Цена искупления

Февраль ворвался в Хогвартс не с весенним теплом, а с приторным ароматом розового масла и конфетных сердец. Профессор Флитвик, поддавшись праздничному настроению, выпустил в коридоры «Малых Вестников Взаимности» — крошечных, почти прозрачных купидонов, которые стайками носились под сводами замка. Эти существа обладали специфической, почти беспристрастной магией: если двое людей, проходящих мимо, испытывали друг к другу сильную симпатию или скрытое влечение, купидон замирал над ними и выдувал облако сверкающих розовых сердечек. Для большинства студентов это было забавой, но для Гермионы праздник превратился в изощрённую пытку. Школа утопала в розовом цвете, а она чувствовала себя так, будто её заживо замуровали в лёд. Каждая чужая улыбка, каждая записка, перелетающая через стол в Большом зале, вызывала у неё фантомную боль — там, где когда-то пульсировала магическая связь с Драко. Теперь на этом месте была лишь звенящая тишина, которую она тщетно пыталась заполнить бесконечными списками литературы. Утро 14 февраля выдалось солнечным и пугающе морозным. Гермиона шла на завтрак вместе с Теодором. Нотт, казалось, задался целью во что бы то ни стало пробить её оборону: он был непривычно галантен, то и дело шутил и даже придержал её за локоть на повороте, оберегая от толпы шумных первокурсников. — Грейнджер, если ты сейчас же не улыбнёшься, я трансфигурирую твою сумку в гигантскую коробку шоколада, — смеялся он, заглядывая ей в глаза. — И поверь, тебе придётся съесть её всю в одиночку. Гермиона выдавила слабую улыбку, скорее из благодарности за его усилия, чем от искреннего веселья. Но стоило им завернуть за угол главного холла, как реальность нанесла очередной удар. Они столкнулись с группой слизеринцев. В центре, как всегда, возвышался Драко. Он выглядел безупречно в своей тёмной мантии, идеально подогнанной по фигуре, а под руку его — уверенно и по-хозяйски — держала Астория Гринграсс. Рядом Панси и Блейз о чём-то негромко переговаривались, создавая вокруг своей компании непроницаемый кокон элитарности. В этот момент прямо над ними замер один из купидонов. Существо издало тонкий, радостный звон, похожий на колокольчик, и выпустило в воздух целый каскад ярких, переливающихся сердечек. Сердце Гермионы разбилось на миллион осколков. Она смотрела на розовое облако, которое окутало Драко и Асторию, и чувствовала, как немеют кончики пальцев. «Это правда, — подумала она, и эта мысль была холоднее февральского ветра. — Магия не лжёт. У них всё взаимно. Он действительно нашёл свою "идеальную" партию, в которой нет места боли и крови». Однако она не заметила главного. Драко Малфой не смотрел на Асторию. Его взгляд, лишённый всякого тепла, был прикован к розовому облаку, которое в ту же секунду расцвело над Гермионой и Теодором. В его сознании, всё ещё хранящем отголоски магического голода и ревности, картина была однозначной: магия подтвердила союз Нотта и Грейнджер. Он видел, как Тео нежно придерживает её, и как она, бледная и ранимая, не отстраняется от его касания. «Она выбрала его свет, — полоснула по нервам мысль, такая острая, что Драко почти физически ощутил вкус крови во рту. — Она счастлива». Они не сказали ни слова, но воздух между ними, казалось, закипел от невысказанной боли. Гриффиндорка и слизеринец, каждый из которых только что получил «доказательство» чужого предательства, поспешили прочь друг от друга, унося в себе яд, обещавший к вечеру стать смертельным. До этого момента Асторию не слишком заботило состояние Драко — она списывала его замкнутость на последствия войны и тяжёлое восстановление. Ей было достаточно того, что он стоял рядом, принимал её знаки внимания и не оспаривал слухи об их помолвке. Её целью было кресло миссис Малфой, а чувства супруга в этом уравнении были величиной необязательной. Но сейчас, глядя на то, как побледнели его костяшки, когда он до боли сжал собственные кулаки, и как яростно он избегает смотреть на Грейнджер, Астория почувствовала угрозу своей идеальной сделке. Это не было просто безразличие — это была подавленная буря, и её эпицентр находился прямо перед ними, в алом гриффиндорском шарфе. Она вдруг поняла, что Драко слишком явно, слишком подчеркнуто не замечал Грейнджер. Раньше любая их встреча в коридоре заканчивалась искрящимся столкновением: колкостью, язвительным замечанием или хотя бы презрительным прищуром. Теперь же Драко вёл себя так, словно Гермионы не существовало в физическом мире, но Астория знала — такая степень безразличия требует колоссальных усилий. Она видела, как он замирает, если слышит её голос за спиной, и как его взгляд стекленеет, когда Теодор Нотт наклоняется к гриффиндорке слишком близко. И сейчас, стоя в облаке розовых сердец, Астория не чувствовала триумфа. Она смотрела не на купидона, а на профиль Драко. Она видела, как в его глазах отразилось розовое свечение, зависшее над Грейнджер и Ноттом, и как его лицо на мгновение исказила судорога — не презрения, а невыносимой, жгучей боли, которую он попытался спрятать за маской ледяного высокомерия. Астория Гринграсс окончательно осознала масштаб угрозы. Она поняла, что не может проиграть этой зубрилке, этой «гриффиндорской заступнице», которая не имела за спиной ничего, кроме книг и магловского происхождения. Для Астории это был не просто вопрос чувств — это был вопрос чести её семьи и её собственного будущего. — О, посмотрите-ка, — насмешливо протянула Астория, указывая изящным пальчиком на розовое облако, зависшее над Гермионой и Теодором. — Кажется, «Малые Вестники» сегодня необычайно проницательны. Поздравляю, Тео. Не думала, что твой вкус настолько… специфичен. Но магия, как видно, подтверждает ваш союз. Гермиона вспыхнула, чувствуя, как краска стыда и ярости заливает шею. Она хотела ответить, но слова застряли в горле. Теодор, почувствовав, как вздрогнула рука Гермионы, которую он всё ещё держал, сделал шаг вперёд. Его взгляд, обычно ироничный, стал колючим и опасным. Он посмотрел прямо в глаза Драко, игнорируя Асторию, обращаясь именно к нему: — Малфой, наша дружба даёт тебе много привилегий, но она не даёт повода твоей потенциальной невесте оскорблять моих друзей. Придержи её язык, пока это не пришлось сделать мне. Воздух между ними, казалось, затрещал. Малфой не ответил. Его челюсти сжались так сильно, что на скулах заиграли желваки, а взгляд оставался прикованным к руке Тео на локте Гермионы. — Идём, Драко, — мягко, почти елейно повторила Астория, ничуть не смутившись. — Нам не стоит задерживаться в этом столпотворении. Она ещё крепче сжала его локоть, уводя его прочь. В её голове уже зрел план. Если Драко Малфой не мог или не хотел контролировать свои реакции на эту девчонку, ей придётся взять всё в свои руки. Статус леди Малфой стоил любого риска. — Грейнджер, идём в Хогсмид, — решительно сказал Тео, перехватывая её за плечи и заставляя развернуться к выходу, прочь от застывшей группы слизеринцев. — Никаких купидонов, никакой учёбы. Мы позавтракаем в «Трёх метлах». Только сливочное пиво, яичница с беконом и прогулка. Гермиона хотела возразить, что у неё ещё не собрана сумка, что она не планировала… но Тео не дал ей вставить ни слова. — Я серьёзно, Гермиона. В Большом зале сейчас будет слишком шумно, слишком много розовой мишуры и слишком много… — он на секунду замолчал, бросив красноречивый взгляд через плечо туда, куда ушёл его друг, — …неправильных людей. Тебе не нужно сидеть там и смотреть на всё это через силу. Гермиона благодарно сжала его руку. Он был прав: мысль о том, чтобы находиться в паре футов от Малфоя и Астории, делая вид, что она увлечена овсянкой, казалась невыносимой. Тео предлагал ей легальный побег, и она впервые в жизни была готова прогулять даже уроки ради возможности просто дышать. Она коротко кивнула, натягивая шарф повыше, чтобы скрыть лицо от возможных любопытных взглядов, и они вышли на морозный воздух. Ей было плевать на правила, на баллы факультета и обязанности старосты. Ей физически необходимо было оказаться как можно дальше от счастливого смеха Астории и ледяного молчания Малфоя. Хогсмид встретил их пустынными улочками — большинство студентов сейчас сидели в Большом зале, и это уединение стало для неё первым глотком свободы за последние недели. Весь день Тео был само совершенство. В «Трёх метлах» было уютно и пахло корицей, а мадам Розмерта, заметив их хмурые лица, принесла им самое горячее пиво с двойной порцией пены и две тарелки свежих тостов. Тео не умолкал ни на минуту, заваливая Гермиону историями о своих предках-безумцах и обсуждая планы на лето. Он рассказывал о своей библиотеке в поместье, обещая показать ей редкие свитки XII века. Гермиона слушала, кивала, даже смеялась, искренне стараясь сосредоточиться на его голосе. Но её мысли, словно заколдованные, раз за разом возвращались в холл. «Розовые сердечки над Асторией. Она касается его руки так уверенно… Значит, то, что было в Астрономической башне, было лишь побочным эффектом проклятия». Они долго бродили по заснеженным улочкам Хогсмида, и Тео купил ей в «Сладком королевстве» её любимые лакричные палочки. На мгновение ей действительно показалось, что она в безопасности. Рядом с Тео было тепло и понятно. Но это тепло было лишь пледом, наброшенным на ледяную статую. На следующий день Гермиона встретила Драко в пустом переходе между башнями. Он шёл один, и его вид был настолько надменным, что она не выдержала. Несколько недель боли, молчания и игнорирования прорвались наружу. — Знаешь, Малфой, я до последнего верила, что в тебе осталось хоть что-то человеческое, — выплюнула она, преграждая ему путь. — Я верила, что твоя холодность — это защита. Но я вижу, как ты счастлив с Асторией. Купидоны не ошибаются. Он остановился. Его челюсти сжались. — А я вижу, что ты прекрасно проводишь время с Ноттом, Грейнджер. Ты быстро нашла мне замену. — Ты мудак, Драко Малфой! — вскрикнула она, чувствуя, как по щекам катятся жгучие слёзы. — После всего, что я для тебя сделала! — Я всегда им был, — его голос был как удар хлыста. — Ты просто была слишком наивна, решив, что можешь «спасти» меня. Ты была инструментом, Грейнджер. Полезным, умным, но всего лишь инструментом. Теперь, когда я в норме, я больше не нуждаюсь в твоих услугах. Гермиона задохнулась, словно её ударили под дых. Эти слова перечёркивали всё: их совместную работу, и риск, и ту хрупкую близость, которая возникла между ними в темноте архива. Она стояла, оглушённая жестокостью его формулировки, не в силах даже вдохнуть. Но прежде чем она успела найти хоть слово для ответа, тишину коридора нарушил размеренный цокот каблуков. В этот момент из-за колонны, где она, очевидно, стояла всё это время, наблюдая за сценой с холодным интересом, вышла Астория. Она встала рядом с Драко, словно подчёркивая их нерушимое единство, и, смерив Гермиону брезгливым взглядом, решила нанести последний, контрольный удар. Ей нужно было не просто оттолкнуть Грейнджер от своего жениха, но и лишить её той единственной опоры, которая позволяла гриффиндорке держаться на плаву. — Да брось, Драко, не трать на неё красноречие, — холодно произнесла она, лениво поправляя манжет на рукаве мантии. — Кому она нужна? Она даже не понимает, что Нотт возится с ней только из-за спора. Гермиона перевела расфокусированный взгляд на Асторию, не сразу уловив смысл сказанного. Воздух в коридоре стал вязким, а звуки — приглушёнными. Она видела, как губы Гринграсс шевелятся, выплевывая слова, но её мозг отказывался принимать эту информацию. Но реакция Драко была мгновенной. Его маска ледяного безразличия не просто треснула — она осыпалась осколками. Он резко, почти пугающе развернулся к Астории, нависая над ней. — Что ты сейчас сказала? — его голос понизился до опасного, вибрирующего шёпота. В глазах Малфоя вспыхнуло то самое пламя, которое он так старательно тушил последние недели. Все чувства — ревность, вина, остатки той болезненной привязанности, которую он называл «долгом» — готовились вырваться наружу. Он не хотел верить, что Нотт, его единственный близкий друг, способен на такую низость. И ещё больше он не хотел признавать, что сам, своей холодностью и отчуждением, буквально затолкнул Гермиону в эти расставленные сети. Любой его шаг сейчас, любое слово защиты в адрес Грейнджер угрожали стать фатальной ошибкой и снова навредить ей, выдав их связь. — Повтори, — потребовал он, и в этом слове было столько скрытой угрозы, что Астория на секунду запнулась. Однако она быстро взяла себя в руки. Видя его ярость, она лишь утвердилась в мысли, что нащупала самую болезненную точку. — О, по твоему лицу вижу, что ты тоже был не в курсе, — ядовито усмехнулась Гринграсс, бросая торжествующий взгляд на побледневшую Гермиону. — Весь Слизерин знает: Тео поспорил на сто галлеонов, что уложит «гриффиндорскую заучку» в постель. И судя по вчерашним сердечкам, он близок к выигрышу как никогда. Гермиона пошатнулась, словно от реального, физического удара. Мир вокруг пошёл трещинами: уютный вечер в «Трёх метлах», заботливо принесённое сливочное пиво, свитки XII века — всё это в одно мгновение превратилось в декорации к дешёвому и грязному спектаклю. Память услужливо и жестоко подбрасывала детали, которые теперь казались частью тщательно продуманного плана. Она вспомнила вечер после Святочного бала: холодный коридор, её слёзы и Тео, который оказался рядом именно тогда, когда она была разбита Малфоем. Вспомнила, как он навещал её в Больничном крыле, как приносил книги и отвлекал разговорами. Неужели каждое его доброе слово, каждый сочувствующий взгляд были лишь этапами в достижении цели? Неужели он просто выжидал, когда она станет достаточно уязвимой, чтобы захлопнуть ловушку за сто галлеонов? Она перевела взгляд на Малфоя, инстинктивно ища в его глазах хоть каплю сочувствия или опровержения, но он лишь зло ухмыльнулся, пряча за этой гримасой собственную агонию. В глубине его зрачков на мгновение вспыхнуло что-то пугающее — смесь первобытной ярости и осознания того, что он сам стал соучастником этого унижения. Астории не понравилась эта реакция Драко. Она почувствовала, как воздух вокруг него наэлектризовался, и поняла, что его гнев направлен вовсе не на гриффиндорку. Однако, глядя на побледневшую, едва дышащую Грейнджер, Астория ощутила прилив чистого триумфа. Пусть Драко злится, пусть ломает мебель или кулаки — это не имело значения. Главное, что «золотая девочка» сейчас выглядела жалко. Гордость Гермионы была растоптана в пыль, а её репутация в глазах Слизерина — и, что важнее, в её собственных — была уничтожена. Для Астории это было идеальным завершением шахматной партии. — Это… это ложь, — едва слышно прошептала Гермиона. Её голос сорвался, и, не выдержав больше ни секунды этого ядовитого триумфа Гринграсс и холодного оскала Малфоя, она развернулась и бросилась прочь по коридору. Малфой проводил её взглядом, в котором на секунду отразилось нечто похожее на отчаяние, но тут же обернулся к Астории. Его лицо превратилось в маску из застывшего льда. Развернувшись на каблуках, Малфой сорвался с места и быстрым, почти хищным шагом скрылся в неизвестном направлении. Астория проводила его взглядом, и в глубине её глаз промелькнуло беспокойство. Она видела, как он сжимает кулаки, и понимала: Драко сейчас — это стихия, которой невозможно управлять. Но если его ярость была неконтролируемой, то Астория, напротив, действовала расчётливо. Она видела, в каком состоянии убежала Грейнджер, и знала, что сейчас — лучший момент, чтобы закрепить результат. Она знала больше, чем сказала. Астория знала, что Теодор Нотт уже давно отказался от этого глупого спора, демонстративно отдав сто галлеонов Крэббу, чтобы закрыть тему. Но Драко об этом не знал. И гриффиндорка тем более. Даже если Драко сейчас натворит глупостей с Ноттом и правда вскроется, Грейнджер больше не должна была стать для него убежищем. Ложь уже пустила корни, и Астория собиралась довести дело до конца. Она понимала, что Драко нестабилен, и именно сейчас — лучший момент, чтобы закрепить результат. Флакон в её сумочке стал последним аргументом. Она должна была стать его единственным якорем, пока он окончательно не разрушил их общее будущее своей одержимостью. «Одержимостью?» — Астория презрительно поморщилась, глядя вслед Драко. Она искренне не понимала, как такой человек, как Малфой, с его происхождением и потенциалом, мог заинтересоваться этой страшилой с копной непослушных волос. Последствия войны? Психологическая травма? К чёрту всё это. Астории было плевать на душевные метания Драко. Ей было важно лишь одно: чтобы помолвка, о которой она так упорно и методично распускала слухи последние месяцы, всё же состоялась. Она не позволит какой-то гриффиндорке обесценить её усилия и лишить её титула, к которому она шла всю жизнь. В то время как Астория хладнокровно выстраивала свою партию, на другом конце замка тишина комнаты старосты разбивалась о глухие рыдания. Гермиона ворвалась в свою комнату и, не снимая мантии, рухнула на кровать. Горькие, удушающие рыдания сотрясали всё её тело. Если бы ещё неделю назад кто-нибудь сказал ей, что слова могут принести больше боли, чем все пытки Беллатрисы в поместье Малфоев, она бы не поверила. Но сейчас шрамы на руке молчали, в то время как сердце обливалось кровью от каждого воспоминания. Самая умная ведьма столетия? Она зажмурилась, чувствуя, как подушка намокает от слёз. Как она могла быть такой слепой? Она доверилась слизеринцам. Она, которая всегда видела суть вещей, позволила себе поверить в их «другое лицо». Она защищала их перед Гарри и Роном, ссоривалась с друзьями, доказывая, что каждый заслуживает шанса на искупление. И вот её награда. Они просто воспользовались ею. Цинично и расчётливо. Один использовал её магию и преданность, чтобы спасти свою жизнь, восстановить ядро и вернуть положение в обществе. Как только цель была достигнута, как только «долг был закрыт», он выбросил её, как прочитанный и ненужный учебник. Второй просто развлекался. Все его тёплые слова, всё его внимание в лазарете были лишь частью игры, ценой в сто галлеонов. Она чувствовала себя грязной. Не из-за статуса крови, о котором твердила Гринграсс, а из-за того, как легко она позволила превратить свои искренние чувства в инструмент для чужого спасения и чужих забав. В эту минуту она ненавидела свою веру в людей больше, чем самих Малфоя и Нотта. Она была для них лишь средством — полезным для одного и забавным для другого. Драко нашёл Теодора в гостиной Слизерина. Тот сидел в глубоком кресле у камина, лениво перелистывая какой-то свиток. Увидев Малфоя, Нотт даже не поднялся, лишь криво усмехнулся, хотя в его глазах всё ещё тлели угли утренней стычки. — Твоей невесте стоило бы прикрыть свой миленький ротик, Драко, — бросил он, не дожидаясь, пока Малфой подойдёт ближе. — Пока кто-нибудь не сделал это за неё… Драко не дал ему договорить. Первый удар — резкий, вложенный всем весом накопленной за день боли — пришёлся Теодору прямо в челюсть, опрокинув его вместе с креслом. Нотт взревел, вскакивая на ноги и вытирая кровь с разбитой губы. Он был уверен, что Драко набросился на него из-за «оскорбления» Гринграсс, из-за этой фальшивой чистокровной верности. — Ты сбрендил из-за этой девки?! — выплюнул Тео, готовясь к следующему выпаду. — Я же сам тебя просил! — прорычал Драко, хватая его за ворот мантии и встряхивая так, что голова Нотта мотнулась. — Я просил тебя быть её светом! Оберегать её, пока я… пока я гнию в своём углу! Тео замер. Ярость в его глазах сменилась ледяным пониманием. Речь шла не об Астории. Речь шла о Грейнджер. — Ах, вот оно что… — прохрипел Нотт. — Свет, значит? Они сцепились, как два диких зверя, круша мебель и не заботясь о магической защите. Это была драка на кулаках — примитивная, честная и жестокая. Когда силы иссякли, они оба осели на пол посреди разгромленной гостиной. Тяжёлое дыхание двоих друзей эхом отдавалось от каменных сводов. — Не ожидал я от тебя такой подлости, Тео, — Драко сидел, прислонившись спиной к перевёрнутому столу, и вытирал разбитые костяшки о мантию. Его голос дрожал от едва сдерживаемого разочарования. Теодор, сплёвывая кровь, обернулся к нему. Он всё ещё думал, что дело в банальной ревности, которую Малфой не может признать. — Послушай, ты сам принял это решение, — жёстко напомнил Нотт. — Ты сам оттолкнул её. Ты сам выбрал Гринграсс и свои долги. Не смей винить меня в том, что я оказался рядом, когда ей было нужно плечо. — Это хуже, — Малфой поднял на него пустой, выжженный взгляд. — Это гораздо хуже, чем просто твоя близость к ней. Я сам помог тебе с этим проклятым спором. Я сам открыл тебе к ней дорогу, не зная, что для тебя она — всего лишь сто золотых и способ самоутвердиться. Тишина в гостиной стала звенящей. Теодор медленно выпрямился, его взгляд стал предельно серьёзным. — Спор? — тихо переспросил он. — Так вот что она тебе напела… Нотт коротко, невесело рассмеялся, и этот смех был похож на хруст битого стекла. — Спор действительно был, Драко. В самом начале года, когда она была для меня лишь «гриффиндорской заучкой». Но как только я узнал Гермиону… как только я увидел, что за человек скрывается за этими книгами, я тут же отдал галлеоны Крэббу за свой проигрыш. Я закрыл этот вопрос ещё в сентябре. Он тяжело вздохнул, глядя на ошеломлённого Малфоя. — Твоя невеста могла бы и упомянуть об этом, когда язвила в коридоре. Ведь она была там, в гостиной, и видела, как я швырнул этот кошель в Крэбба. Она знала всё, Драко. С самого начала. Малфой замер. Ярость, которая секунду назад заставляла его крушить всё вокруг, вдруг вытекла из него, оставив лишь пугающую, мёртвенную пустоту. Он смотрел на свои разбитые руки, на тяжело дышащего друга, и чувствовал, как стены замка смыкаются вокруг него. — Я хотел как лучше, — прохрипел Драко, и его голос сорвался, став почти неузнаваемым. — Я думал, если я уйду в тень, если дам ей возможность быть с кем-то… нормальным… Он закрыл лицо ладонями, и плечи его мелко задрожали. — Знаешь, что самое паршивое, Тео? Даже держась от неё настолько далеко, насколько это только возможно, я всё равно продолжаю отравлять ей жизнь. Моё присутствие, моё отсутствие, моя семья — всё, к чему я прикасаюсь, превращается в яд для неё. Я хотел уберечь её от себя, а в итоге просто подставил под удар тех, кому она верила. Тео молчал. Он видел перед собой не гордого наследника Малфоев, а загнанного в угол человека, который окончательно запутался в собственных попытках быть благородным. — Ты не отравляешь ей жизнь, Драко, — тихо сказал Нотт, с трудом поднимаясь на ноги и сплёвывая кровь. — Ты просто трус. Ты так боишься ей навредить, что причиняешь ей самую страшную боль из всех возможных — заставляешь её чувствовать себя ненужной. Драко замер у самого выхода, его пальцы впились в холодный камень дверного проёма. Слова Тео жалили больнее, чем любой физический удар. — Я готов ждать, — голос Нотта за его спиной зазвучал твёрдо, без тени прежней иронии. — Эта прекрасная девушка заслуживает того, чтобы ждать её столько, сколько потребуется. Чтобы лечить её раны, которые нанёс ей ты. Драко медленно обернулся. Его лицо, испачканное кровью и пылью, в тусклом свете подземелий казалось мертвенно-бледным. — Я никогда тебе не прощу, Драко, — Тео посмотрел ему прямо в глаза, и в этом взгляде Малфой увидел приговор. — Никогда не прощу тебе того, что ты сломал её. Ты выпил её свет, а потом просто разбил сосуд, потому что испугался собственной тени. Нотт тяжело осел обратно на пол, прижав руку к боку и превозмогая резкую вспышку боли. Он чувствовал, как сознание начинает плыть, но успел бросить последний взгляд на своего бывшего друга. — Кажется, ты мне всё-таки что-то сломал, — прохрипел он с болезненной, торжествующей усмешкой. — Вместо ужина придётся прогуляться до Больничного крыла. Проваливай, Малфой. Драко не ответил. Он вышел из гостиной, оставив Тео среди обломков мебели и разбитых иллюзий. Вечерний Большой зал гудел, как потревоженный улей. Гермиона сидела за столом Гриффиндора, механически разламывая вилкой кусок пирога. Она чувствовала себя прозрачной, выжженной изнутри. Её взгляд против воли метнулся к слизеринскому столу. Малфой был там. Он сидел прямо, по привычке сохраняя безупречную осанку, но в его позе сквозило что-то пугающее. Рассечённая бровь, багровая ссадина на скуле и разбитые в кровь костяшки пальцев, которыми он сжимал кубок… Он выглядел так, будто только что вернулся с бойни. Астория сидела рядом, демонстративно прижимаясь к его плечу и заботливо промакивая уголок его губ кружевным платком. «Он дрался за неё», — пронеслось в голове Гермионы ядовитой стрелой. — «Нотт оскорбил его невесту, и он защитил её честь. Свою сделку. Своё будущее». От этой мысли к горлу подкатила тошнота. Она быстро отвернулась, не в силах больше смотреть на эту идиллическую жестокость. В этот момент к столу быстро подошла Джинни. Лицо подруги было бледным и встревоженным. — Гермиона, ты слышала? — шёпотом спросила Джинни, опускаясь на скамью. — В подземельях была настоящая бойня. Этот хорёк и Нотт… Его только что видели у Больничного крыла. Лицо у Тео разукрашено не меньше, чем у Малфоя, говорят, тот ему что-то сломал. Гермиона замерла, недоеденный кусок пирога так и остался на тарелке. В ушах всё ещё звенел ядовитый голос Астории: «Нотт возится с ней только из-за спора…» — Поверить не могу, — Джинни нахмурилась, озадаченно поглядывая на слизеринский стол. — С чего бы им так вцепляться друг другу в глотки? Неужели это ревность Малфоя? Неужели он решил, что… — Кажется, вместо ужина мне придётся прогуляться до Больничного крыла, — тихо и резко перебила её Гермиона, поднимаясь из-за стола. Она не хотела слышать предположений Джинни. «Ревность» Малфоя сейчас казалась ей самой злой шуткой на свете — ведь она «знала», что он дрался за Асторию. Или за свою задетую гордость, но уж точно не за неё. Её движения были скованными, автоматическими. Она не смотрела на Джинни и тем более не оборачивалась на Малфоя, чей взгляд теперь сверлил её спину. Она шла к Теодору не потому, что простила его, а потому, что это была единственная ниточка правды, которую она ещё могла попытаться нащупать в этом кошмаре. Ей нужно было посмотреть ему в глаза и услышать — сколько стоила её вера в людей. Сто галлеонов или что-то большее? Гермиона вошла в лазарет в тот момент, когда мадам Помфри с силой затягивала последний слой магических бинтов на груди Теодора. Он сидел на краю кровати, полуобнажённый по пояс, и при каждом движении целительницы его лицо, и без того покрытое тёмными пятнами гематом, болезненно искажалось. Гермиона замерла в дверях, невольно вздрогнув от вида его разукрашенного лица. Рассечённая губа, заплывший глаз и глубокая ссадина на скуле — Джинни ошиблась, Тео выглядел куда хуже, чем Малфой. — Постарайтесь дышать не так глубоко, мистер Нотт, иначе рёбра не срастутся до утра, — строго выговорила Помфри, не замечая вошедшую Грейнджер. — И впредь будьте внимательнее на лестницах, молодой человек. Падения в подземельях всегда заканчиваются скверно. — Я обязательно учту ваши советы, мадам, — прохрипел Тео, криво усмехнувшись. Его единственный здоровый глаз расширился, когда он увидел Гермиону. Мадам Помфри, проследив за его взглядом, обернулась, всплеснула руками и, пробормотав что-то о «бесконечном потоке драм», скрылась в своей каморке за порцией обезболивающего зелья. Они остались одни всего на мгновение. Тишина Больничного крыла давила на барабанные перепонки, прерываемая лишь тяжёлым, свистящим дыханием Тео. Гермиона сделала шаг вперёд, её пальцы судорожно сжимали края мантии, но внезапно она остановилась. Запах лекарственных настоек и строгий профиль Помфри, маячивший в проёме каморки, превращали этот разговор в допрос. Она не хотела выяснять отношения под звон склянок. Гермиона бросила на Тео короткий, нечитаемый взгляд и, не проронив ни слова, развернулась. Она тихо вышла из Больничного крыла, чувствуя, как внутри всё сжимается от неопределённости. Разговаривать при мадам Помфри не хотелось — слишком личным, слишком грязным было то, что ей предстояло услышать. Она решила дождаться Тео снаружи. Гермиона прислонилась к холодной каменной стене в пустом коридоре, глядя в окно на темнеющее небо Хогвартса. Каждая минута ожидания казалась вечностью. Она прислушивалась к каждому звуку, гадая, выйдет ли он вообще или Помфри оставит его до утра. В голове крутились вопросы, на которые она боялась получить ответы. Действительно ли Малфой избил его из-за неё? И если спор был правдой, почему Тео сейчас выглядит так, будто потерял не галлеоны, а нечто гораздо более ценное? Прошло около двадцати минут, прежде чем тяжёлые двери лазарета со скрипом отворились. Несмотря на то что каждое движение отдавалось в рёбрах колющей болью, Тео вышел из лазарета, расправив плечи. В этом жесте не было вызова, только остатки того врожденного аристократического достоинства, которое невозможно выбить даже кулаками Малфоя. Он натянул мантию прямо на бинты, скрывая уязвимость своего тела, и остановился в нескольких шагах от Гермионы. В полумраке коридора его разукрашенное лицо казалось маской из античной трагедии. — Ты всё-таки здесь, — тихо сказал он. Голос звучал глухо, но в нём не было ни капли извиняющегося тона. — Я думал, ты уже давно в своей башне, празднуешь триумф гриффиндорской справедливости над слизеринским вероломством. Гермиона оттолкнулась от стены, чувствуя, как внутри всё дрожит. Его спокойствие пугало её больше, чем если бы он кричал. — Джинни сказала, что ты паршиво выглядишь, — начала она, пытаясь найти в его взгляде хоть что-то, за что можно было бы зацепиться. — Астория сказала… — Астория говорит много, — перебил её Тео, и на его губах промелькнула болезненная усмешка. Он медленно подошёл ближе, пока между ними не осталось меньше метра. — Она сказала тебе про спор, верно? Про сто золотых галлеонов? Про то, что ты была лишь трофеем в списке моих достижений? Гермиона молчала, чувствуя, как в горле встаёт ком. — Спор действительно был, — Тео произнёс это прямо, глядя ей в глаза и не пытаясь смягчить удар. — В сентябре я действительно поставил на твоё доверие. Он сделал паузу, превозмогая вспышку боли в груди, и его взгляд стал пугающе серьёзным. — Но Астория забыла упомянуть одну маленькую деталь. Я проиграл этот спор почти сразу. В том же сентябре я швырнул кошелёк в лицо Крэббу, признав поражение. Я отдал деньги просто потому, что больше не мог смотреть на тебя как на цель. Я видел в тебе человека, в то время как остальные видели лишь символ или врага. Тео сделал шаг к ней, его голос стал тише, но отчётливее: — А перед балом Малфой сам пришёл ко мне. Он пафосно попросил меня стать твоим светом, раз он сам выбрал тьму. Он умолял меня оберегать тебя, Гермиона. Он сам открыл мне эту дверь, потому что у него не хватало смелости быть рядом с тобой. Но, кажется, сегодня он решил, что я недостоин этой роли. Он не смог вынести того, что кто-то другой действительно даёт тебе то, на что он сам оказался не способен. Гермиона слушала его, и реальность уходила у неё из-под ног. Малфой сам просил за неё? Он не просто стоял в стороне, он методично выстраивал её жизнь без него, подбирая ей «подходящую» замену? — Так ваша… драка… ? — прошептала она, глядя на разбитое лицо Тео. — Из-за того, что ты исполнил его же просьбу? — Наша драка из-за того, что он трус, Гермиона, — жёстко отрезал Нотт. — Трус, который боится собственных чувств и ненавидит тех, кто оказался смелее него. Он сам отдал тебя мне, а теперь не может простить себе собственной слабости. Гермиона смотрела на Тео, и внутри неё, на месте выжженной пустыни, начала закипать ледяная, ослепляющая ярость. Каждое его слово вонзалось в сознание каленым железом. Драко Малфой считал, что может распоряжаться чужими судьбами и телами, как ему вздумается. «Отдал тебя мне»… Эти слова звенели в ушах грязным оскорблением. Он решил, что она — вещь, которую можно передать другу, чтобы очистить свою совесть. Игрушка, которую он сам сломал, а потом любезно разрешил другому склеить обломки. Но он не знал одного: Гермиона Грейнджер больше не собиралась быть жертвой его игр. Ни его «благородства», ни его трусости. Она перевела взгляд на Тео. В её глазах не было злости на него. Напротив, она чувствовала странную, горькую благодарность. За то, что он не стал скрывать правду. За то, что в сентябре он выбрал человека, а не галлеоны. И за то, что все эти недели он действительно был рядом, пока Малфой прятался за спиной своей идеальной невесты. — Спасибо, Тео, — тихо произнесла она, и в её голосе появилась сталь, которой не было раньше. — Спасибо, что сказал правду. И… спасибо за всё остальное. Гермиона уже собиралась уйти, но, взглянув на то, как Тео тяжело привалился к стене, пытаясь сдержать стон, она передумала. Ярость на Малфоя могла подождать ещё десять минут. — Идти сможешь? — мягко спросила она. — Давай я провожу тебя до входа в подземелья. Мадам Помфри будет в ярости, если ты свалишься на полпути. Она полезла в карман мантии и вытащила ярко-оранжевый плод. — Я захватила это с ужина для тебя. Подумала, что витамины тебе сейчас будут полезны. Гермиона протянула ему апельсин. Тео замер, глядя на её ладонь, а затем коротко и искренне рассмеялся, несмотря на то что смех явно причинял боль его сломанным рёбрам. — Апельсин, Грейнджер? Серьёзно? — он принял фрукт, осторожно сжимая его длинными пальцами. — Кажется, в нашей сказке роли окончательно перепутались. Теперь прекрасный рыцарь превратился в принцессу, которую нужно провожать до замка и подкармливать сладостями. — Принцессам не разбивают челюсти в кровь, Тео, — улыбнулась она краешком губ, подставляя ему плечо, чтобы он мог опереться. — Идём. Они медленно двинулись по коридору. Тео шёл, слегка прихрамывая, но его настроение явно улучшилось. Тот факт, что Гермиона осталась с ним, а не бросилась сломя голову искать Малфоя, был для него важнее любого исцеляющего зелья. — Знаешь, Грейнджер, — тихо произнёс он, когда они приблизились к повороту в подземелья, — апельсин — это только начало. Я планирую потребовать как минимум корзину фруктов за каждое сломанное ребро. Гермиона лишь слабо улыбнулась. Она довела его до самой лестницы, ведущей вниз, к слизеринским гостиным. Там, где начинался холодный камень и сырость, она остановилась. — Дальше ты сам, Тео. Спокойной ночи. Она развернулась и пошла прочь. С каждым шагом по пустым коридорам внутри неё что-то окончательно каменело. Ярость, которая вспыхнула в лазарете, вдруг сменилась странным, пугающим спокойствием. Она больше не собиралась искать Малфоя. Не собиралась кричать, требовать ответов или обвинять в том, что он распорядился ею, как разменной монетой. С неё было достаточно. Все эти месяцы она пыталась разглядеть свет там, где была только непроглядная тьма и вечные интриги. «Может быть, ты был прав, Драко», — подумала она, глядя на свои руки, которые всё ещё дрожали. — «Может, ты действительно для меня яд». И если это так, то единственным способом выжить было перестать принимать этот яд. Она не будет жертвой его игры, но она не будет и её участницей. Гермиона Грейнджер просто уходила с поля боя, оставляя его наедине с его сделками, его невестой и его трусостью. Утро в Большом зале было ослепительно солнечным, что резко контрастировало с настроением за столом Слизерина. Малфой сидел на своём обычном месте, бледный, с потемневшими от бессонницы глазами. Он не притрагивался к еде, то и дело бросая короткие, полные скрытой тревоги взгляды на входные двери. Он ждал бури. Ждал, что Грейнджер ворвётся в зал, метая молнии, потребует объяснений, ударит его — сделает хоть что-то, что позволит ему оправдаться или хотя бы увидеть в её глазах прежний огонь. Но когда Гермиона вошла, в зале словно похолодало на несколько градусов. Она шла неторопливо, обсуждая что-то с Невиллом. Когда её путь пролегал мимо слизеринского стола, Малфой невольно выпрямился, перестав дышать. Их взгляды встретились всего на секунду. Он приготовился к удару, к ненависти, к боли… но не увидел ничего. Её карие глаза были абсолютно пустыми. В них не было ни капли той ярости, которую он заслужил. Только холодное, выжженное равнодушие, от которого по его спине пробежала дрожь. Она прошла мимо, даже не замедлив шага, словно он был лишь деталью интерьера — старыми доспехами или облупившейся краской на стене. Малфой был прав: он стал для неё ядом, и она просто выработала иммунитет. А через несколько минут двери зала снова открылись, и вошёл Тео. Несмотря на пластырь на скуле и некоторую скованность в движениях, он выглядел победителем. Он не сел за свой стол. На глазах у всей школы Нотт уверенно направился к столу Гриффиндора. Малфой почувствовал, как кубок в его руке опасно хрустнул, когда Тео опустился на скамью рядом с Гермионой. Она тут же обернулась к нему, и на её лице — том самом, которое минуту назад было каменным — расцвела мягкая, искренняя улыбка. Она сама пододвинула к нему тарелку с фруктами и что-то тихо сказала, коснувшись его предплечья. Тео в ответ рассмеялся, по-хозяйски накрыв её ладонь своей. Это не была сцена из спора на галлеоны. Это была демонстрация силы. Малфой сам отдал её — и теперь, глядя на то, как они склонили головы друг к другу, он понимал, что Теодор Нотт не просто принял этот дар. Он сделал Гермиону своей союзницей в войне против самого Малфоя. Астория, наблюдавшая за этой сценой с прищуренными глазами, почувствовала, как внутри неё закипает холодное раздражение. Она видела, как побелели костяшки пальцев Драко, сжимавшего кубок, и как его взгляд, полный бессильного бешенства, прикипел к руке Нотта на плече Грейнджер. — Какая трогательная картина, — ядовито прошептала Астория, склонившись к самому уху Драко. В этот момент она незаметно добавила пару капель зелья в его сок. Она не знала о подробностях их ночной драки, но её инстинкт хищника безошибочно почуял повод для удара. — Посмотри на нашего милого Теодора. Никогда не видела, чтобы он так суетился вокруг кого-то. Кажется, его аппетиты выросли: от простых ставок на галлеоны он перешёл к роли преданного пса. Она сделала паузу, наслаждаясь тем, как напряглась спина Малфоя. — Только посмотри, как он чистит ей фрукты. Грейнджер выглядит так, будто наконец нашла кого-то своего уровня. Кого-то, кто не боится замарать руки о гриффиндорку на глазах у всей школы. Удивительно, как быстро слизеринские принципы меняются на апельсиновые корки, не находишь? Малфой не ответил. Резко, со скрежетом отодвинув скамью, осушив кубок одним глотком, он поднялся. Не проронив ни слова, Малфой развернулся и быстрым, рваным шагом направился к выходу из Большого зала. Астория проводила его взглядом, и её губы искривились в горькой, досадливой усмешке. Надеясь унизить грязнокровку так, чтобы напомнить Малфою, кто она такая, и чтобы его мимолётная одержимость наконец прошла, она добилась ровно обратного. Она хотела, чтобы Драко испытал отвращение, увидев «истинное лицо» Грейнджер через призму грязного спора, но вместо этого она собственными руками толкнула его в бездну ревности и осознания потери. Вместо того чтобы окончательно рассорить их, она лишь создала новый союз, который теперь колол Малфою глаза своей искренностью. Её интрига дала осечку. Теперь она понимала, что простых слов и старых сплетен недостаточно. «Самое время», — подумала Астория, медленно поднимаясь. Теперь ей нужно было нечто большее. Что-то, что не просто заденет гордость Драко, а уничтожит саму возможность Гермионы Грейнджер оставаться в его мире. Малфой почти бежал по коридорам, не разбирая дороги, пока не оказался в одном из заброшенных классов на верхних этажах. С грохотом захлопнув дверь, он прислонился к ней лбом, тяжело и рвано дыша. Внутри него выла настоящая буря, и её эпицентром было не бешенство, а удушающее бессилие. Всё, что он делал последние месяцы, казалось ему высшим проявлением благородства — извращённого, малфоевского, но благородства. Он искренне верил, что, отталкивая Гермиону, он спасает её. Он думал, что, «передав» её Теодору, он обеспечивает ей безопасность и свет, которого сам дать не мог. Он возомнил себя кукловодом, который может срезать нити любви и привязать их к другому человеку ради общего блага. Но он не учёл двух вещей: её гордости и собственного сердца. Вид её холодного, пустого взгляда в Большом зале стал для него казнью. Он ждал её ярости — ярость он бы понял, ярость означала, что он всё ещё имеет над ней власть. Но это безразличие… Оно означало, что он для неё больше не яд и не лекарство. Он просто никто. Человек, который распорядился её судьбой, как вещью, и тем самым окончательно перестал существовать в её мире. А Тео… Драко чувствовал острую, пульсирующую боль предательства, хотя предателем был он сам. Он просил Нотта оберегать её, но увидеть, как Тео действительно это делает — как он касается её руки, как он смеётся с ней, — оказалось выше его сил. Это была не просто ревность. Это было осознание того, что его план сработал слишком хорошо. Он сам построил клетку, в которой теперь оказался заперт. Он отдал её другу, чтобы защитить от себя, а теперь сходил с ума от того, что она больше в нём не нуждается. «Яд…» — его собственные слова, брошенные ей когда-то, теперь возвращались к нему эхом. Он хотел быть её спасителем, а стал единственным, кто по-настоящему её сломал. И самое страшное было в том, что Астория была права: он сам подтолкнул её в чужие объятия, надеясь, что сможет на это смотреть. Он не смог. Малфой с силой ударил кулаком по каменной стене, не чувствуя боли в разбитых о Тео костяшках. Гнев на Нотта, на Грейнджер, на Асторию — всё это было лишь прикрытием для единственной истины, которую он больше не мог отрицать: он потерял её навсегда, и сделал это собственными руками. Малфой резко отшатнулся от двери и, пошатываясь, прошёл вглубь класса. Магия внутри него, истерзанная недавним ритуалом, отозвалась резкой, колющей болью в груди. Он тяжело опустился на пыльную парту, чувствуя, как мир вокруг начинает плыть. Головокружение накрыло его душной волной. Ритуал выпил из него все соки. Тогда, в полумраке комнаты, ему казалось, что магическое истощение — это малая цена за возможность спасти мать. Он верил, что, выжегши в себе остатки тепла, он сможет безболезненно смотреть, как Гермиона уходит к другому. Но ритуал не превратил его в камень. Он превратил его в оголённый нерв. Вместо того чтобы подарить покой, магическая пустота внутри лишь обострила восприятие. Теперь он чувствовал её отсутствие в своей жизни как физическую ампутацию. Холодный взгляд Грейнджер в Большом зале бил по нему сильнее, чем любое тёмное заклятие, потому что у него больше не осталось магических щитов, чтобы прикрыться. Он вспомнил её руку на плече Тео. Вспомнил тот самый апельсин. Каждое из этих воспоминаний вонзалось в него, заставляя магическое ядро внутри пульсировать отрывистыми, болезненными толчками. Его собственная идея — отдать её Нотту, чтобы спасти от себя — теперь казалась ему верхом безумия. Он сам выстроил этот сценарий, сам подобрал актёров, а теперь задыхался, глядя на то, как идеально они играют свои роли. Малфой закрыл глаза, пытаясь унять дрожь в руках. Ритуал забрал его силы, оставив лишь обострённое до предела осознание собственного краха. Он был истощён — магически, физически, морально. И самым страшным было понимание, что Гермиона больше не придёт его спасать. Она выработала иммунитет к его яду, оставив его умирать от него в полном одиночестве среди пыльных парт заброшенного класса. Драко вывалился из класса, едва соображая, где находится. Стены коридора плыли, превращаясь в зыбкое марево. Сознание, истерзанное ритуалом, сузилось до одной-единственной точки. До одного имени. Грейнджер. Ему нужно было найти её. Не для того, чтобы просить прощения или что-то объяснять — он просто чувствовал, что его время истекает, и единственным якорем в этом мире оставалась она. Он сделал несколько неверных шагов, хватаясь пальцами за гобелены. Воздух в галерее внезапно стал тяжёлым и липким. В следующее мгновение Малфой издал хриплый, сдавленный звук и медленно сполз по стене. Его лицо, и без того бледное, стало мертвенно-серым, а зрачки расширились так, что радужки почти не было видно — в них застыл первобытный ужас. Гермиона в это время шла в сторону кабинета Макгонагалл. Она была полна холодной решимости: она откажется от работы в архиве, разорвёт последнюю нить, связывающую её со Слизерином, и окончательно вычеркнёт Малфоя из своей жизни. Но, повернув за угол, она увидела его. — Драко! — Крик сорвался с губ прежде, чем она успела вспомнить о своём «иммунитете». Она бросилась к нему, на ходу выхватывая палочку. — Экспекто Патронум! — Серебристая выдра сорвалась с кончика палочки. — Гарри! Быстро! МакГонагалл, Слизнорта и Помфри в северную галерею. Живо! Патронус растворился в воздухе, залив коридор призрачным светом. Драко, чья голова бессильно откинулась на камни, проследил за сиянием мутными глазами. Его губы дрогнули, и он прошептал так тихо, что она едва расслышала: — Выдра… без стрижа… не справится… Гермиона замерла, её сердце пропустило удар. Стриж. Его патронус, который он так тщательно скрывал. Но стоило ей склониться к нему ниже, как реальность ударила по её чувствам. Она сразу узнала этот запах: приторно-сладкий, обволакивающий аромат Амортенции, который в этой галерее казался удушающим. Но что-то было не так. Вместо блаженной улыбки влюблённого, тело Малфоя внезапно выгнулось дугой. Его начало бить в сильных судорогах, кости неестественно хрустнули под кожей. Его магия, истощённая ритуалом, вступила в ядовитую реакцию с приворотным зельем. Его организм не принимал чужеродную волю, он буквально разрывал сам себя изнутри. — Нет, нет, нет… Драко! — Гермиона прижала его плечи к полу, пытаясь удержать, но его магия искрила, обжигая ей пальцы. — Animo Liberare! — её голос не дрогнул, хотя магическая отдача едва не выбила дух из неё самой. Ворвавшись в его сознание, Гермиона едва не захлебнулась. Это было не просто затуманенное зельем пространство — это был разрушенный замок, где стены рушились под тяжестью вины, а розовый туман Амортенции ядовитой плесенью расползался по трещинам. Она видела обрывки его воспоминаний: ледяное лицо матери, тёмную метку, его собственный страх… и себя. Повсюду была она — в библиотеке, в свете рождественских свечей, в его самых потаённых мыслях. Она начала вытеснять приворот, не силой, а светом своей правды. Она напоминала его измученному магическому ядру, что такое настоящий резонанс — не навязанный сахаром и магией, а рождённый из их общих споров и долгих часов молчания. — Уходи… Грейнджер… уходи… — прохрипел он в реальности, но его пальцы мёртвой хваткой вцепились в её предплечья, опровергая его собственные слова. Его подсознание молило об обратном. Когда судороги наконец прекратились, тишина в галерее показалась оглушительной. Драко обмяк, его голова тяжело упала ей на грудь. В воздухе всё ещё витал тяжёлый аромат зелья, но теперь он казался побеждённым, выветривающимся запахом старой пыли. Гермиона сидела на ледяных плитах, чувствуя, как её собственная энергия выгорает, оставляя лишь звенящую пустоту. Ей было плевать на разорванную мантию и на то, как они выглядят со стороны. Она чувствовала его прерывистое дыхание у своей шеи и знала: «Sanguis Vinculum» мог быть разорван, но их связь зашла гораздо дальше крови. Когда в коридоре прогремели шаги, и эхо голосов Слизнорта и мадам Помфри отразилось от сводов, Гермиона лишь крепче прижала его к себе. Малфой приоткрыл глаза. Его взгляд, лишённый розовой пелены, был мутным и едва осознанным, но он смотрел только на неё. В этом взгляде была такая обнажённая, беззащитная боль, что Гермиона поняла: теперь скрываться не за чем. Он видел, что она сделала. Он чувствовал её внутри своего разума. — Грейнджер… — выдохнул он, прежде чем окончательно потерять сознание. Профессор Слизнорт замер в нескольких шагах, его лицо побледнело при виде осколков доспехов и инея на полу. — Мерлинова борода! — Слизнорт замер в нескольких шагах, его лицо побледнело, а взгляд заметался от осколков доспехов к инею на полу. — Амортенция? Но такая реакция… тело не должно так сопротивляться приворотному зелью, это противоестественно! Она должна была вызвать блаженство, а не… это. Мадам Помфри уже была рядом. Она не задавала вопросов, действуя по отточенному годами алгоритму. Когда его начали поднимать на магические носилки, Гермиона наконец разжала руки. На её предплечьях остались багровые следы от его пальцев — клеймо его агонии, которое она не собиралась скрывать. Она стояла посреди разгромленного коридора, тяжело дыша, и смотрела вслед удаляющейся процессии. Она знала: Астория Гринграсс только что совершила свою самую большую ошибку. Она хотела привязать его к себе, но вместо этого заставила Гермиону Грейнджер навсегда оставить роль стороннего наблюдателя.