Цена искупления

Лаборатория в подземельях встретила Гермиону привычным холодом камня и запахом озона. Здесь, в этом добровольном заточении, она провела последние сорок восемь часов, почти не смыкая глаз. Пальцы онемели от постоянного напряжения, а веки казались свинцовыми, будто кто-то налил в них ртуть. Учебники были отодвинуты к стене, их место заняли ряды пузатых колб и длинных пробирок, в которых поблёскивали поблескивали разноцветные жидкости. Перед ней стояли два флакона. Первый — с зельем для Мунго. Густая, прозрачная, как горный хрусталь, жидкость мерцала мягким золотистым светом. Её разработка по стабилизации магических каналов после ментальных повреждений. Результат месяцев исследований, бессонных ночей и отчаянных попыток спрятаться за формулами от реальности. Гермиона осторожно взяла флакон, поднесла к свету магической лампы. Внутри, в самой глубине, танцевали крошечные искры — магия, обрётшая форму. Это было идеально. Но даже глядя на это совершенство, она ощущала, как внутри что-то медленно гаснет, как будто само достижение уже не имеет смысла. Второй флакон стоял чуть поодаль, в тени, отбрасываемой высокой ступкой. Он был меньше, из тёмного стекла, почти не пропускающего свет. Жидкость внутри казалась чернильно-фиолетовой, густой, как ртуть. От неё исходил едва уловимый запах горечи и забвения. Гермиона не прикасалась к нему. Она просто смотрела. И каждый взгляд на него отзывался тупой болью под рёбрами — не острой, а постоянной, как будто кто-то медленно ввинчивал в грудь тупой гвоздь. «Если я выпью это, — подумала она, — он перестанет существовать. Не в мире, а во мне. Останется только смутная тень, которую логика назовёт «бывшим врагом». Без боли. Без этого выматывающего электричества в крови». Но мысль об этом не приносила облегчения — только ещё большую пустоту, будто выпивая его, она убьёт не только воспоминания. Рука сама потянулась к тёмному флакону, но в последний момент отдёрнулась, словно стекло обжигало. — Нет, — прошептала она в пустоту. — Сначала Мунго. Она аккуратно упаковала оба флакона в специальный ящик, обитый бархатом и зачарованный от тряски. К ящику прилагалось письмо — официальный отчёт для целителя Страуд, исписанный её самым аккуратным, каллиграфическим почерком. Она не просто отправляла образец, она отправляла часть себя. Билет в будущее, где не будет ни серых глаз, ни запаха полыни, ни этой раздирающей тоски. Завязывая ленту, она чувствовала, как пальцы дрожат — от понимания, что это будущее уже кажется ей чужим. Выйдя из лаборатории, она почти бегом поднялась в совятню. Там, среди гула и хлопанья крыльев, она передала ящик крупной полярной сове, которую специально выпросила у Хагрида. — В Мунго, — тихо сказала она, привязывая груз к лапе птицы. — Целителю Страуд. Лично в руки. Сова ухнула, взмахнула могучими крыльями и исчезла в предрассветном небе, растворившись в серых облаках. Гермиона смотрела ей вслед, пока птица не превратилась в крошечную точку, а потом и вовсе не пропала из виду. В этот момент внутри неё что-то дёрнулось. Ответ мог прийти через день. Или через неделю. Или никогда. Но сам факт того, что она это сделала, что она посмела, наполнил её странной, пьянящей решимостью. У неё есть будущее. Блестящее, важное, нужное миру. А Малфой… Малфой останется здесь, в этих стенах, призраком, которого она скоро научится не замечать. Вернувшись в лабораторию, она не стала зажигать свет. Села на табурет, обхватила колени руками и уставилась на тёмный флакон в углу. Он гипнотизировал её, обещая лёгкую смерть самой болезненной части её души. Гермиона просидела так долго, что ноги затекли, а спина онемела, но она не могла пошевелиться — словно тело уже знало то, что разум отказывался принять: выбора нет. «Я сделаю это, — подумала она. — После бала. После того, как мы произнесём эту чёртову речь. Я выпью это и проснусь другой. Свободной». В глубине души, там, куда она боялась заглядывать, кто-то очень тихо и очень отчаянно заплакал. Последнее собрание старост напоминало военный совет перед неизбежной капитуляцией. Кабинет на пятом этаже был залит холодным утренним светом, который безжалостно выхватывал тени под глазами и осунувшиеся лица. Ребята невольно щурились, от чего их лица приобретали болезненные черты. Гермиона вошла последней, неся перед собой стопку стопу пергаментов, перевязанных алой лентой. Она чувствовала на себе взгляды — Панси с её вечной скукой, Блейза с лёгким любопытством. Драко здесь не было. И не могло быть. Он не носил значок старосты, и это собрание его не касалось. Она прошла к столу, опустила пергаменты на гладкую поверхность и обвела взглядом присутствующих. — Итак, последнее организационное собрание, — начала она ровным, официальным тоном. — Профессор Макгонагалл утвердила окончательный сценарий «Торжества Возрождения». Бал начнётся в семь вечера в Большом зале. Фуршет, танцы, официальная часть с речами ровно в девять. Она перевела дух и начала раздавать списки. Панси приняла свой с пренебрежительным любопытством, Эрни — с важным видом. Когда она дошла до Блейза, её шаг на секунду замедлился. — Забини, — она протянула ему свиток, но вместо обычного списка обязанностей это был плотный конверт, запечатанный её личной печатью. — Это не для тебя. Передай Малфою. Блейз взял конверт, повертел в руках, приподняв одну бровь. — Интригуешь, Грейнджер. Что там? Любовное письмо или взрывчатка? — Текст прощальной речи, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал максимально буднично. — На завтрашний вечер. Мы должны выступать вместе. Я подготовила черновик. Панси, сидевшая рядом, присвистнула. — Сама? И даже не посоветовалась с ним? Грейнджер, ты либо храбрая, либо безрассудная. Драко такие вещи не любит. — У нас не было возможности обсудить это вместе, — отрезала Гермиона, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Он не проявлял интереса к совместной работе. Я решила не ждать. Блейз спрятал конверт во внутренний карман пиджака и насмешливо покачал головой. — Передам, Грейнджер. Обязательно. И даже дождусь, пока он вскроет его при мне. Честно говоря, я уже предвкушаю выражение его лица. Нужно будет захватить с собой колдоаппарат. — Делай что хочешь, — бросила она, возвращаясь к официальной части. — Это не моя забота. Собрание тянулось ещё полчаса. Обсуждали рассадку гостей, меню, музыкальное сопровождение и протокол безопасности. Гермиона отвечала на вопросы, делала пометки, кивала — и всё это время чувствовала, как в кармане Блейза лежит её речь, которую Драко ещё не видел. Которую она написала одна. Не спросив его. Не дав ему права голоса. «Так будет лучше», — убеждала она себя. — «Меньше боли. Меньше споров. Меньше его». Но каждый раз, когда она повторяла это про себя, в горле вставал ком, а дыхание становилось поверхностным, будто воздуха в комнате внезапно становилось меньше. Когда собрание закончилось и старосты начали расходиться, Блейз задержался у двери. — Грейнджер, — окликнул он. Она обернулась. — Ты уверена в этом? В том, что делаешь? — В чём именно? — В том, что решаешь за него. — Блейз внимательно смотрел на неё, и в его глазах не было привычной иронии. — Я знаю Драко. Может, он и идиот, каких поискать, но он имеет право голоса в том, что касается его жизни. А эта речь — это его последнее слово в Хогвартсе. Ты уверена, что хочешь лишить его возможности сказать его самому? Гермиона молчала. Внутри неё всё кричало: «Нет! Не уверена! Но если я дам ему голос, он снова ворвётся в мою жизнь, и я не выдержу!» — Всё в порядке, Забини, — ровно ответила она. — Просто передай ему конверт. Блейз пожал плечами и вышел. Гермиона осталась одна в опустевшем кабинете. Она подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза. Где-то там, в подземельях, Блейз уже наверняка отдаёт конверт Драко. И она почти физически чувствовала, как его ярость, смешанная с болью, прорывается сквозь каменные стены. Это было неизбежно. Это было правильно. Это разрывало ей сердце. Час спустя в гостиной Слизерина Блейз Забини наблюдал за лучшим другом с нескрываемым любопытством учёного, изучающего редкий вид магического существа. Драко сидел в кресле у камина, сжимая в руках развёрнутый пергамент. Его лицо, обычно безупречно контролируемое, сейчас представляло собой открытую книгу эмоций — от недоумения до ледяной ярости и обратно к чему-то похожему на отчаяние. — Она прислала это? — переспросил он в третий раз, не веря своим глазам. — Я же сказал, — Блейз развёл руками. — Лично вручила на собрании. С просьбой передать тебе. Без комментариев. Без «обсудим вместе». Просто — на, читай. — Это… — Драко запнулся, пробегая глазами по строчкам. — Это идеальная речь. Слово к слову. Политкорректная. Без единой зацепки для критики. Чувствуется рука Грейнджер. — Он поднял на Блейза абсолютно пустой взгляд. — Но здесь нет меня, Забини. Ни единого моего слова. Она написала это так, будто меня вообще не существует. Будто я просто манекен, который должен выйти и прочитать её текст. Блейз молчал. Он знал, что сейчас любые слова будут лишними. — Она решила за меня, — продолжил Драко, и его голос дрогнул. — Всё решила. Какую роль я играю, что говорю, кем меня запомнят. Она просто… вычеркнула меня из уравнения. Сделала вид, что мы никогда не были… Он осёкся, не договорив. Скомкал пергамент, потом разгладил его обратно, потом снова сжал в кулаке. — Знаешь, что самое паршивое? — тихо спросил он, глядя в огонь. — Она права. Я сам дал ей это право. Своим молчанием. Своей трусостью. Своим чёртовым «благородством», из-за которого я отталкивал её, когда она была нужна. Я сам построил эту стену, а теперь злюсь, что она не может её пробить. — Ты можешь пойти к ней, — осторожно предложил Блейз. — Сказать всё это. Она… — Нет. — Драко резко поднялся. — Не могу. Потому что если я сейчас пойду к ней, я не смогу уйти. А я должен. Для неё же. — Он спрятал пергамент во внутренний карман пиджака, туда же, где лежало письмо от матери с очередным списком «подходящих партий». — Она права, Блейз. Во всём. И я приму это. Завтра я выйду и прочитаю её слова. И сделаю вид, что так и должно быть. Он направился к лестнице, ведущей в спальни, но на полпути остановился. — Спасибо, что передал. — Драко, — окликнул его Блейз. — Ты уверен, что это не та битва, которую стоит проиграть? — Это не битва, — ответил Драко, не оборачиваясь. — Это капитуляция. Вечер выпускного бала опустился на Хогвартс, как дорогой, тяжёлый бархат. Замок сиял тысячами огней, магические фонарики плавали под потолком Большого зала, превращённого в подобие звёздного неба. Столы были сдвинуты к стенам, освобождая место для танцпола, а воздух был пропитан шампанским, парфюмом, и возбуждённым предвкушением праздника. Гермиона смотрела на себя в зеркало в спальне девочек и не узнавала отражения. Платье, которое она выбрала, было из тончайшего шёлка цвета топлёного молока, с едва уловимым перламутровым отливом. Оно мягко струилось по фигуре, открывая плечи и изящно подчёркивая талию. Никакой алмазной пыли, никаких намёков на Малфоев. Только она — Гермиона Грейнджер — в наряде, который купила сама в одной из маленьких лавок Хогсмида, куда они с Джинни забежали между экзаменами. «Ты будешь в нём похожа на лунный свет», — сказала тогда Джинни, и Гермиона, против обыкновения, не стала спорить. Сейчас, глядя на своё отражение, она почти верила в это. Почти. Волосы, обычно непокорные, сегодня были уложены в мягкие локоны, спадающие на оголённые плечи. Лёгкий макияж, который помогла сделать Джинни, скрывал синяки под глазами, но не мог скрыть той затравленности, что застыла в глубине зрачков. Она выглядела… сногсшибательно. И совершенно несчастной. — Ты готова? — Джинни возникла на пороге, сияющая в своём золотистом наряде. Увидев подругу, она замерла. — Мерлин, Гермиона… Ты выглядишь как… — Принцесса перед казнью? — горько усмехнулась Гермиона, поправляя бретельку. — Я хотела сказать «как мечта», но твой вариант тоже имеет место быть, — Джинни подошла и взяла её за руки. — Сегодня вечер, когда всё решится. Ты сильная. Ты справишься. Гермиона кивнула, хотя внутри не было ни капли той уверенности, что звучала в голосе подруги. Она машинально поправила складку на платье, и в этот момент взгляд упал на маленький пузырёк на туалетном столике — с тем самым зельем. Она оставила его там нарочно, как напоминание. Как искушение. — Выброси это из головы, — тихо сказала Джинни, проследив за её взглядом. — Не сегодня. — Знаю. В этот момент в дверь постучали. На пороге стоял Тео Нотт, одетый в безупречный чёрный фрак, с бабочкой, сидевшей идеально ровно. При виде Гермионы его глаза расширились, и на лице появилось то самое выражение искреннего, почти благоговейного восхищения, которое она так ценила в нём. — Грейнджер, — выдохнул он, — ты… ты просто невероятна. И в этот момент в памяти Гермионы вспыхнуло: тот вечер в лаборатории, три дня назад. Они сидели над котлом уже шестой час подряд, уставшие, злые, с покрасневшими от паров глазами. Её зелье для Мунго никак не хотело стабилизироваться, и она была готова разнести всё к чёрту. — Давай ещё раз, — сказал тогда Тео, не повышая голоса. — Ты пропустила помешивание против часовой на финальном этапе. Смотри. И он показал. Медленно, терпеливо, как учитель, который не сомневается в своём ученике. И когда густая золотистая жидкость вдруг стала прозрачной, как слеза, и в ней заплясали те самые идеальные искры, Гермиона закричала от радости. — Получилось! Тео, получилось! Она бросилась ему на шею, обнимая, смеясь и плача одновременно. А он обнял её в ответ и тихо сказал: — Гермиона, пойдёшь со мной на выпускной бал? Она отстранилась, посмотрела на него — на его усталые, но счастливые глаза, на его вечную лёгкую улыбку — и поняла, что не может отказать. Не после всего, что он для неё сделал. — Да, — сказала она тогда. — С удовольствием. Сейчас, глядя на него в дверях её спальни, она не жалела об этом ответе. Тео был её опорой, её другом, её убежищем. И сегодня вечером она будет с ним. — Позволишь проводить тебя? — спросил он, протягивая руку. Она улыбнулась — искренне, благодарно — и вложила свою ладонь в его. — Идём. Их появление в Большом зале произвело эффект. Толпа расступилась, пропуская их. Шепотки прокатились по залу, как морская волна. — Это Грейнджер? С Ноттом? С ума сойти… — Какая же она красивая… — Нотт, смотри, Нотт! Они что, вместе? Гермиона улыбалась, кивала знакомым, чувствуя, как под прицелом сотен глаз её спина становится прямой, как струна. Рядом с ней Тео был сама галантность: он придерживал её за талию, представлял своим знакомым, шутил, заставляя её улыбаться. Со стороны они выглядели идеальной парой. Золотая девочка Гриффиндора и загадочный аристократ Слизерина — что может быть романтичнее? Только Тео чувствовал, как сильно дрожат её руки. — Дыши, — шепнул он ей на ухо, когда они остановились у фуршетного стола. — Ты справляешься великолепно. — Он здесь, — так же тихо ответила она, не поворачивая головы. — Я чувствую его взгляд. Тео не стал уточнять, о ком речь. Он и сам видел Драко. Тот стоял в тени одной из колонн, в чёрном, безупречном костюме, с бокалом в руке, и смотрел на них. Не отрываясь. Не мигая. С таким выражением лица, будто наблюдал за собственной казнью. — Игнорируй, — посоветовал Тео. — Сегодня ты здесь со мной. И ты самая красивая девушка в этом зале. Пусть он хоть удавится со злости. Гермиона кивнула, сделала глоток шампанского и позволила Тео увлечь себя в круг танцующих. Музыка была медленной, обволакивающей. Они кружились в центре зала, и Гермиона чувствовала, как напряжение понемногу отпускает. С Тео было легко. С ним не нужно было играть, не нужно было защищаться. Он был её островком безопасности в этом море боли. Она не видела, как Драко, наблюдая за ними, медленно, до хруста, сжал бокал в руке. Как стекло треснуло, и тонкая струйка крови потекла по его пальцам. Как Блейз, стоявший рядом, молча забрал у него разбитый бокал и протянул носовой платок. — Драко, остынь, — тихо сказал Забини. — Я в порядке, — голос Малфоя был пустым. — Я просто смотрю, как она счастлива. — Она не счастлива, — возразил Блейз. — Она притворяется. Но если ты сейчас не подойдёшь к ней и не скажешь всё, что должен, она уйдёт с ним навсегда. Драко молчал. Он смотрел, как Гермиона, смеясь, что-то говорит Тео, и в этом смехе не было ни капли фальши. Для неё этот вечер был настоящим. Для него — агонией. — Я не могу, Блейз, — наконец выдавил он. — Я не имею права. — Тогда не ной, — отрезал Забини и отошёл к Джинни, оставив друга одного в его добровольном аду. Бал был в самом разгаре, когда Гермиона почувствовала, что больше не может находиться в этом шуме. Улыбаться стало физически больно, щёки сводило от фальшивого веселья. Она коснулась руки Тео. — Мне нужно подышать, — прошептала она. — Я выйду ненадолго. Тео понимающе кивнул. — Иди. Я пока поищу нам закуски. Если через полчаса не вернёшься, я начну беспокоиться и организую поисковой отряд. Она благодарно сжала его пальцы и скользнула к боковому выходу, ведущему в пустые коридоры. Замок встретил её тишиной и прохладой. Гермиона шла медленно, наслаждаясь отсутствием гвалта, пока не оказалась на Астрономической башне. Любимое место влюблённых и отчаявшихся. Сегодня здесь не было ни тех, ни других. Только ветер и звёзды. Она подошла к парапету, вцепилась в холодный камень и закрыла глаза. Внизу, в сотне футов под ней, кипела жизнь, а здесь, наверху, была только пустота. — Знал, что найду тебя здесь. Голос разрезал тишину, как нож. Гермиона вздрогнула, но не обернулась. Она узнала бы этот голос из тысячи. — Что тебе нужно, Малфой? Шаги. Медленные, тяжёлые. Он подошёл и встал рядом, тоже опёршись о парапет. В свете луны его профиль казался высеченным из мрамора — острый, красивый и бесконечно печальный. — Поговорить, — просто сказал он. — О чём нам говорить? — Она повернула голову и посмотрела на него. Вблизи он выглядел плохо: тени под глазами, осунувшееся лицо, разбитая костяшка на пальце. — Обо всём, — он сделал глубокий вдох, словно перед прыжком в ледяную воду. — О той ночи. О том, что было после. О том, как мы дошли до этого. Гермиона почувствовала, как внутри всё сжалось. Она не хотела этого разговора. Она боялась его больше, чем всего, что было раньше. — Зачем? — спросила она, и её голос дрогнул. — Сейчас, когда уже всё кончено? — Потому что это, блять, не кончено! — вдруг выкрикнул он, и в его голосе прорвалась такая боль, что она отшатнулась. — Потому что я должен понять! Должен услышать от тебя! Он провёл рукой по лицу, пытаясь успокоиться, но голос всё равно дрожал. — Та ночь… ты сбежала на рассвете. Ты ушла, не сказав ни слова. Я проснулся — тебя не было. И я решил… — он запнулся, сглотнул. — Я решил, что ты пожалела. Что ты проснулась и поняла, какая это была ошибка — оказаться в постели с Пожирателем смерти. Что тебе стало стыдно. И я… я хотел сделать как лучше. Я прислал тебе это ёбаное зелье, чтобы ты не мучилась последствиями той ночи, которую наверняка хотела забыть. Гермиона смотрела на него, и в её голове всё рушилось и складывалось заново. — Ты… ты серьёзно? — прошептала она. — Ты правда думал, что я сбежала, потому что мне было стыдно? — А что я, мать твою, должен был думать?! — в его голосе прорвалась горечь. — Ты исчезла, Грейнджер. Как тень. Я искал тебя в замке — ты пряталась. Ты не смотрела на меня. А потом я увидел тебя с Ноттом, и всё встало на свои места. Ты выбрала его. Того, кто не несёт за собой такого дерьма, как я. Он замолчал, тяжело дыша, а потом заговорил снова — тише, но ещё более отчаянно: — Знаешь, когда ты согласилась помочь мне с этим сраным Патронусом… я сначала не поверил. Думал, это какая-то ловушка, розыгрыш. Потому что кто, блять, в здравом уме будет помогать бывшему Пожирателю? Золотая девочка Гриффиндора, героиня войны — и вдруг лезет в мою голову, рискует собой? Я не верил. Думал, ты просто хочешь меня использовать, или Поттер подослал, или… не знаю. Я просто не мог поверить, что кто-то может делать это просто так. Гермиона увидела, как дрожат его пальцы. — А потом я увидел твои воспоминания. Тот день, когда ты получила письмо из Хогвартса. Твоих родителей. Твою радость. И я понял… я впервые понял, какой свет бывает в людях. И какой грязью был я рядом с этим светом. Я боялся признаться себе в этом. Боялся, что если признаю, то окончательно оборвалось — тонкая нить, которая держала её на плаву. Теперь осталась только тяжесть в груди и ощущение, что дышать становится всё труднее. Он замолчал, глядя куда-то вдаль, на огни замка. — Но знаешь, что самое страшное? — тихо спросил он. — Я помогал Ордену. Передавал информацию, рисковал собой, делал всё, что мог. И знаешь, почему? Не потому, что вдруг прозрел и понял, что Тёмный Лорд — зло. Нет. Я делал это ради тебя. Я не понимал тогда, почему. Просто знал, что не могу оставаться в стороне, зная, что это может помочь тебе. Каждое чёртово донесение, каждый рискованный шаг — всё это было только ради того, чтобы ты была в безопасности. Чтобы ты выжила. Я даже себе не мог признаться в этом тогда. Но сейчас, вспоминая… — он покачал головой. — Ты была в моей голове задолго до того, как мы впервые заговорили. Гермиона смотрела на него, и слёзы текли по её щекам. Она вспомнила те обрывки воспоминаний, которые видела в его сознании во время ритуала — тёмные коридоры, тайные встречи, и своё собственное лицо, возникающее в самые опасные моменты. — Я не знала, — прошептала она. — И не должна была знать, — ответил он. — Это было моё личное безумие. Моя тайная одержимость девчонкой, которую я должен был ненавидеть. Он повернулся к ней, и в его глазах стояли слёзы. — А когда ты ушла после той ночи… я не сомневался ни секунды. Ты наконец-то увидела всю эту грязь вблизи. Ты чуть не погибла из-за меня, Гермиона. Из-за меня и моей семьи. Я — яд. Я всегда это знал, но тогда увидел своими глазами. И только сейчас, стоя здесь, я понимаю, каким же эгоистом был. Всё это время я думал, что защищаю тебя, отталкивая. А на самом деле просто боялся, что ты увидишь меня настоящего и отвернёшься. Она шагнула к нему, прижалась к его груди. — Я не отвернулась, — прошептала она. — Я здесь. Он обнял её — крепко, до хруста, зарываясь лицом в её волосы. И в этом объятии была такая отчаянная нежность, такая безнадёжная любовь, что у неё перехватило дыхание. — Я знаю, — выдохнул он. — И это делает всё только хуже. Они стояли так долго, обнявшись под звёздами, и время текло сквозь них, неумолимое, как вода. А потом она почувствовала, как он вздрагивает — мелко, почти незаметно, но она поняла. — Что? — спросила она, отстраняясь и заглядывая ему в лицо. Он смотрел куда-то в сторону, на огни замка, на звёзды, на всё, что угодно, только не на неё. — Мы опоздали, — тихо сказал он. — Ты понимаешь это, да? Мы опоздали. — О чём ты? Он повернулся к ней, и в его глазах была такая пустота, что у неё сердце оборвалось. — О нас. О том, что могло бы быть. Если бы я не был таким трусом. Если бы не молчал. Если бы пришёл к тебе тогда, утром, вместо того чтобы прятаться за своим чёртовым благородством. — Он горько усмехнулся. — Но я не пришёл. И сейчас… сейчас уже поздно. — Почему поздно? — прошептала она, хотя сама знала ответ. — Потому что у меня есть мать, — голос его дрогнул. — Потому что я должен стать Лордом Малфоем. Главой семьи. Ради неё. Вернуть своему роду имя. Вернуть своей семье положение в обществе. Она едва держится, Гермиона. После всего, после отца, после того, что они сделали с поместьем… если я сейчас плюну на всё и уйду, она просто не выживет. А я не могу… не могу её бросить. Она — единственное, что у меня осталось. — А я? — вырвалось у неё, прежде чем она успела подумать. Он посмотрел на неё — долго, пронзительно, словно пытался запомнить каждую чёрточку. — А ты… ты — единственное, чего я хочу. Но хотеть и иметь — разные вещи. Ты это знаешь лучше кого бы то ни было. Гермиона молчала. Внутри неё всё кричало, рвалось, но она заставляла себя молчать. Потому что он был прав. Потому что она видела его мать в Малфой-мэноре — эту сломленную, но не согнутую женщину, для которой сын был всем. И она понимала: он не сможет её бросить. Не сможет выбрать себя. — А у тебя, — продолжил он тихо, — у тебя Мунго. Исследования. Родители, которые наконец-то тебя вспомнили. Друзья, которые тебя любят. Целая жизнь впереди — яркая, светлая, правильная. И в этой жизни нет места для меня. Не должно быть. — Не тебе решать… — А кому? — перебил он, и в его голосе прозвучала такая усталость, что она замолчала. — Кому решать, если не нам? Мы оба знаем, чем это кончится. Я буду тянуть тебя вниз, а ты будешь пытаться меня вытащить, и в итоге мы оба утонем. Я не хочу, чтобы ты тонула из-за меня. Я уже один раз чуть не убил тебя этим ёбаным ритуалом. — Ты меня не убил. Ты… — Я чуть не убил! — выкрикнул он, и эхо заметалось между башнями. — Ты лежала без сознания, Гермиона! В крови! Из-за меня! Из-за моей семьи! И ты хочешь сказать, что это не считается? Она молчала. Потому что не знала, что ответить. Он подошёл к ней, взял её лицо в ладони. Его пальцы были ледяными, но прикосновение — бесконечно нежным. — Я люблю тебя, — сказал он. — Больше, чем что-либо в этой жизни. Я полюбил тебя задолго до того, как сам это понял. Когда ты была просто моим врагом, просто гриффиндорской заучкой, которую я должен был ненавидеть — я уже тогда не мог оставаться в стороне, зная, что тебе грозит опасность. Я помогал Ордену только ради тебя. Только чтобы ты была жива. И именно поэтому сейчас я должен тебя отпустить. Ты заслуживаешь мира, в котором я буду только тенью. А я… я заслуживаю того, чтобы знать, что ты счастлива. Даже если без меня. — Драко… — Не надо, — он прижал палец к её губам. — Не надо слов. Мы уже всё сказали. Всё, что могли. Он поцеловал её — нежно, долго, прощаясь. В этом поцелуе была вся их любовь, вся боль, всё то, что никогда не сбудется. Когда он отстранился, в его глазах блестели слёзы. — Прощай, Гермиона. Она хотела сказать что-то, но слова застряли в горле. Она просто кивнула, чувствуя, как мир вокруг неё рушится на мелкие осколки. Он развернулся и пошёл к лестнице. Медленно, не оглядываясь. А она смотрела ему вслед и понимала: это конец. Настоящий. Окончательный. Тот самый момент, после которого ничего уже не будет по-прежнему. Она осталась одна на башне, под звёздами, которые равнодушно взирали на её разбитое сердце. Когда Гермиона вернулась в зал, Тео встретил её понимающим взглядом. — Всё в порядке? — тихо спросил он. — Да, — она улыбнулась ему благодарно. — Спасибо, Тео. За всё. Он кивнул, и в его глазах мелькнула тень грусти, которую он тут же спрятал за привычной лёгкой улыбкой. — Идём, — сказал он. — Сейчас начнётся. Профессор Макгонагалл поднялась на трибуну, и зал постепенно затих. Она говорила о войне, о победе, о тех, кого нет, и о тех, кто выжил. О том, что Хогвартс всегда будет домом для каждого, кто носит в сердце магию. — А теперь, — произнесла она, — слово предоставляется тем, кто стал символом нашей победы. «Золотое трио» — мисс Гермиона Грейнджер, мистер Гарри Поттер и мистер Рональд Уизли. Зал взорвался аплодисментами. Гермиона, Гарри и Рон поднялись на сцену. Рон, как и договаривались, стоял чуть позади, предоставив говорить тем, кто умел это делать лучше. Гарри говорил о дружбе, о том, что даже в самые тёмные времена свет можно найти в сердцах тех, кто рядом. Гермиона — о силе знаний, о том, что магия должна служить миру, а не разрушению, и о том, что каждый из них теперь несёт ответственность за будущее. Когда они закончили, аплодисменты были оглушительными. Но Гермиона знала — это ещё не всё. — А теперь, — голос Макгонагалл снова разрезал шум, — мы хотели бы представить вам живой символ того, что вражда осталась в прошлом. Лучшие выпускники этого года, представители двух миров, которые научились слышать друг друга. Мистер Драко Малфой и мисс Гермиона Грейнджер. Заряд напряжения прокатился по залу. Удивлённые взгляды, возгласы, кто-то затаил дыхание. Гермиона поднялась на трибуну и встала рядом с Драко. Он выглядел бледным, но спокойным. В руках он сжимал её пергамент. Ту самую речь, которую она написала в одиночестве. Она с уверенностью начала: — Мы стоим на пороге новой эры. Эры, где прошлые обиды должны уступить место общему будущему. Мы, ученики Хогвартса, пережили войну. Мы потеряли близких. Мы научились ненавидеть. Но мы также научились прощать. Она говорила правильные слова, выверенные, идеальные. Зал слушал, затаив дыхание. Когда она закончила свою часть, наступила очередь Драко. Он посмотрел на неё. Долгим, тяжёлым взглядом. А затем отложил её пергамент в сторону. — Мисс Грейнджер написала прекрасную речь, — сказал он, и его голос разнёсся по залу. — Политкорректную. Безопасную. — Он сделал паузу. — Но я не буду её читать. По залу прокатился удивлённый ропот. Профессор Макгонагалл нахмурилась. — Я хочу сказать то, что должен сказать сам, — продолжил Драко, глядя прямо в зал, но каждое его слово было обращено к ней. — Я — Драко Малфой. Сын человека, который принёс этому миру много боли. Я носил метку, которая для многих из вас до сих пор означает врага. Я совершал ошибки. Я был трусом. Я молчал, когда нужно было говорить. Я отталкивал, когда нужно было держаться. Он перевёл взгляд на Гермиону. — И я хочу сказать спасибо. Не Министерству, не школе, не обстоятельствам. А ей. Гермионе Грейнджер. Человеку, который научил меня, что чистота измеряется не кровью, а поступками. Который спас меня, когда я этого не заслуживал. Который верил в меня, когда я сам в себя не верил. И который… — его голос дрогнул, — который простил меня, хотя я не просил прощения. В зале воцарилась мёртвая тишина. — Я не знаю, что ждёт нас в будущем, — продолжил Драко. — Знаю только одно: вражда, которая разделяла наши факультеты, наши семьи, наши миры — она закончилась. Не потому, что мы подписали бумаги в Министерстве. А потому, что такие люди, как она, доказали: свет сильнее тьмы. Не магией — сердцем. Он повернулся к ней лицом. — Спасибо, Гермиона. За всё. Зал молчал ещё секунду, а потом взорвался овацией. Громкой, искренней, какой-то невероятно живой. Гермиона стояла, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Она не сдерживала их. Рядом с ней стоял человек, который только что признался в любви всему миру. После того как зал взорвался овациями, Гермиона и Драко спустились с трибуны. Она чувствовала, как дрожат колени, а в ушах всё ещё звучали его слова. Тео тут же оказался рядом, мягко подхватил её под руку. — Ты в порядке? — тихо спросил он, вглядываясь в её лицо. — Да, — выдохнула она, хотя внутри всё дрожало. — Просто… это было… неожиданно. Тео понимающе кивнул. Он ничего не сказал о Драко, не стал задавать вопросов. Вместо этого он просто повёл её к фуршетному столу, где уже наливали шампанское. — Выпей, — он протянул ей бокал. — Ты заслужила. Музыка заиграла снова, более лёгкая, танцевальная. Зал постепенно наполнялся смехом, звоном бокалов, шелестом платьев. Гермиона пила шампанское маленькими глотками, наблюдая за происходящим словно со стороны. Она видела, как Джинни и Блейз кружатся в танце — она смеялась, запрокинув голову, а он что-то шептал ей на ухо, заставляя краснеть. Видела Гарри, который танцевал с Полумной — та что-то увлечённо рассказывала, а он слушал с той особой мягкостью, которая появлялась у него только с самыми близкими. Видела Рона, который не отходил от Лаванды ни на шаг, то и дело поправляя ей выбившуюся прядь. — Потанцуем? — Тео протянул ей руку, и в его глазах было столько тепла, что она не смогла отказать. Они вышли в круг. Музыка была медленной, обволакивающей. Тео обнял её за талию, его ладонь лежала на её спине уверенно, но мягко, без той собственнической жёсткости, которую она иногда чувствовала в движениях Драко. — Знаешь, — тихо сказал он, когда они закружились в такт мелодии, — я рад, что ты согласилась пойти со мной. Даже зная… всё. — Спасибо тебе, Тео, — прошептала она, положив голову ему на плечо. — За всё. Ты был… ты был моим спасением. Он ничего не ответил, только крепче прижал её к себе. В этом объятии не было страсти — только благодарность, нежность и лёгкая, светлая грусть человека, который понимает, что никогда не станет для неё главным, но всё равно рад быть рядом. Так они танцевали, и Гермиона чувствовала, как напряжение понемногу отпускает. С Тео было безопасно. С ним можно было просто быть, не думая о завтрашнем дне. Но её взгляд то и дело скользил по залу, выискивая знакомую платиновую макушку. Драко стоял у дальней стены, в компании Блейза, Панси и ещё нескольких слизеринцев. Он улыбался — точнее, пытался улыбаться, но Гермиона видела, как напряжены его плечи, как неестественно прямая спина. Панси что-то сказала, и он рассмеялся — коротко, почти механически, но со стороны это выглядело как искреннее веселье. Он пытается, — подумала Гермиона. — Пытается быть нормальным. Пытается прожить этот вечер так, как должен. Блейз ненадолго отвлёкся от Джинни, подошёл к компании и что-то сказал, разливая по бокалам пунш из большого хрустального кувшина. Драко взял бокал, чокнулся с Панси, и они выпили. Потом Блейз, лукаво улыбнувшись, направился к гриффиндорскому столу и с самым невинным видом поставил кувшин перед Джинни. — Держите, — громко сказал он. — Безалкогольный, для тех, кто готов оседлать мётлы. Джинни фыркнула, но налила себе полный бокал. Гарри и Рон тоже потянулись к кувшину. Гермиона заметила, как Блейз подмигнул Драко, и тот едва заметно покачал головой, но в уголках его губ дрогнула тень настоящей, живой улыбки. У него есть друзья, — подумала Гермиона. — У него есть те, кто заботится о нём. Он не один. Она перевела взгляд на Джинни, на Гарри, на Рона, которые уже весело переговаривались, потягивая подозрительно искрящийся пунш. На Тео, который всё ещё обнимал её в танце. На Полумну, которая показывала Невиллу какие-то странные па. У неё тоже есть друзья. У неё есть будущее. Она справится. А ему будет сложнее. Ему предстоит год за годом отвоёвывать право на существование в мире, который готов прощать, но не забывает. Ему предстоит быть сильным за двоих — за себя и за мать. «Я отпущу его», — решила она вдруг, и это решение обожгло сердце, но принесло странное облегчение. — «Если ему так нужно, я отпущу. Даже если это разрушит меня». Музыка сменилась, танец закончился. Тео проводил её к столику и пошёл за напитками. Гермиона осталась одна, глядя, как Драко танцует с Панси. Та что-то говорила ему, смеялась, а он кивал, но взгляд его был устремлён куда-то в сторону, мимо неё. А потом он остановился, извинился перед Панси и направился к выходу из зала. Гермиона не думала ни секунды. Она встала и, стараясь не привлекать внимания, скользнула за ним. Коридоры встретили её тишиной и прохладой. Она шла быстро, почти бежала, и когда завернула за угол, увидела его — он стоял у окна, глядя на ночное небо, и в свете луны казался высеченным из камня. — Драко, — окликнула она. Он медленно обернулся. Секунда — может быть, две — они просто смотрели друг на друга. В его глазах больше не было льда. Только усталость, боль и что-то похожее на надежду, которую он сам себе запрещал. А потом они сорвались с места одновременно. Она врезалась в него, он прижал её к себе, и их губы встретились в поцелуе, который был горче полыни и слаще любого вина. Он целовал её так, будто пытался выпить всю боль, всю тоску, все месяцы молчания. Она отвечала ему тем же, вкладывая в этот поцелуй всё, что не могла сказать словами. — Прости, — выдохнул он ей в губы. — Прости, что я… — Замолчи, — прошептала она. — Просто замолчи. Они целовались снова и снова, бессвязно шепча имена друг друга, слова прощения, слова прощания. Его руки дрожали, гладя её по спине, зарываясь в волосы. Её пальцы судорожно сжимали лацканы его пиджака. — Я люблю тебя, — сказал он. — Что бы ни было. — Я знаю, — ответила она. — И я тебя. — Сегодня, — выдохнул он. — Только сегодня. Она кивнула, и они пошли — быстро, почти бегом, через пустые коридоры, через лестницы, мимо спящих портретов, пока не оказались у двери её комнаты. Дверь захлопнулась, отсекая весь мир. Они стояли друг напротив друга в темноте, и только лунный свет пробивался сквозь шторы, рисуя на полу серебристые полосы. Гермиона видела, как тяжело он дышит, как пульсирует жилка на его виске, как дрожат его пальцы, всё ещё сжимающие её руку. — Ты уверена? — спросил он хрипло. — Если ты не хочешь… Она не дала ему договорить. Шагнула вперёд, прижалась к нему всем телом, и он застонал — тихо, сдавленно, словно от боли. Его руки обхватили её, прижимая к себе так крепко, что стало трудно дышать. — Хочу, — прошептала она ему в губы. — Я хочу тебя. Эту ночь. Всё. Он поцеловал её — медленно, глубоко, изучающе, будто пытался запомнить каждое прикосновение, каждый вздох. Его пальцы скользнули по её спине, нащупывая молнию платья. Ткань мягко соскользнула вниз, и лунный свет заструился по её обнажённой коже, высвечивая каждый изгиб, каждую тень. — Ты прекрасна, — выдохнул он, глядя на неё с таким благоговением, что у неё перехватило дыхание. — Самая прекрасная… во всём мире. Она потянулась к его пиджаку, расстегнула пуговицы дрожащими пальцами, и ткань упала на пол. Потом рубашка — пуговицы одна за другой, медленно, словно она боялась спугнуть момент. Вот уже её ладони легли на его горячую кожу, чувствуя, как под ними перекатываются мышцы, как бьётся его сердце — быстро, неровно, в унисон с её собственным. Он перехватил её запястья, останавливая. — Не торопись, — прошептал он, и в его голосе звучала та особенная хрипотца, от которой у неё подкашивались колени. — У нас есть вся ночь. Он опустился на колени прямо перед ней, и она замерла, чувствуя, как жар разливается по телу от одного только его взгляда. Его пальцы скользнули по её бедру — лёгкие, почти невесомые касания, от которых по коже бежали мурашки. Он целовал её медленно, благоговейно: сначала внутреннюю сторону бедра, чуть выше колена, потом выше, оставляя влажные следы губ. Язык прошёлся по чувствительной коже, и она вздрогнула, вцепившись в его плечи. Он добрался до изгиба талии, к ложбинке между грудями, посасывая кожу там, где билось её сердце, и каждый поцелуй был как клятва — тихая, отчаянная. — Драко… — выдохнула она, когда его губы коснулись её живота, а язык обвёл пупок медленным кругом. — Ш-ш-ш, — прошептал он, не останавливаясь. — Просто чувствуй. Когда его пальцы наконец коснулись самого сокровенного места, она вскрикнула — тихо, но резко. Он был нежен, но настойчив: раздвинул её складки большим и указательным пальцами, открывая её полностью, и провёл по влажной плоти средним пальцем — от входа до клитора, медленно, размазывая её собственную влагу. Она задрожала всем телом. Он ввёл один палец внутрь — осторожно, чувствуя, как её стенки обхватывают его, горячие и тесные, и добавил второй, изгибая их кверху, чтобы задевать ту самую точку, от которой её бёдра дёрнулись вперёд. Его губы тем временем спустились ниже: язык коснулся клитора — сначала лёгкое, почти невесомое движение, потом более настойчивое, круговое, с лёгким посасыванием. Она стонала, бёдра дрожали, пальцы в его волосах сжимались сильнее, прижимая его ближе. — Ты такая чувствительная… — прошептал он, поднимая на неё потемневшие от желания глаза. — Так красиво откликаешься… Смотри, как ты течёшь для меня… — Пожалуйста… — выдохнула она, уже не понимая, о чём просит. — Я не могу… — Можешь, — ответил он и снова склонился к ней. Он ускорил движения: пальцы входили и выходили ритмично, глубже, быстрее, а язык работал над клитором — то плоско, то кончиком, то посасывая, то слегка покусывая. Она чувствовала, как напряжение нарастает внутри, как жар собирается в тугой комок, готовый взорваться. Её бёдра дрожали, мышцы живота сокращались, дыхание стало рваным. Наконец волна оргазма накрыла её — мощная, всепоглощающая: тело выгнулось дугой, стенки запульсировали вокруг его пальцев ритмичными спазмами, а крик вырвался из горла — громкий, надломленный. Он не останавливался, мягко продолжая ласкать её, продлевая наслаждение, пока она не обмякла в его руках, тяжело дыша, с дрожащими ногами. Он подхватил её на руки и перенёс на кровать. Она лежала, тяжело дыша, глядя на него сквозь ресницы. В лунном свете он казался воплощением всего запретного, всего желанного. В её глазах Драко увидел отражение собственного возбуждения — тёмное, порочное желание. — Теперь моя очередь, — прошептала она, потянув его за ремень. Он усмехнулся — той самой кривоватой усмешкой, от которой у неё сердце делало кульбит. — Ты уверена, что готова? — спросил он, помогая ей избавиться от остатков одежды. — Я хочу тебя чувствовать, — ответила она, проводя рукой по его груди, по животу, ниже. — Хочу узнать тебя всего. Он застонал, когда её пальцы сомкнулись вокруг него. Его член был твёрдым, горячим, пульсирующим в её ладони — тяжёлым, набухшим, с выступающими венами. Она провела по всей длине медленно, от основания к головке, чувствуя, как он вздрагивает под её пальцами. Большой палец скользнул по кончику, размазывая прозрачную каплю предсемени, и он выдохнул её имя сквозь стиснутые зубы. Она наклонилась, её губы коснулись его кожи — сначала груди, облизывая сосок, затем ниже, по животу, оставляя влажный след поцелуев. Когда её рот приблизился к нему, она посмотрела вверх, встречаясь с его взглядом — полным желания, уязвимости, почти мольбы. Она взяла его в рот медленно: горячий, влажный язык закружил вокруг головки, пробуя его вкус. Он застонал громче, его рука зарылась в её волосы, но он не давил — просто держал, позволяя ей задавать темп. Она двигалась глубже, беря его дальше, чередуя сосание и лизание по всей длине, чувствуя, как он напрягается, как его бёдра дрожат от усилий сдержаться. — Осторожно… — выдохнул он, запрокидывая голову. — Я тоже не железный… Она изучала его так же тщательно, как он изучал её: медленно, внимательно, находя места, от которых его дыхание сбивалось, а пальцы сжимали простыни. Ей нравилась эта власть — видеть, как его невозмутимость тает под её руками, как он дрожит, когда она проводит языком по нижней стороне, как его член дёргается в её рту. Она ускорила движения, рука помогала у основания — сжимала ритмично, пока он не отстранил её мягко, тяжело дыша. — Ты сводишь меня с ума, — прошептал он, притягивая её к себе. Он перевернул её на спину, нависая сверху. Их тела соприкоснулись — горячая кожа к горячей коже, и это ощущение было таким правильным, таким необходимым, что у неё слёзы навернулись на глаза. — Посмотри на меня, — попросил он. Она подняла глаза. В темноте его зрачки были огромными, почти чёрными, но в них не было той пустоты, что она видела раньше. Только любовь. Только нежность. Только она. — Я люблю тебя, — сказал он. — Помни это. — И ты помни, — ответила она. Он вошёл в неё медленно, давая привыкнуть, давая почувствовать каждое движение. Она выдохнула, обхватывая его ногами, притягивая ближе. Он заполнил её полностью, растягивая, обволакивая жаром, и она почувствовала каждую деталь — как он пульсирует внутри, как её стенки сжимаются вокруг него, приветствуя вторжение. Нет боли, только полнота, только единение. Он двигался медленно, но каждое движение отзывалось во всём её теле. Она чувствовала его внутри себя так остро, так глубоко, что казалось, он касается самой её души. Его губы находили её губы, шею, грудь, шепча бессвязные слова. Он входил и выходил в медленном, тянущемся ритме, позволяя ей ощутить каждый сантиметр, каждый толчок, который посылал искры удовольствия по нервам. Её руки блуждали по его спине, ногти оставляли следы, а бёдра прижимались ближе, углубляя проникновение. Он менял угол, чтобы задевать ту самую точку внутри, от которой она выгибалась, стонала его имя. — Ты моя… — выдохнул он, ускоряя ритм. — Всегда моя… — Да… — всхлипнула она, впиваясь ногтями в его спину. — Да, да, да… Они двигались вместе, в одном ритме, словно танцевали танец, который репетировали всю жизнь. Её тело знало его, принимало его, хотело его с такой силой, что это граничило с безумием. Каждое движение отзывалось волной наслаждения, нарастающей, пульсирующей. Он наклонился, захватывая её сосок губами, посасывая и покусывая, пока его рука скользнула между ними, пальцы нашли клитор и начали ласкать его в такт толчкам — круговыми движениями, надавливая ровно настолько, чтобы усилить жар. Она чувствовала, как оргазм приближается, как тело напрягается, стенки сжимаются вокруг него ритмично, вырывая из него хриплые стоны. Затем его руки скользнули по её телу, переворачивая её мягко, но настойчиво на живот. Гермиона подчинилась — её тело всё пульсировало, жаждая большего. Он помог ей встать на четвереньки, его ладони легли на её бёдра, разводя их шире, открывая его взору. В лунном свете её кожа казалась серебристой, изгибы тела — соблазнительными, манящими. Он провёл рукой по её спине, от лопаток до ягодиц, наслаждаясь дрожью, которую вызывал каждый его касание. — Ты такая красивая… — прохрипел он, его голос был полон собственнического голода. — С этой стороны… Я хочу владеть тобой полностью… Его пальцы скользнули между её ног, и её тело отзывалось на него инстинктивно, стенки сжимались в предвкушении. Он провёл головкой члена по её щели, дразня, размазывая их смешанные соки, заставляя её выгибаться и стонать: — Драко… пожалуйста… Я умоляю… Он не заставил ждать — подался вперёд, входя в неё сзади медленно, сантиметр за сантиметром, чувствуя, как она обхватывает его в этой позе. Ощущение было иным — глубже, интенсивнее, он проникал под новым углом, задевая точки, которые заставляли её дрожать от удовольствия. Она почувствовала, как он заполняет её полностью, его бёдра прижимаются к её ягодицам, а руки крепко держат за талию, контролируя каждое движение. Он начал двигаться — сначала медленно, выходя почти полностью и входя снова, позволяя ей ощутить каждый толчок, каждый пульс внутри. Её груди качались в ритм, соски тёрлись о простыни, добавляя новые ощущения. — Мерлин… ты такая тесная… такая идеальная… — стонал он, его дыхание обжигало её спину. Он наклонился, покрывая поцелуями её плечи, шею, покусывая кожу, пока одна рука скользнула вперёд, обхватывая грудь, сжимая сосок между пальцами. Другая рука опустилась ниже, пальцы снова нашли клитор, лаская его в такт толчкам — круговыми движениями, надавливая, заставляя её стонать громче. Темп нарастал: его толчки стали резче, глубже, с влажным шлепком тел, эхом отзывающимся в комнате. Она подалась назад, насаживаясь на него, встречаясь с каждым движением, чувствуя, как внутри нарастает новая волна — жар, пульсация, спазмы. — Да… вот так… сдавайся мне… — прошептал он, слегка оттянув её голову за волосы назад, чтобы поцеловать её в губы — жадно, собственнически. Это добавило остроты: она чувствовала себя уязвимой, но в то же время защищённой в его объятиях. — Драко… — простонала она, дрожа. Он почувствовал, как Гермиона сжалась вокруг него — мышцы мучительно плотно обхватили его член. — Ты, ведьма… Я сейчас… — выдохнул он, замедляясь. — Вместе… — прошептала она. — Пожалуйста, вместе… Драко кивнул, и сильнее потянул её за волосы, заставив прогнуться ещё больше, стать ещё теснее. Это было похоже на безумие — острое, нечеловеческое удовольствие. Оргазм накрыл её — ещё мощнее, чем прежде, тело содрогнулось, стенки запульсировали ритмично, выжимая из него всё. — Вот так, да… Гермиона… — прохрипел он, входя в неё максимально глубоко. — Я… люблю тебя… Он не смог держаться дольше. С хриплым, почти рычащим стоном вошёл в неё максимально глубоко и излился — мощно, долго, его тело сотрясалось, бёдра прижимались к ней, пока последние толчки не унесли всё. Он замер внутри неё, тяжело дыша, обнимая её талию, губы прижаты к её спине. Они медленно опустились на простыни — он всё ещё внутри, не желая разрывать связь. Потом он перекатился на бок, прижимая её к себе, и они долго лежали молча, не в силах говорить. Он гладил её по волосам, она чертила узоры у него на груди. За окном тихо шумел ветер. — Я запомню эту ночь навсегда, — прошептал он наконец. — Каждую секунду. — И я, — ответила она. — Даже когда нас не будет рядом… — Мы будем, — перебила она. — Внутри. Всегда. Он поцеловал её в макушку, и они замолчали, слушая биение сердец друг друга. Рассвет пробился сквозь шторы бледным, серым светом. Гермиона открыла глаза и увидела его — он сидел на краю кровати, уже одетый, и смотрел на неё. В его взгляде была такая мука, что у неё сжалось сердце. — Уходишь? — тихо спросила она. — Пора, — он провёл рукой по её волосам, заправляя прядь за ухо. — Я вообще хотел уйти до того, как ты проснёшься. Боялся, что не смогу иначе. — Сможешь, — прошептала она, хотя внутри всё сжималось. — У нас впереди целая жизнь. Он горько усмехнулся, глядя куда-то в сторону. — Да. Только не вместе. Она сглотнула ком в горле. — Так и должно быть. Он не посмотрел на неё. Просто наклонился и поцеловал — нежно, долго, прощаясь. — Я буду любить тебя всегда, — прошептал он ей в губы. — Помни это. — Я не забуду, — ответила она. Он встал, подошёл к двери, обернулся. В сером свете утра он казался призраком, видением, которое вот-вот растает. Но смотрел он не на неё — куда-то мимо, в пустоту. — Прощай, Гермиона. — Прощай, Драко. Дверь закрылась. Она осталась одна. Долго сидела неподвижно, глядя на дверь, за которой он исчез. Потом медленно опустила взгляд на прикроватную тумбочку. Там, среди книг и забытой заколки для волос, стоял тот самый флакон — маленький, из тёмного стекла, с противозачаточным зельем, которое он прислал ей после их первой ночи. Она взяла его в руки. Стекло было тёплым от её ладони. Она смотрела на него долго, вспоминая тот день, когда сова принесла этот свёрток без единой записки. Вспоминая, как решила тогда, что это его способ сказать: «Ты мне больше не нужна». А он просто хотел защитить меня от последствий. Так же, как всегда. Она поставила флакон обратно на тумбочку. Не вылила. Не разбила. Просто оставила там, где он стоял — немым свидетелем их общей истории. Потом встала, подошла к окну. На подоконнике стоял другой флакон — тот, с зельем забвения, который она варила сама. Тот, который должен был стереть его из её памяти навсегда. Она взяла его, посмотрела на мутную фиолетовую жидкость внутри. — Нет, — прошептала она. — Ты мне тоже нужен. И поставила обратно на подоконник, рядом с горшком засохшей лаванды. Она закрыла окно, прислонилась лбом к холодному стеклу. По щекам текли слёзы, но она не вытирала их. — Я не стану тебя забывать, — прошептала она в пустоту. — Ни одним зельем. Даже если это убьёт меня. Она опустилась на пол, прислонившись спиной к стене, обхватила колени руками и заплакала — тихо, беззвучно, чтобы никто не услышал. Плакала о нём, о себе, о том, что могло бы быть и чего никогда не случится. О, сердце! Почему же нельзя просто собрать тебя по частям и склеить? Почему каждый стык, каждая трещина пульсируют болью? За окном вставало солнце. Первый день её новой жизни. Жизни без него. Но в этом «без него» уже не было пустоты. Была боль. Была любовь. Была эта ночь, которую никто не отнимет. И два маленьких флакона на память — один как напоминание о его заботе, другой как напоминание о её выборе. И этого было достаточно.