Цена искупления

Утро 16 февраля не принесло облегчения. Замок казался пропитанным липким, тревожным ожиданием, а слухи о ночном происшествии в северной галерее уже начали обрастать уродливыми, ядовитыми подробностями. Гермиона почти не спала — перед глазами всё ещё стояло мертвенно-серое лицо Драко и серебристая выдра, мечущаяся в поисках помощи, словно отчаянно пытающаяся вытащить его из той бездны, в которую он сам себя загнал. Она едва успела коснуться чашки чая в Большом зале, как над гриффиндорским столом спикировала крупная неясыть. Короткая записка, скреплённая сургучной печатью директора, не оставляла пространства для манёвра: «Мисс Грейнджер, немедленно явитесь в мой кабинет. Дело не терпит отлагательств». Гермиона поднялась со скамьи под прицелом сотни любопытных глаз. Она чувствовала, как по спине пробегает ледяной холодок — Макгонагалл редко вызывала учеников в такую рань, если только речь не шла о чём-то по-настоящему катастрофическом. Сердце колотилось о рёбра так сильно, что казалось, его удары слышны всем вокруг, пока она поднималась по движущимся лестницам. Когда она вошла в кабинет директора, тяжёлый запах сандала и старой магии окутал её, как саван. Профессор Макгонагалл сидела за своим столом, и вид у неё был такой, будто она за одну ночь постарела на десять лет. Тишина в комнате казалась неестественно густой, нарушаемой лишь тихим, почти мучительным тиканьем многочисленных приборов на полках. Минерва жестом пригласила Гермиону сесть. — Мисс Грейнджер, я вызвала вас как старосту и непосредственного свидетеля, — начала директор, снимая очки и устало потирая переносицу. — Мадам Помфри предоставила мне отчёт. Это недопустимо. Подобное мощное отравление Амортенцией в стенах Хогвартса — вопиющий случай. Это не просто глупая шутка, это серьёзное преступление против личности. Гермиона почувствовала, как по лицу разливается жар стыда и вины. Несмотря на то что она спасла Драко, внутри неё всё ещё пульсировало тяжёлое, гнетущее чувство собственной беспомощности. — Мне жаль, профессор. Как староста… я чувствую свою ответственность за то, что не заметила опасности раньше, — тихо произнесла она, глядя на свои сцепленные, побелевшие пальцы. — В галереях должно быть безопаснее. — Не вините себя в чужом коварстве, Гермиона, — Макгонагалл на мгновение смягчилась, но тут же снова стала серьёзной, почти суровой. — Скажите мне честно: когда вы наткнулись на мистера Малфоя, видели ли вы кого-нибудь ещё поблизости? Возможно, кто-то скрывался в тенях или покинул галерею за мгновение до вашего появления? Гермиона замерла. Она вспомнила тот удушающий, приторный запах и Драко, сползающего по стене, словно марионетка с обрезанными нитями. Она не видела Асторию в сам момент приступа, но всё её существо кричало, вопило от уверенности в том, кто виноват. Однако без прямых доказательств обвинение выглядело бы как личная, ядовитая месть. — Там было пусто, профессор. Только я и он, — ответила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул, хотя внутри всё сжималось от бессилия. — Ясно, — Макгонагалл постучала пальцами по столу, и этот звук отозвался в груди Гермионы глухим ударом. — Это происшествие требует немедленной реакции. Сегодня вечером я соберу всех старост факультетов. Мы ужесточим патрулирование и проведём внеплановую проверку во всех гостиных на наличие запрещённых зелий. Статус «школы в безопасности» подорван, и я жду от вас, мисс Грейнджер, максимального содействия в этом вопросе. — Разумеется, профессор. — Свободны. И… Гермиона? — Макгонагалл посмотрела на неё внимательно, почти с материнской тревогой. — Вы выглядите истощённой. Надеюсь, вы найдёте время зайти в Больничное крыло за восстанавливающим зельем для себя, а не только ради других. Гермиона лишь кивнула, не в силах признаться, что ни один настой не поможет ей унять ту бурю, что бушевала в груди — смесь вины, ярости, нежности и отчаяния. В этот момент дверь кабинета резко распахнулась, и вошла мадам Помфри. Она выглядела встревоженной, её чепец слегка сбился набок, а в руках она крепко сжимала свиток с результатами последних тестов. Увидев Гермиону, целительница резко замерла на пороге, не решаясь начать разговор. — Минерва, я… я думала, вы одна, — замялась Помфри, бросая короткий, полный тревоги взгляд на Грейнджер. — Проходите, Поппи, — Макгонагалл ободряюще кивнула. — При мисс Грейнджер можно говорить. Именно она нашла мистера Малфоя в той галерее и, по сути, спасла его от необратимого повреждения мозга. Её помощь в этом деле может быть неоценима. Мадам Помфри тяжело вздохнула и подошла к столу, разворачивая пергамент дрожащими пальцами. — Хорошо. Но то, что я обнаружила, не поддаётся логике, — она указала на сложные графики магических колебаний. — Диагностические чары подтвердили наличие Амортенции, но это только верхушка айсберга. Эффект зелья наложился на его почти полностью выгоревшее магическое ядро. Организм мистера Малфоя не просто сопротивлялся привороту — он воспринял его как смертельную атаку. Помфри подняла глаза на директора, и в них читалось искреннее, почти болезненное недоумение. — Я не понимаю, как такое могло произойти у молодого человека в его возрасте. Ядро выглядит так, словно подверглось мощнейшему внешнему вмешательству или… добровольному истощению запредельного уровня. Это состояние напоминает последствия древних, крайне опасных ритуалов крови, но откуда мистер Малфой мог взять подобные знания? И зачем? Гермиона почувствовала, как по спине пробежал ледяной пот. Каждое слово целительницы било в цель, словно острый нож. Она видела, как Макгонагалл нахмурилась, вглядываясь в пергамент, а внутри у неё самой всё сжалось от ужаса и вины. В голове Гермионы вспыхнули воспоминания о 25 декабря: её комната, запах металла и крови, их переплетённые руки и тот самый ритуал «Sanguis Vinculum», который связал их жизни и выпил их силы. Она знала, что именно этот разрыв — та страшная цена, которую Драко заплатил за её свободу, — оставил его ядро беззащитным, обнажённым перед любой магией. — Мисс Грейнджер? — Голос Макгонагалл заставил её вздрогнуть. — Вы были рядом с ним. Возможно, мистер Малфой в последнее время вёл себя странно? Или упоминал о каких-то… исследованиях за пределами школьной программы? Гермиона сжала руки в замок под столом, пряча дрожь пальцев. Она посмотрела на директора, затем на мадам Помфри. Правда была на кончике языка, жгла горло, но она понимала: если она расскажет о ритуале, Малфоя не просто исключат — им обоим может грозить разбирательство в Министерстве, а может, и хуже. — Нет, профессор, — её голос прозвучал на удивление ровно, хотя сердце готово было выпрыгнуть из груди. — Он был… скрытен. Мы почти не общались, кроме как по делам архива. Я не знала, что его состояние настолько критическое. Она солгала. Снова. Предав свои принципы ради человека, который так отчаянно, так жестоко пытался её оттолкнуть. Директор кивнула, принимая ответ, хотя в её глазах на мгновение мелькнуло странное выражение — то ли сомнение, то ли глубокая, почти материнская печаль. Договорившись о времени экстренного собрания старост, она отпустила Гермиону. Выйдя из кабинета, Гермиона замерла у каменной горгульи. Воздух в коридоре казался слишком холодным после душного запаха сандала. Ей до дрожи в пальцах, до физической боли в груди хотелось сорваться с места и броситься в Больничное крыло — сейчас, пока мадам Помфри всё ещё была у директора, это был единственный шанс увидеть его без свидетелей. Но обида, всё ещё острая и колючая после его слов в галерее и избиения Тео, тяжёлым камнем тянула её назад. «Он сам этого хотел. Он просил оставить его в покое», — твердила она себе, кусая губы до крови. В этих мучительных раздумьях, взвешивая каждое «за» и «против», она и не заметила, как коридоры сменили друг друга. Ноги, обладая собственной памятью и собственной болью, сами принесли её к массивным дверям лазарета. Внутри стояла гулкая, стерильная тишина. Гермиона шла почти бесшумно, едва дыша. Она остановилась у дальней ширмы, за которой скрывалась кровать Малфоя. Сердце забилось где-то в горле, заглушая все остальные звуки. Мысленно она уже подготовила десяток оправданий на случай, если её кто-то заметит: она здесь как староста, она должна проверить состояние пострадавшего, она несёт личную ответственность за инцидент, ведь если бы не её ментальный щит, его мозг мог просто выгореть. Да, именно ответственность. Никаких чувств. Только логика. Дрожащей рукой она медленно отодвинула край белой ткани. Драко лежал на спине, неестественно неподвижный. Его лицо в полумраке за ширмой казалось высеченным из мрамора — пугающе бледное, с резкими тенями впавших щёк. Тонкая полоска света из окна пересекала его лоб, подчёркивая капельки испарины. Он выглядел так хрупко, так беззащитно, что у Гермионы перехватило дыхание. Весь его гонор, его жестокость и напускное безразличие осыпались, оставив лишь изломанного юношу, чья магия едва теплилась в груди, словно последний уголь в остывшем камине. Она сделала шаг ближе, и в нос снова ударил этот призрак аромата — Амортенция уже почти выветрилась, но её приторный, тошнотворный след всё ещё смешивался с запахом лекарственных настоев и железистым привкусом магии. — Малфой… — едва слышно выдохнула она, не понимая, хочет ли она, чтобы он проснулся, или боится этого больше всего на свете. Его ресницы дрогнули. Он не спал. Он просто находился в том пограничном состоянии, когда реальность смешивается с бредом и болью. — Значит, не сон, — прохрипел он, пытаясь отстраниться, но сил хватило лишь на то, чтобы повернуть голову. — Пришла проверить, не сдох ли я? Как благородно с твоей стороны. Иди к Нотту, Грейнджер. Ему нужнее твоя святость. Гермиона хотела ответить, но её взгляд непроизвольно упал на прикроватную тумбочку. Среди флаконов с горькими настойками лежал предмет, который выглядел здесь абсолютно чужеродно: изящный серебряный медальон на тонкой цепочке. Гермиона узнала его мгновенно — она видела его на Нарциссе Малфой в тот страшный день в поместье, когда егеря привели её, Гарри и Рона туда. Рядом лежала короткая записка: «Твоя мать просила передать это тебе. Поправляйся, дорогой. А.» Астория нашла способ напомнить о себе самым болезненным, самым жестоким образом — через его единственный уязвимый нерв. Его семью. Гермиона резко убрала руку от его лба, словно он сам стал ядовитым. — Вижу, твоя невеста позаботилась о том, чтобы ты не забывал, кто твоя настоящая семья, — голос её дрогнул, в нём отчётливо послышалась горечь, смешанная с болью. — Даже после того, как она едва не превратила твои мозги в кашу своим приворотным зельем, ты хранишь её весточки у самого изголовья. Драко бросил косой взгляд на медальон и снова на неё. Его губы искривились в ядовитой, почти безумной ухмылке. — Ревность тебе не идёт, Грейнджер. Этот медальон — напоминание о том, что мои долги не ограничиваются тобой или школой. Астория… она просто делает то, что должна. Она часть того мира, в котором я обязан выжить. В отличие от тебя, которая лезет в огонь, даже не имея на это права. Гермиона резко встала, её пальцы судорожно сжали край мантии. Обида, которую она пыталась заглушить «ответственностью», вспыхнула с новой, ослепляющей силой. — Ты прав. Я зря пришла. Я была идиоткой, когда думала, что спасаю человека, который ценит свою свободу. На самом деле я спасала того, кто готов принимать «подарки» из рук Гринграсс, лишь бы не признавать очевидного. Она сделала шаг назад, подальше от его кровати и от этого удушающего запаха лекарств и собственной боли. — Наслаждайся своим «семейным наследием», Малфой. И надейся, что в следующий раз, когда она решит тебя «успокоить», я буду достаточно далеко, чтобы ничего не услышать. — Грейнджер, — позвал он её в спину, и в этом окрике на секунду прорезалось прежнее отчаяние, но он тут же перекрыл его новой порцией желчи: — Не забудь закрыть ширму. Здесь слишком сквозит твоим гриффиндорским пафосом. Гермиона вышла из лазарета, не оборачиваясь. Она не видела, как Драко с силой зажмурился и резким, почти яростным движением смахнул медальон матери с тумбочки, слушая, как серебро с глухим, безнадёжным стуком ударяется о каменный пол. Она выскочила из-за ширмы, едва сдерживая слёзы ярости и унижения. Она почти бежала по центральному проходу лазарета, когда в дверях едва не столкнулась с Теодором Ноттом. Тео выглядел уже гораздо лучше. Он шёл на плановый осмотр к мадам Помфри, снимать магические бинты со сросшихся рёбер, но, увидев взвинченную Гермиону, моментально остановился. Его взгляд метнулся к ширме в конце зала, а затем снова к её лицу — и он всё понял без слов. К облегчению Гермионы, Тео не стал задавать лишних вопросов. — Грейнджер, — негромко позвал он. — Ты… ты в порядке? Гермиона остановилась, пытаясь выровнять дыхание. Она не хотела, чтобы Тео видел её такой — разбитой из-за человека, который избил его несколько дней назад. — Да, Тео. Просто… — она неопределённо махнула рукой в сторону выхода. — Тяжёлое утро. — Я слышал, что ночью в галерее что-то произошло, — Тео пошёл рядом с ней, намеренно сбавляя шаг. — По замку ползут слухи один безумнее другого. Кто-то говорит о нападении, кто-то — о магическом откате из-за его… состояния. Что там случилось на самом деле? Гермиона на мгновение замялась, но скрывать правду от Тео, который сам стал жертвой этой слизеринской драмы, казалось неправильным. — Это была Амортенция, Тео, — выдохнула она, не глядя на него. — Кто-то подлил её ему. Из-за его истощения… того самого, после ритуала… возник сильнейший конфликт. Его тело просто начало разрываться на части. Нотт резко замер. Его лицо, до этого выражавшее лишь спокойное сочувствие, мгновенно ожесточилось. В глазах вспыхнул опасный, холодный огонь. — Амортенция? — переспросил он, и в его голосе прорезалась сталь. — Чтобы этот высокомерный придурок пускал слюни от «любви»? Это не просто подло, это смертный приговор при его магическом фоне. Он сделал несколько шагов по коридору, сжав кулаки так, что костяшки побелели. — Это Гринграсс. Даже не пытайся меня переубедить. Только у Астории хватит мозгов и цинизма, чтобы попытаться «приручить» Малфоя таким способом, когда она поняла, что теряет над ним контроль. Решила накинуть на него поводок, чтобы заполучить его в женихи. — Тео, тише, — Гермиона испуганно оглянулась на пустой коридор. — Я сама в этом почти уверена. Но у нас нет ничего. Ни свидетелей, ни доказательств, ничего. Для МакГонагалл и Министерства это лишь мои догадки. А Астория… Без доказательств всё, что я скажу — это пустой звук. Тео повернулся к ней, и на его губах появилась кривая, невесёлая усмешка. — Пустой звук для учителей, Грейнджер. Но не для Слизерина. Если она думает, что может безнаказанно травить одного из нас, она сильно ошибается. Он внимательно посмотрел на Гермиону, заметив, как дрожат её пальцы. — Ты сделала свою часть — ты спасла его. Оставь остальное мне и Блейзу. Гринграсс перешла черту, которую не стоило трогать. Этот день тянулся для Гермионы как бесконечная, вязкая лента боли и усталости. Лекции по Трансфигурации и Заклинаниям проходили словно в тумане: она машинально записывала слова профессоров, но её мысли постоянно возвращались в стерильную тишину Больничного крыла и к холодному блеску медальона на тумбочке. Обед в Большом зале она пропустила — кусок в горло не лез, да и смотреть на самодовольное, фарфоровое лицо Астории Гринграсс у неё не было никаких сил. Гермиона знала: один взгляд на её безупречную причёску и ледяное спокойствие — и она могла не сдержаться прямо при всех. Сразу после обеда в одном из пустующих классов состоялось экстренное собрание старост. Атмосфера была гнетущей, почти удушающей. Профессор Макгонагалл стояла перед ними, прямая и суровая, как сама справедливость. — Прецедент, произошедший в северной галерее, — вопиющий, — чеканила она каждое слово. — В стенах нашей школы не место ядам, которые пытаются выдать за чувства. Подобные действия подрывают саму суть безопасности Хогвартса. Директор обвела присутствующих тяжёлым взглядом. — Мисс Грейнджер, как главной старосте, я поручаю вам координировать действия остальных. С этого момента вы и старосты факультетов обязаны произвести тщательный обыск в спальнях и гостиных. Любые любовные напитки, даже если они выглядят как «шуточные» товары из магазина Уизли, должны быть изъяты. Мы не можем допустить повторения трагедии из-за чьей-то глупости или злого умысла. Дав распоряжения, Макгонагалл покинула класс, но старосты не спешили расходиться. Началось бурное обсуждение: кто-то возмущался нарушением личного пространства, кто-то настаивал на максимально жёстких мерах. Гермиона быстро распределила графики обходов и обысков, стараясь сохранять профессиональный тон, хотя внутри всё дрожало от усталости и невыносимой тяжести. Когда обсуждение закончилось и старосты начали разбредаться, к Гермионе подошли Панси Паркинсон и Блейз Забини. Панси выглядела необычно серьёзной, в её глазах не было привычной насмешливости — только холодная, почти звериная решимость. — Грейнджер, задержись на минуту, — бросила она. — Мы уже знаем от Тео, что эта идиотка Гринграсс чуть не отправила Драко на тот свет. — Это было покушение, не меньше, — добавил Блейз, сложив руки на груди. — Мадам Помфри и директор в недоумении, — устало ответила Гермиона, собирая пергаменты в ровную стопку. — Официально виновный не назван. Макгонагалл считает это «вопиющим инцидентом» и преступлением, но у неё нет имён. Я не стала называть Асторию в кабинете… у меня не было ни одного доказательства, кроме запаха её духов в той галерее. — Ты слишком правильная, Грейнджер, — фыркнула Панси, яростно поправляя манжеты мантии. — Но нам доказательства не нужны, мы и так всё знаем. Опаивать своих — это низко даже по меркам Слизерина. У нас есть правила, и Гринграсс их нарушила. Она не просто переступила черту, она её сожгла. Блейз сделал шаг вперёд и по-дружески, почти покровительственно, закинул руку на плечо Гермионы. Та вздрогнула от неожиданности, но отстраняться не стала — в его жесте чувствовалась странная, почти сообщническая солидарность. — Не переживай, «золотая девочка», — Блейз лукаво улыбнулся, и его глаза блеснули холодным азартом. — Сегодняшний обыск в подземельях будет очень… результативным. Мы обязательно найдём тот самый флакончик в вещах Астории. Гермиона скептически покачала головой, глядя на него. — Блейз, Астория — кто угодно, но не дура. Вряд ли она настолько самонадеянна, чтобы сохранить пустой флакон от Амортенции себе на память и держать его в спальне. Она наверняка избавилась от него в ту же минуту, как воспользовалась. Забини лишь весело подмигнул ей, и в этом жесте было столько чисто слизеринского коварства, что у Гермионы поползли мурашки по спине. — Грейнджер, ты слишком веришь в логику и честность. На Слизерине вещи иногда… материализуются там, где они должны быть по справедливости. Если нам нужно, чтобы флакон лежал в её сундуке — он там окажется. Панси коротко кивнула, подтверждая его слова ледяной улыбкой. — Считай это нашим вкладом в «безопасность школы», — добавила Паркинсон, разворачиваясь к выходу. — Гринграсс пора домой. Навсегда. И мы об этом позаботимся. Гермиона осталась стоять в пустом классе, глядя им вслед. Её моральный компас отчаянно вращался: она понимала, что они собираются подтасовать улику, и это противоречило всем её принципам. Но, вспомнив серый, почти мертвенный цвет лица Малфоя и ту ярость, с которой его магия разрушала всё вокруг, она лишь крепче сжала свои записи. Иногда, чтобы остановить чудовище, нужно было позволить другим хищникам сделать свою работу. Вечер в гостиной Гриффиндора стал для Гермионы первым глотком чистого, тёплого воздуха за последние сутки. Обыск в спальнях девочек прошёл быстро и безболезненно — гриффиндорки, напуганные слухами о «смертельном яде», сами выставляли на столы флаконы с сомнительными зельями из «Зонко». Закончив с делами, Гермиона наконец позволила себе расслабиться. Она лежала на диване, устроив голову на коленях у Джинни, которая лениво перебирала её спутанные кудри. Рон, воодушевлённый отсутствием домашних заданий, вовсю пародировал манеру Слизнорта рассуждать о «выдающихся зельеварах», и Гарри весело смеялся, подбрасывая в огонь сухие щепки. На какое-то время Гермиона забыла о ледяном взгляде Малфоя и о своих подозрениях. Ей было тепло, спокойно и, самое главное, безопасно — среди людей, которые никогда не заставляли её оправдываться за то, что она чувствует. Однако спустя час лёгкой беседы, когда смех утих, Джинни, всё это время внимательно наблюдавшая за подругой, не выдержала. Она наклонилась ниже, понизив голос: — Послушай, Гермиона… мы весь день ходим вокруг да около. Что на самом деле произошло в той галерее? Блейз сказал Гарри, что Малфой чуть не выплюнул свои лёгкие. Гарри и Рон тут же замолчали, выжидающе глядя на Гермиону. Она вздохнула, закрыв глаза. Ей вдруг стало так легко от понимания, что здесь, среди своих, ей не нужно подбирать слова или скрывать подозрения. Здесь она не была старостой — она была просто Гермионой, измученной, растерянной и всё ещё влюблённой. — Амортенция, — тихо произнесла она, чувствуя, как узел в груди начинает ослабевать. — Кто-то подлил её Драко. Но из-за того, что он… — она на секунду запнулась, не желая вдаваться в подробности их магического истощения, — из-за того, что он был сильно истощён, его магия восприняла зелье как атаку дементора. Его ядро начало схлопываться. Если бы я не успела поставить ментальный щит, он бы просто сгорел изнутри. Рон присвистнул, округлив глаза. — Отравить Малфоя любовным напитком? Это же насколько нужно быть отчаянной… или сумасшедшей. — Это не просто отчаяние, Рон, — Гермиона открыла глаза и посмотрела на огонь. — Это был расчёт. Я почти уверена, что это Астория Гринграсс. Она хотела привязать его к себе, пока он слаб, чтобы он не успел отменить их помолвку или сделать что-то ещё. Джинни резко замерла, её пальцы на мгновение сжали локон Гермионы сильнее, чем нужно. — Вот сучка! — выплюнула она с такой искренней яростью, что Гарри даже вздрогнул. — Решила сделать из него овоща на поводке, лишь бы сохранить статус? Малфой, конечно, ещё тот засранец, но это слишком, даже для него. — Она знала, что делает, — добавил Гарри, нахмурившись. — Самое паршивое, что у меня нет доказательств, — Гермиона снова уронила голову на колени Джинни. — Только мои слова против её безупречной репутации. Хотя Блейз и Панси, кажется, решили взять правосудие в свои руки. — О, — Джинни хищно улыбнулась. — Если Паркинсон и Забини взялись за дело, то Гринграсс лучше начать паковать чемоданы прямо сейчас. Слизеринцы не прощают, когда кто-то пачкает их общую репутацию такой грязью. Гермиона слабо улыбнулась. Впервые за день ей показалось, что она не одна в этой войне. Когда за Роном и Гарри закрылся проход за портретом Полной Дамы — они ушли, увлечённо споря о том, чья метла первой примет на себя новый полироль от Джорджа, — в гостиной воцарилась уютная, девичья тишина. Джинни сменила позу, сев по-турецки рядом с Гермионой на диване. Её лицо стало серьёзным, а в глазах появилось то особенное выражение, которое означало, что сейчас начнётся разговор «по душам». — Знаешь, — тихо начала Джинни, глядя на танцующие языки пламени в камине, — иногда я завидую твоему хаосу с Малфоем. По крайней мере, там всё по-настоящему. Больно, дико, но честно. Гермиона приподнялась на локте, удивлённо глядя на подругу. — О чём ты, Джинни? У тебя и Гарри всё… ну, вы же идеальная пара. Джинни невесело усмехнулась и покачала головой, накручивая рыжий локон на палец. — В том-то и беда. Мы «идеальная пара» для всех вокруг. Для мамы, для Рона, для тебя… Но не для самих себя. Я долго думала об этом, Гермиона. Наши недоотношения с Гарри дальше никуда не приведут. Он был моей детской влюблённостью, тем самым героем со страниц книг, за которого я мечтала выйти замуж с шести лет. А потом пришла война. Она замолчала, и в гостиной стало слышно только потрескивание поленьев. — Когда смерть дышит в затылок, все чувства обостряются до предела, — продолжила Джинни. — Нам казалось, что это любовь, потому что каждый день мог стать последним. Но сейчас, когда в Хогвартсе стало спокойно… я понимаю, что той влюблённости больше нет. Я люблю его, Гермиона. Обожаю как брата, как лучшего друга, как человека, который спас нас всех. Но я не чувствую той искры, которая заставляет сердце замирать. Гермиона молчала, поражённая этим признанием. Она всегда считала, что союз Гарри и Джинни — это нечто незыблемое, как стены самого замка. — И Гарри, как мне кажется, чувствует то же самое, — добавила Джинни, и в её голосе послышалась лёгкая грусть. — Только он ещё этого не осознал. Он слишком привык быть «правильным», делать то, чего от него ждут. Он так боится кого-то расстроить или обидеть, что готов тянуть эту лямку до конца жизни. Но мы оба заслуживаем большего, чем просто привычку. Гермиона протянула руку и накрыла ладонь Джинни своей. — Ты собираешься с ним поговорить? — Собираюсь. Но не сейчас. Нужно подготовиться, собраться с мыслями. Просто… — Джинни посмотрела подруге прямо в глаза. — Глядя на то, как ты бросилась спасать Малфоя, я поняла: если чувства не заставляют тебя совершать безумства, значит, это не те чувства. Ты вырвала его у смерти, Гермиона. И плевать на обиды. Гермиона опустила взгляд. Слова Джинни попали в самую цель. Её «чувство ответственности» перед Драко теперь выглядело бледной ложью на фоне того, что она действительно была готова сделать ради него. Ночь в Больничном крыле была бесконечной. Драко лежал, уставившись в потолок, на котором плясали тени от редких факелов. Тело ломило, магия внутри ворочалась тяжёлым, холодным зверем, но хуже всего была тишина. Она заставляла его слышать собственные мысли, от которых он так отчаянно пытался сбежать. На полу, прямо под тумбочкой, тускло поблёскивал медальон Нарциссы. Драко знал, что он там. Он чувствовал его присутствие, как открытую, кровоточащую рану. Каждое мгновение он видел перед собой лицо Гермионы — то, как её зрачки расширились от обиды, как она резко отшатнулась, когда он снова надел свою маску. «Ты яд, Малфой», — шептал внутренний голос. — «Ты разрушаешь всё, к чему прикасаешься. Сначала Тео, теперь она». Он заставил себя свесить руку с кровати. Пальцы коснулись холодного камня пола, нащупывая цепочку. С трудом, подавляя стон от резкой боли в рёбрах, он поднял медальон и сжал его в кулаке. Металл впился в ладонь. Астория. Она не просто принесла вещь матери — она принесла напоминание о клетке. О том, что его жизнь расписана на годы вперёд, и в этой схеме нет места гриффиндорской заучке с её невыносимым благородством. Но Амортенция… воспоминание о том, как его сознание пытались насильно заполнить розовым сиропом, вызывало у него приступ тошноты и ярости. Она посягнула на последнее, что у него осталось — на его право ненавидеть и любить по своей воле. Дверь лазарета тихо скрипнула. Драко мгновенно напрягся, пряча медальон под подушку, но это была лишь мадам Помфри. Она прошла мимо его ширмы, что-то бормоча себе под нос, и скрылась в своём кабинете. Драко выдохнул. Его взгляд упал на пустой стакан на тумбочке. Он всё ещё чувствовал на своём лбу фантомное ощущение прохладной ладони Гермионы. Это было единственное чистое, светлое воспоминание за весь этот кошмарный день. Она пришла, несмотря на его слова. Она спасла его, зная, что он снова её оттолкнёт. — Ты идиотка, Грейнджер, — прошептал он в пустоту палаты. — Самая большая идиотка в этой школе. Он закрыл глаза, пытаясь уснуть, но перед мысленным взором снова и снова всплывал её взгляд — полный той самой боли, которую он сам ей причинил. Он понимал, что Блейз и Панси не оставят это просто так. Он знал свой факультет. Астория совершила ошибку, решив поиграть в «любовь» на территории, где ценится только выгода и верность своим. Завтра всё изменится. Он чувствовал, как в коридорах замка уже затягивается петля вокруг шеи Гринграсс. И, как ни странно, это было единственное, что принесло ему подобие покоя перед тем, как забыться тяжёлым, безрадостным сном. Утро началось не с овсянки, а с оглушительного звона разбитой маски Астории Гринграсс. В гостиной Слизерина обыск проходил в ледяном молчании под присмотром профессора Слизнорта. Когда очередь дошла до сундука Астории, Блейз Забини действовал с артистизмом опытного фокусника. Он не просто «нашёл» пузырёк — он вытащил его на свет так, чтобы серебристая этикетка и характерный перламутровый блеск внутри стали видны каждому присутствующему. — Надо же, Астория, — протянул Блейз, чей голос в тишине подземелий прозвучал как удар хлыста. — Нам поручили искать «шуточные» напитки, но это… Это уже уровень профессионального отравителя. Астория стояла бледная, как смерть, но её глаза всё ещё метали молнии. Она не произнесла ни слова, когда Слизнорт, сокрушённо качая головой, изъял флакон для передачи директору. К обеду новость разошлась по школе со скоростью пожара. Изящная, безупречная Гринграсс в одно мгновение превратилась в изгоя. Слизеринцы не прощали не столько само отравление, сколько то, что она попалась, подставив факультет под удар. В Больничном крыле было тихо. Драко сидел на кровати, прислонившись спиной к холодной стене. Ему уже разрешили вставать, но слабость в ногах напоминала о том, как близко он был к черте. Шаги в коридоре заставили его вздрогнуть. В проёме показался Теодор Нотт. Его лицо всё ещё украшали следы недавней драки, но взгляд был ясным и спокойным. — Ну как ты, друг? — Тео подошёл к кровати и без приглашения сел на край. — Живой? Драко криво усмехнулся, глядя на бинты Нотта. — Бывало и получше. Вижу, ты тоже не в форме. Извини… за то, что было в коридоре. Я был не в себе. Тео отмахнулся, словно речь шла о пустяке. — Забудь. Мы оба знаем, кто дёргал за ниточки. Кстати, о ниточках. У Гринграсс сейчас серьёзные проблемы. МакГонагалл вызвала её родителей. В её сундуке нашли неопровержимые улики. Думаю, к вечеру её вещей в замке уже не будет. Драко молчал, глядя в окно. Он знал, что улика была подброшена — Астория могла быть убийцей, но она никогда не была дурой. Однако он не собирался восстанавливать справедливость. — Ты благодарен Блейзу? — тихо спросил Тео, заметив его взгляд. — Я благодарен тебе, Тео, — Драко наконец посмотрел на друга. — За то, что ты остаёшься собой. Даже когда я превращаюсь в монстра. Нотт понимающе кивнул. Он знал Малфоя слишком хорошо, чтобы требовать от него долгих извинений. — Грейнджер сегодня на завтраке выглядела так, будто это она выпила яд, а не ты, — как бы между прочим добавил Тео. — Она переживает, Драко. И если ты снова попытаешься выгнать её своим «фирменным» способом, я лично добавлю тебе ещё пару переломов к тем, что у тебя уже есть. Драко отвёл глаза, чувствуя, как внутри снова зашевелилось что-то болезненное и теплое одновременно. — Она слишком хорошая для всего этого дерьма, Тео. — Именно поэтому она тебе и нужна, — отрезал Нотт, поднимаясь с кровати. — Отдыхай. Скоро здесь будет весь Слизерин, чтобы убедиться, что их будущий лорд всё ещё может язвить. Когда Тео ушёл, Драко долго смотрел на свои руки. Астория исчезла из его жизни, оставив после себя руины и горький привкус Амортенции. Но где-то в башне Гриффиндора была та, кто собрала его по кусочкам в северной галерее. И он понимал: самый сложный разговор в его жизни ещё впереди. Гермиона шла по коридору третьего этажа, направляясь в библиотеку, когда путь ей преградила стремительная тень. Астория Гринграсс выглядела так, будто только что прошла через зону боевых действий: мантия помята, идеальная причёска рассыпалась, а в глазах полыхало безумие загнанного в угол зверя. — Ты! — выплюнула Астория, едва не ткнув пальцем в лицо Гермионы. — Это всё ты, грязная, вороватая гриффиндорка! Ты подстроила это! Гермиона остановилась, крепче прижав к себе книги. Она ожидала многого, но не такой открытой, яростной агрессии посреди бела дня. — Я не понимаю, о чём ты, Гринграсс, — голос Гермионы был холодным и ровным. — Если речь об обыске, то его проводили старосты под надзором деканов. — Ложь! — вскрикнула Астория, и её голос сорвался на визг. — Ты подговорила Забини и Паркинсон! Ты влезла в наши дела, ты украла то, что принадлежит мне по праву! Тот флакон… я выкинула его! Его не могло быть в моём сундуке! Это ты подбросила его через своих слизеринских подстилок! Гермиона приподняла бровь, сохраняя удивительное спокойствие. Внутри неё больше не было страха перед этой девушкой — только глубокое, брезгливое сожаление и усталость. — Значит, флакон всё-таки был, Астория? — тихо спросила она. — Ты только что призналась в том, что использовала Амортенцию. Гринграсс осеклась, осознав, что в порыве ярости выдала себя. Но прежде чем она успела выхватить палочку, между ней и Гермионой выросла массивная фигура. — А ну, прикуси язык, Гринграсс! — Рон сделал шаг вперёд, заслоняя Гермиону широкой спиной. Его лицо покраснело от гнева, а взгляд был тяжёлым и обещающим неприятности. — Я слышал достаточно. Если ты ещё хоть раз откроешь рот в сторону моей подруги или попробуешь к ней приблизиться, тебе не помогут ни родители, ни твой «священный» статус. Астория отшатнулась, с ненавистью глядя на Уизли. Для неё, чистокровной аристократки, быть униженной «предателем крови» на глазах у проходящих мимо учеников было последней каплей. — Ты защищаешь её? — она зло засмеялась, глядя на Гермиону из-за плеча Рона. — Защищаешь ту, которая грезит о Малфое? Посмотри на неё! Она пойдёт на всё, чтобы заполучить его, даже на подлог и ложь! — Проваливай, — отрезал Рон, не двигаясь с места. — Пока я не позвал Макгонагалл, и она не ускорила твой вылет из школы пинком под зад. Твои вещи уже выносят к воротам, Астория. Твоё время в Хогвартсе вышло. Гринграсс ещё несколько секунд дрожала от бессильной злобы, переводя взгляд с Рона на спокойную Гермиону. Понимая, что она проиграла по всем фронтам, Астория резко развернулась и, гордо вскинув подбородок в последней жалкой попытке сохранить лицо, почти побежала прочь по коридору. Гермиона выдохнула, чувствуя, как мелко дрожат колени. Она прислонилась к холодной каменной стене, прикрыв глаза. — Спасибо, Рон, — тихо сказала она. — Да брось, — Рон обернулся к ней, и его гнев мгновенно сменился привычным добродушным ворчанием. Он проводил Гринграсс долгим, недоуменным взглядом и почесал затылок. — Честное слово, Гермиона, я никогда не пойму этих слизеринцев. То они пытаются друг друга проклясть, то отравить… У них там вообще есть нормальные люди? Одна пытается сделать из парня ручного пуделя с помощью зелья, другие подбрасывают ей флаконы, чтобы вышвырнуть из школы… Это же просто дурдом какой-то! Он фыркнул, помогая Гермионе поправить сползающую сумку с книгами. — Если это и есть их «высшее общество», то я лучше всю жизнь проведу в Норе с гномами в саду. Там хотя бы сразу понятно, кто хочет тебя укусить, а кто — просто стащить морковку. А эти… Настоящие психи. Все до одного. Гермиона слабо улыбнулась, глядя на Рона. Его простое и честное возмущение подействовало лучше любого успокоительного. — Наверное, ты прав, Рон. У них слишком сложные правила игры. — Сложные? — Рон усмехнулся, шагая рядом с ней по коридору. — Да они просто ненормальные. Пойдём лучше в Большой зал, Джинни говорила, что на ужин обещали яблочный пирог. Тебе нужно поесть что-то нормальное, а не дышать ядом этой Гринграсс. На сегодня с тебя хватит Слизерина. Гермиона кивнула, чувствуя, как напряжение в плечах наконец начинает отпускать. Она знала, что история с Асторией ещё не закончена — завтра будут последствия, письма и официальные заявления. Но сейчас, под защитой Рона и запахом предстоящего ужина, она впервые за долгое время почувствовала, что может просто идти по коридору, не оглядываясь. — Спасибо, Рон. За то, что ты такой… нормальный. — Эй! — притворно возмутился он. — Я вообще-то выдающийся человек! Спроси у любого гнома в нашем саду. Их негромкий смех растаял в переплетениях школьных коридоров, оставляя позади звенящую ярость Астории и холодные тайны подземелий. На следующее утро замок гудел. Газеты разлетелись по столам Большого зала быстрее, чем совы успевали покинуть помещение. В «Ежедневном пророке» красовался заголовок: «Крах амбиций: помолвка наследников Малфоев и Гринграссов не состоится». Рита Скитер не поскупилась на эпитеты, описывая позор Астории, пойманной на использовании запрещённых зелий против молодого лорда Малфоя. В лазарете Драко читал эту статью с каменным лицом. Для него это не было новостью, но общественное признание его свободы приносило странное, почти болезненное облегчение. Сова Нарциссы опустилась на край его кровати. Письмо от матери было коротким, написанным на бумаге с чёрной каймой — она всё ещё носила траур по мужу. «Драко, дорогой мой мальчик. Твоё известие достигло меня раньше газет. После того, что случилось с твоим отцом, я думала, что больше ничего не сможет меня испугать. Я ошибалась. Когда мне передали подробности произошедшего… я поняла одно: никакой статус, никакое возрождение величия нашего рода не стоят твоей жизни. Магия крови и древние союзы — ничто по сравнению с твоим дыханием. Твой отец заплатил самую высокую цену, и я не позволю, чтобы ты стал следующей жертвой амбиций — своих или чужих. Я надеюсь, что это предательство не сильно пошатнуло тебя, сын. Береги себя. С любовью, мама». Драко сложил письмо и горько ухмыльнулся, глядя в пустоту. — Мама… Знала бы ты только, — прошептал он. — Отец заплатил цену, потеряв душу, а я едва не потерял разум из-за капли розового сиропа. Он больше не мог здесь находиться. Одиночество в стенах больничного крыла стало невыносимым — тишина заставляла его прокручивать в голове каждое слово Гермионы, её отчаянную попытку спасти его, её обиду. Мысли одолевали его, как рой жалящих насекомых. Ему нужно было движение. Нужен был шум, знакомые голоса и что-то гораздо крепче лечебных настоек. — Мистер Малфой, это чистое безумие! Вы едва переступили порог кризиса! — причитала мадам Помфри, когда он, пошатываясь и бледнея, начал надевать мантию. — Я искренне обещаю, что буду приходить на каждый осмотр и выпью все ваши зелья по часам, — отрезал Драко, застегивая пуговицы дрожащими пальцами. Его голос был хриплым, но в нём прозвучала сталь лорда Малфоя. — Я не пойду на занятия, клянусь. Но лежать здесь в одиночестве, слушая, как капает вода в раковине, я больше не могу. Вырвавшись под недовольное бурчание целительницы, он медленно дошёл до подземелий. Тяжёлая дверь гостиной Слизерина открылась, обдав его запахом сырости и каминного дыма. Блейз и Тео сидели у огня, на низком столике уже стояли стаканы. Заметив Драко, Блейз присвистнул. — Явился. Выглядишь как инфернал, которого забыли закопать обратно, — хмыкнул Забини, но в его глазах промелькнуло явное облегчение. — У меня есть чёткое намерение, — Драко тяжело, почти мешком, опустился в глубокое кожаное кресло и закрыл глаза, чувствуя, как кружится голова. — Я хочу напиться. Настолько, чтобы завтра проснуться и не помнить ни Асторию, ни эту неделю, ни чёртов запах Амортенции. У кого есть запасы? Блейз расплылся в широкой, хищной улыбке и хлопнул в ладоши. — Вот! Наконец-то я слышу голос настоящего Драко. Давно пора, друг. Такой настрой мне нравится гораздо больше, чем твои бледные немочи. У меня как раз припрятано выдержанное огневиски — лучшее лекарство для лорда, потерявшего невесту, но сохранившего голову. Тео лишь молча кивнул, внимательно наблюдая за другом. Он знал, что сейчас Драко не нужны соболезнования по поводу Астории или напоминания об отце. Ему нужно было выжечь внутреннюю пустоту. — Ну что ж, — Блейз разлил янтарную жидкость по стаканам. — За твоё возвращение с того света, Драко. И за то, что Гринграссы теперь — не твоя проблема. Вечер в подземельях быстро вышел из-под контроля. То, что задумывалось как тихая посиделка на троих, магическим образом превратилось в масштабное празднование «второго дня рождения» Малфоя. Слизеринцы, почуяв запах свободы от тирании Гринграсс и возвращение своего лидера, стягивались в гостиную. Тео был в ударе. Он травил анекдоты о Министерстве, пародировал Слизнорта и заставлял даже самых угрюмых старшекурсников хохотать до колик. Блейз едва успевал откупоривать новые бутылки. Драко пил, смеялся невпопад и старался поддерживать образ благополучного лорда, но внутри у него всё сильнее натягивалась какая-то струна. В какой-то момент шум голосов, звон стекла и слишком яркие всполохи зелёного пламени в камине стали невыносимыми. Алкоголь не подарил забвения — он лишь сорвал предохранители. Драко резко встал с дивана. Блейз, чей взгляд оставался цепким даже после половины бутылки огневиски, тут же вскинул голову. — Далеко собрался? — прищурился он. — Праздник только начинается. — Подышать, — бросил Малфой, не оборачиваясь. — Слишком много алкоголя на квадратный метр. Я скоро буду. Выйдя за порог гостиной, он жадно вдохнул прохладный, сырой воздух подземелий. В голове приятно шумело, ноги казались подозрительно лёгкими. Он шёл по тёмным коридорам, интуитивно обходя места, где мог дежурить патруль. Ему не хотелось оправдываться перед Филчем или кем-то из преподавателей. Сами того не осознавая, ноги привели его на Астрономическую башню. Драко подошёл к каменным зубцам и вцепился в них пальцами. Ветер здесь был колючим, ледяным, он мгновенно выдувал хмель, оставляя взамен пугающую ясность. Перед глазами, как в замедленной съёмке, всплыли кадры той самой ночи. Зелёный луч. Тело Дамблдора, летящее вниз, словно сломанная кукла. Смерть, которую он должен был принести сам, но не смог. «Если бы я тогда согласился на его помощь…» — подумал он, и эта мысль обожгла его сильнее алкоголя. — «Где бы я был сейчас? Был бы жив отец? Была бы цела мама?» Но вместо ответов в его сознание ворвался другой образ. Лихорадочный жар северной галереи, запах гари и лицо Гермионы, освещённое вспышками его собственной агонии. Она была там. Она вошла в его разум, видела всю ту грязь, страх и отчаяние, которые он копил годами. Она видела его слабым, сломленным, настоящим. Ему до безумия, до физической боли в груди захотелось сейчас сорваться с этой башни, пробежать через весь замок, ворваться в гриффиндорскую гостиную и просто… быть рядом. «Я бы всё ей сказал», — думал он, глядя на далёкие огни хижины Хагрида. — «Сказал бы, какой я дурак. Что я ничтожество и сволочь, которая не заслуживает её милосердия. Что я ненавижу этот чёртов перстень на своей руке и это письмо от матери, которое напоминает о долге, когда мне хочется только одного — чтобы она снова положила руку мне на лоб». Он понимал, что она бы не простила. После всего, что он наговорил ей в лазарете, после стольких лет издевательств… она бы, скорее всего, просто захлопнула перед ним дверь. Но сама мысль о том, чтобы выплеснуть эту правду ей в лицо, казалась сейчас единственным спасением. Драко зажмурился, подставляя лицо ветру. — Идиот, — прошептал он, и его голос сорвался. — Какой же ты идиот, Малфой. Тихий шорох за спиной заставил его вздрогнуть. Драко резко обернулся, готовый выплеснуть остатки яда на любого, кто посмел нарушить его одиночество, но слова застряли в горле. Грейнджер. Она стояла у входа на площадку, кутаясь в тёплую мантию, и смотрела на него тем самым взглядом, который он видел в своих кошмарах и самых сокровенных мечтах. Глядя на него, она невольно вспомнила слова Джинни: «Если чувства не заставляют тебя совершать безумства, значит, это не те чувства». Она пришла сюда, сама не зная зачем — просто почувствовала, что не может спать, пока он там, в Больничном крыле, приходит в себя после предательства потенциальной будущей миссис Малфой. — Входит в привычку шпионить за мной, Грейнджер? — его голос прозвучал хрипло, лишённый привычного высокомерия. Алкоголь ещё туманил сознание, делая его реакции замедленными. Она ничего не ответила. Просто молча подошла к нему, остановившись на расстоянии вытянутой руки. Ветер на башне был неистовым, он швырял ей в лицо каштановые кудри, мешая смотреть. Малфою было неловко. Ему стоило огромных усилий удерживать на лице маску холодного безразличия, своё «малфоевское» выражение, которое всегда служило ему щитом. Он твердил себе, что делает это ради неё — чтобы она больше не касалась той бездны, что разверзлась у него внутри. Но сейчас, под этим небом, щиты трещали по швам. Порыв ветра снова бросил прядь её волос ей на глаза. Драко, не отдавая себе отчёта в том, что делает, протянул руку. Его пальцы, всё ещё хранившие холод каменных перил, осторожно коснулись её кожи, заправляя непослушную прядь ей за ухо. Это движение было таким естественным и интимным, что воздух между ними, казалось, наэлектризовался. Он тут же отдёрнул руку, словно обжёгся. — Тебе нечего тут делать, Грейнджер, — произнес он, пытаясь вернуть голосу жесткость. — Уходи. Гермиона не шелохнулась. Она смотрела прямо в его серые, затуманенные глаза. — Ты слишком часто меня прогоняешь, Малфой, — тихо, но твёрдо сказала она. Драко отвёл взгляд на тёмный лес, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Мне слишком часто приходится напоминать тебе, чтобы ты держалась от меня как можно дальше, — выдохнул он. — Для твоего же блага. Ты видела… ты видела всё там, в галерее. Ты знаешь, какая чернота у меня внутри. Рядом со мной ты только пострадаешь. Он хотел сказать ей, что он идиот и сволочь. Хотел попросить прощения за всё. Но вместо этого он снова возводил стену, надеясь, что на этот раз она окажется достаточно высокой, чтобы Гермиона не смогла её преодолеть. — Ритуал выжег во мне половину чувств, а вторая половина хочет только одного — спрятать тебя так глубоко, чтобы никто не нашёл. Но я не могу. Я разрушу тебя, Гермиона. Я — яд. Она подошла к нему ещё ближе. Положила свою ладонь на его грудь, чувствуя, как бьётся его сердце — быстро, неровно, почти панически. — Ты не яд, — прошептала она, поднимаясь на цыпочки. — Ты просто человек, который слишком долго был один. Драко издал звук, похожий на стон раненого зверя. Его сопротивление рухнуло в одно мгновение. Он обхватил её лицо ладонями, пальцы запутались в её непослушных кудрях, и он приник к её губам с такой яростью и тоской, словно она была последним глотком воздуха перед казнью. Это не было похоже на сказочный поцелуй. Это была битва. Драко целовал её так, будто пытался запечатлеть себя в её памяти навсегда, сминая её губы, выдыхая её имя ей в рот. Гермиона ответила с той же неистовостью, её руки обвились вокруг его шеи, притягивая его ещё ближе, стирая все границы, которые они так старательно выстраивали неделями. На несколько секунд время остановилось. Не было войны, не было чистоты крови и ритуала, не было Амортенции. Был только этот отчаянный, надрывный порыв двух душ, которые нашли друг друга в самом неподходящем месте в самое худшее время. Его дыхание обжигало её кожу, а её сердце билось в такт его — так же неровно, так же надрывно. Но так же резко, как начался этот поцелуй, он и оборвался. Драко внезапно отстранился, его руки соскользнули с её плеч так быстро, словно он обжёгся. Он тяжело дышал, глядя на неё дикими, расширенными глазами. — Нет, — выдохнул он, делая шаг назад, затем ещё один. — Нет. Это ошибка. — Драко… — Гермиона протянула к нему руку, её губы припухли, а взгляд был затуманен болью и надеждой. — Уходи, Грейнджер! — его голос стал ледяным, тем самым, который она ненавидела. — Ты видела? Я не могу контролировать даже себя. Я чуть не раздавил тебя сейчас. Это чёртова одержимость, порождённая ритуалом. Мы оба больны этим. Он прислонился к стеллажу, закрыв глаза рукой. — Я не позволю тебе стать моей жертвой. Ты вернёшься к друзьям. Ты выйдешь замуж за кого-то вроде Долгопупса или Уизли, или Поттера, а может и Нотта, и будешь растить детей в безопасности. А я… я уеду во Францию, как только закончу школу. — Ты сам знаешь, что это не так! — закричала она, чувствуя, как внутри всё разрывается на куски. — Ты только что целовал меня так, будто я — весь твой мир! — Я умею хорошо играть, Гермиона. Ты сама это говорила, — он посмотрел на неё взглядом, лишённым тепла. — Спасибо за спасение. Долг закрыт. Теперь оставь меня в покое. Драко развернулся и быстро пошёл к выходу, его мантия развевалась за ним, как крылья огромной вороны. Он не обернулся, даже когда услышал, как Гермиона сползла по стене на пол, закрыв лицо руками. Гермиона осталась одна. Тишина была оглушительной. Она коснулась своих губ — они всё ещё горели от его поцелуя, но в душе было пусто и холодно. Это были те самые эмоциональные качели, которые Драко раскачивал с виртуозностью палача. Она понимала, что он делает это из-за страха за неё. Он пытался быть благородным единственным способом, который знал — через жестокость. Но от этого понимания было не легче. Вернувшись в башню Гриффиндора, она не пошла в спальню. Оставаться в одиночестве своей комнаты ей не хотелось. Она села у камина, глядя на догорающие угли. Она знала, что завтра в Большом зале он снова наденет маску безразличия. Но она также знала вкус его отчаяния. И она не собиралась сдаваться. Даже если Драко Малфой решил, что он — её приговор, она собиралась доказать ему, что он ошибается.