что-нибудь, где нет их лиц, если не хочешь, чтобы я окончательно возненавидел твоё «счастье». ​Гермиона открыла рот, чтобы возразить, но вовремя осеклась. Она поняла свою ошибку: её спасение было его поражением. То, что дарило ей ощущение дома, для него было символом изгнания. На мгновение в комнате повисла неловкая тишина, но затем на губах Гермионы заиграла хитрая улыбка, а в глазах вспыхнул озорной, почти коварный огонек. Она чуть сильнее сжала пальцами его виски. ​— Ладно, Малфой. Гарри и Рон тебе не подходят. Тогда у меня есть кое-что другое. Кое-что… непосредственно связанное с тобой. ​Малфой ошарашенно вскинул брови, пытаясь заглянуть ей в лицо. — Что ты имеешь в ви?.. ​Но она не дала ему договорить. Гермиона с силой втолкнула в его сознание воспоминание, которое хранила с особым трепетом. ​Третий курс. Солнечный день. Его перекошенное от страха лицо и её кулак, с хрустом врезающийся в его идеальный нос. То ошеломительное, дикое чувство триумфа и справедливости, которое она ощутила, когда он, позорно всхлипывая, сбежал вместе со своей свитой. Это было чистое, концентрированное удовольствие — момент, когда она впервые по-настоящему постояла за себя. ​Драко вздрогнул, его глаза широко распахнулись. Он несколько секунд смотрел в пространство, переваривая увиденное, а затем медленно опустил палочку. ​— Грейнджер… — прохрипел он, и в его голосе смешались шок и горькое веселье. — Вот этого я точно не ожидал. Ты используешь моё позорное избиение как счастливое воспоминание? ​Гермиона не выдержала и заливисто рассмеялась — громко, открыто, откинув голову назад, — Ты был той еще высокомерной задницей, Малфой! И, видит Мерлин, ты это заслужил. Это одно из самых «победных» чувств в моей жизни. Боже, да я даже прослезилась. ​Драко сначала поджал губы, пытаясь сохранить остатки достоинства, но, глядя на её сияющее лицо, не выдержал. Он фыркнул, и этот звук перерос в тихий, а затем всё более громкий смех. Они смеялись вместе — над своей враждой, над разбитым носом и над тем, как нелепо они выглядели тогда, по разные стороны баррикад. ​— Ладно, — отсмеявшись, выдохнул он, вытирая выступившие слезы. Взгляд его стал мягче, а напряжение, сковывавшее плечи последние недели, наконец отпустило. — Раз уж я послужил причиной твоего величайшего счастья, Грейнджер… было бы грех этим не воспользоваться. Давай. Я готов. ​Гермиона улыбнулась, но её лицо быстро стало серьёзным. Она понимала: смех пробил брешь в его защите, и теперь туда нужно влить нечто настоящее. ​— Тот удар был всего лишь искрой, — тихо сказала она. — А теперь мне нужно, чтобы ты почувствовал пламя. ​Она снова положила ладони на его виски. На этот раз она не стала искать образы в своем прошлом. Она сосредоточилась на самом Малфое. Она вызвала в памяти то чувство, которое испытывала все эти недели, наблюдая за его борьбой. Она сконцентрировала свою веру в него — не в «Малфоя, наследника рода», а в того человека, который прямо сейчас стоял перед ней. Она отдала ему своё ощущение его собственной силы, которую он сам в себе ещё не видел. ​Это было воспоминание о том моменте в архиве, когда она впервые поняла, что хочет помочь ему. Чистая, безусловная решимость и теплота, которую она чувствовала к нему — вопреки логике, вопреки прошлому. — Экспекто Патронум! — выдохнул Малфой. На этот раз голос Малфоя не дрогнул. Из палочки вырвался не просто ослепительный свет, а мощный поток серебра. Он заполнил комнату, согревая воздух. Серебро закружилось, оформляясь в изящную птицу с длинными, острыми крыльями и раздвоенным хвостом. Стриж. — Стриж, — прошептала она, не в силах сдержать улыбку. — Твой Патронус — стриж. Малфой смотрел на свою магию с благоговением. Птица была воплощением его исцелённого детского воспоминания, усиленного её поддержкой. Он опустил палочку, и птица медленно растаяла. — Он… он настоящий, — сказал он, глядя на свои руки. Чёрные нити ожога на его предплечье стали почти невидимыми, превратившись в тонкие, серебристые шрамы. — Грейнджер, я… я чувствую себя иначе. Будто во мне снова есть место для воздуха. ​Он поднял на неё взгляд — всё ещё ошеломлённый, со сбившимся дыханием. На его лице больше не было маски, только странная, почти пугающая искренность. ​— Но я не понимаю, — тихо добавил он, и его голос слегка дрогнул. — Твой «правый хук» из прошлого… он разбил лёд, это верно. Но патронус… он ведь появился не из-за него? ​Малфой сделал шаг ближе, внимательно вглядываясь в её глаза, словно пытаясь найти там ответ на вопрос, который боялся задать. ​— В тот момент, когда свет стал материальным… я почувствовал не твою радость от моей разбитой физиономии. Я почувствовал то, что ты думаешь обо мне сейчас. Твою… решимость. Веру в то, что я могу справиться. ​Он на мгновение замолчал, и Гермиона увидела, как качнулся его кадык, когда он сглотнул. ​— Я никак не ожидал, Грейнджер, что именно твои мысли обо мне станут тем, что позволит мне вызвать его. Что кто-то вроде тебя может видеть во мне нечто, достойное спасения. Я ждал чего угодно: жалости, долга, даже ненависти… но не этого. ​Гермиона почувствовала, как к горлу подступил комок. Она видела, как в его взгляде смешиваются благодарность и почти болезненное недоумение человека, который вдруг почувствовал что он больше не одинок. ​— Иногда нам нужно, чтобы кто-то другой увидел в нас свет раньше, чем мы сами его заметим, — тихо ответила она. ​Малфой лишь молча кивнул, всё ещё не сводя с неё глаз. Это признание значило для него гораздо больше, чем успешно выполненное заклинание. Тишина в комнате стала плотной, почти осязаемой, но теперь она не давила на плечи, а укрывала их обоих, словно кокон. Малфой первым отвел взгляд, медленно пряча палочку в рукав мантии. Он сделал глубокий вдох, восстанавливая самообладание, и когда он снова заговорил, его голос вернул себе привычную холодную чистоту, хотя прежней остроты в нем уже не было. ​— Идём, Грейнджер, — негромко произнес он, кивнув на дверь. — Если Филч застукает меня выходящим из твоей комнаты, никакая вера в человечество не спасёт нас от взыскания. К тому же, тебе пора поспать. Ты выглядишь так, будто этот Патронус выпил из тебя не меньше сил, чем из меня. ​Гермиона кивнула, чувствуя приятную опустошённость. Она набросила на плечи мантию, и они вместе вышли в тихий коридор. После тренировок Гермиона часто провожала его до границы коридоров Старост и этот вечер не стал исключением. Они шли плечом к плечу в полной тишине. Не было нужды в словах — между ними установилось хрупкое, но ощутимое взаимопонимание. Коридоры Хогвартса дышали древностью: каменные стены хранили шёпот столетий, а факелы отбрасывали дрожащие тени, будто сами стены вздыхали в такт их шагам. Внезапно в конце коридора послышались шаги и приглушённый смех. — Рон… — похолодела Гермиона. — И Гарри. Они возвращаются от Хагрида. Малфой мгновенно подобрался. Его лицо, ещё мгновение назад смягчённое едва заметной задумчивостью, снова превратилось в маску холода — отточенную, безупречную, словно высеченную из мрамора. Но прежде чем он успел скользнуть в тень, Гермиона инстинктивно схватила его за руку. — Сюда, — прошептала она и потянула его в нишу за тяжёлым гобеленом, изображающим охоту на лис. Пространство было крошечным. Они стояли вплотную друг к другу, разделяемые лишь дюймом воздуха. Гермиона слышала его учащённое дыхание. Она почувствовала запах его одеколона — полынь, морозный мох и чуть заметная кислинка яблок, — и это казалось до абсурда нереальным. Её сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица. В голове мелькнуло: «Если они нас увидят… если поймут…» Но мысль оборвалась, потому что в этот момент всё остальное потеряло значение. — …и тогда Хагрид говорит: «Ронни, не бойся, он просто хочет поиграть с твоими ботинками!» — донёсся голос Гарри. Они прошли совсем рядом. Ткань гобелена едва заметно колыхнулась, будто от сквозняка. Гермиона затаила дыхание. Она ощущала, как Малфой напряжён — каждая мышца в его теле была натянута, как струна. Но его рука… его рука всё ещё была в её руке. Он не отстранился. Напротив, он слегка сжал её пальцы — коротко, почти неощутимо, но достаточно, чтобы она поняла: он рядом. Это был первый раз, когда их контакт не был продиктован магической необходимостью. — Они бы не поняли, — прошептала Гермиона, когда они наконец вышли из укрытия. — Конечно, не поняли бы, — ответил Малфой. Он посмотрел на неё, и в его глазах отразился свет луны из окна — холодный, серебристый, но в нём мелькнуло что-то ещё. — Золотая девочка и слизеринский выродок. Это звучит как начало очень плохого анекдота. — Ты не выродок, — твёрдо сказала она. Он промолчал. Но в его взгляде она прочла то, что он не решился сказать вслух: «Для тебя — возможно. Но для всего остального мира я останусь тем, кем был». Они разошлись у поворота к лестницам. Малфой растворился в тени подземелий, даже не обернувшись, а Гермиона ещё долго стояла, глядя ему вслед, пока звук его шагов окончательно не затих. Весь путь она проделала на автопилоте. Его неверие в собственное искупление горчило на языке сильнее, чем самый крепкий чай Тео. Вернувшись в свою комнату, Гермиона долго сидела у окна. Мороз рисовал на стекле причудливые узоры, а за окном тихо шуршали падающие на подоконник снежинки. Она понимала, что их отношения меняются. Робкие улыбки, общие шутки над её детскими страхами и его сломанном носе, признание о стриже… Всё это медленно, но верно разрушало стену между ними. Она достала свой пергамент. Теперь он был исписан не только теорией, но и наблюдениями за состоянием Драко: «Патронус стабилен. Ментальный мост работает. Но связь с отцом в Азкабане усиливается по мере того, как дементоры начинают окружать его камеру. Драко чувствует холод даже в тёплой комнате». Казнь Люциуса была назначена на 25 декабря, в полдень. Ей нужно было найти способ сделать Патронуса ещё мощнее. Или найти способ разорвать «Sanguis Vinculum» навсегда. Она знала, что за это придётся заплатить. Но, вспоминая, как Малфой впервые за долгое время рассмеялся — по-настоящему, без горечи, — она понимала: она готова отдать часть своей радости, чтобы его небо больше не было чёрным. Теперь, когда между ними установился ментальный резонанс, она почти физически ощущала время — оно утекало, как песок сквозь пальцы, с каждым часом становясь всё холоднее. ​Она взглянула на календарь, где дата «25 декабря» была обведена тяжёлым чернильным кругом. ​— Ты ошибаешься, Малфой, — прошептала она в пустоту тёмной спальни, прижимая ладонь к стеклу. — Мир увидит то, что позволю увидеть я. ​Она знала, что через десять дней этот «остальной мир» потребует плату. И если она не успеет закрепить серебро его Стрижа в его душе, 25 декабря от Драко Малфоя не останется даже тени.