Цена искупления

Первое июня. Первый день лета. Первый день новой жизни. Хогвартс-экспресс мерно стучал колёсами, унося их прочь от замка, и Гермиона смотрела в окно на проплывающие мимо холмы, пока они не превратились в размытое зелёное пятно. Лето всегда было временем надежд, но это лето было особенным. Впереди — не каникулы, не временная передышка между учебными годами. Впереди — вся жизнь. Взрослая, настоящая, которую предстоит строить самой. Рядом Гарри и Рон о чём-то переговаривались вполголоса, но их голоса доносились до неё словно сквозь толщу воды — приглушённые, далёкие, не имеющие значения. Всё кончилось. Восемь лет. Восемь лет, вместивших в себя больше, чем иные жизни. Дружба, война, потери, победа… и он. Драко Малфой, который остался там, в каменных стенах, ставших для них обоих домом и тюрьмой одновременно. Летний ветер бился в стекло, принося запах нагретой травы и свободы. Гермиона прижалась лбом к прохладной поверхности и закрыла глаза. Первое июня. Первый день. «Всё будет по-новому, — подумала она. — Обязательно будет». Гермиона прижалась лбом к прохладному стеклу и закрыла глаза. Перед внутренним взором всплывали лица: профессор Макгонагалл с её неизменной строгой причёской, Слизнорт в своём бархатном жилете, Флитвик, взбирающийся на стопку книг. Библиотека с запахом старого пергамента. Большой зал с тысячами парящих свечей. Астрономическая башня, где ветер всегда выл особенно тоскливо. И он. Всегда он. — Знаешь, — вдруг сказал Гарри, нарушая её забытьё, — я тут подумал… Мы столько лет мечтали, чтобы это всё закончилось. А теперь, когда закончилось, не знаю, что делать с этой тишиной. Рон хмыкнул, крутя в руках пустую упаковку от шоколадной лягушки. — У меня то же самое. Мама уже строит планы на мою свадьбу, на внуков, на то, как я буду помогать Джорджу в магазине. А я… я просто хочу выспаться. Впервые за восемь лет — просто выспаться и не ждать, что ночью кто-то ворвётся. — Выспишься, — Гарри усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — А потом что? Я вот всё думаю об Аврорате. Кингсли говорит, им нужны люди, которые знают врага в лицо. Которые не испугаются. А я… я иногда просыпаюсь и не могу понять, где я. В палатке, в лесу, в Норе… Или снова вижу, как Фред… Он замолчал, не договорив. В купе стало тихо. Гермиона повернулась к ним. Гарри смотрел в пол, Рон — в окно, и в этом молчании было столько общей боли, что слова казались лишними. — Мы все через это прошли, — тихо сказала она. — И будем проходить ещё долго. Но теперь у нас есть выбор. Мы можем… попытаться жить. По-настоящему. — А ты? — Рон посмотрел на неё. — Ты будешь жить? Или снова зароешься в книги? — Я уже зарылась, — она слабо улыбнулась. — Но теперь это работа. Мунго, исследования… я хочу помогать тем, кто сломлен, как мы. Тем, у кого война отняла память, рассудок, волю. — Ты всегда хотела спасать мир, — Гарри покачал головой, но в его глазах было тепло. — Только раньше это были эльфы и права человека, а теперь — души. — Мир не изменился, — ответила она. — Просто мы теперь знаем, что действительно важно. Они помолчали. Поезд мерно стучал колёсами, унося их всё дальше от Хогвартса. — Знаете, — вдруг сказал Рон, — я рад, что мы все… ну, что мы живы. Странно это говорить, но иногда я смотрю на Лаванду, на её живот, и думаю: чёрт возьми, у меня будет ребёнок. Настоящий. И я сделаю всё, чтобы он никогда не узнал, что такое война. — Не узнает, — твёрдо сказал Гарри. — Мы для этого и сражались. Рон вздохнул, откидываясь на спинку сиденья. — Жаль, конечно, что у вас с Джинни не вышло, — сказал он, глядя на Гарри. — Я уж думал, мы породнимся по-настоящему. А теперь она с этим… с Забини. Слизеринец в семье — мама, наверное, до сих пор в шоке. Гарри пожал плечами, но в его глазах мелькнула тень грусти, которую он тут же спрятал. — Знаешь, мы всё равно семья. Вы с Гермионой, Джинни, мистер и миссис Уизли, даже этот зануда Перси — вы моя семья. А Джинни… она права. Мы оба это поняли. Она заслуживает того, кто будет рядом не из чувства долга, не потому что так сложилось, а потому что не сможет иначе. Блейз… он хороший. Я рад за неё. Рон фыркнул, но в этом фырканье не было злости. — Блейз Забини — хороший? Никогда не думал, что скажу это, но… да, наверное. Видел я, как он на неё смотрит на выпускном. Аж тошно, если честно. Но в хорошем смысле. Гермиона улыбнулась: — Ревнуешь? — Не ревную, — буркнул Рон. — Просто странно. Слизеринец. В нашей семье. Мама, помяните моё слово, упадёт в обморок, когда они объявят о помолвке. — Она уже не упадёт, — усмехнулся Гарри. — Я слышал, Блейз привёз ей тот редкий сорт роз, который она давно хотела. Для сада. Так что, считай, лёд тронулся. Они рассмеялись — впервые за долгое время легко, без надрыва. — А ты, Гермиона? — спросил Рон, и в его голосе не было обычной ревности, только искреннее участие. — Что у тебя с… ну, ты знаешь. Она отвела взгляд. — Ничего. И не будет. — Почему? — удивился Гарри. — После всего, что было… я видел, как вы смотрели друг на друга на балу. Там было что-то настоящее. — Было, — согласилась она. — Но настоящее не всегда означает возможное. У него — долг, семья, мать. У меня — своя дорога. Мы… мы опоздали. Рон хотел что-то сказать, но осёкся под взглядом Гарри. Вместо этого он просто протянул руку и сжал её ладонь. — Если что — мы рядом, — сказал он просто. — Всегда. — Знаю, — ответила она. — Спасибо. Они сидели молча, глядя на проплывающие за окном поля, и каждый думал о своём. О прошлом, которое не отпускает. О будущем, которое страшит и манит одновременно. О том, что впереди — целая жизнь, и только от них зависит, какой она будет. Поезд мерно стучал колёсами, унося их всё дальше от Хогвартса. Где-то там, за горизонтом, их ждали новые дороги, новые испытания, новые надежды. А здесь, в этом маленьком купе, сидели трое, прошедших через ад и выживших. И это было главным. Гарри, помолчав, вдруг тихо сказал: — Знаешь, Гермиона… я рад, что мы все ещё вместе. Что бы ни случилось дальше, у нас есть это. Наша дружба. Она нас через многое провела. — Проведёт и дальше, — отозвался Рон, не выпуская её руки. — Куда мы теперь друг без друга? Гермиона посмотрела на них — на Гарри с его вечно взлохмаченными волосами и шрамом, который, хоть и побледнел, но уже никогда не исчезнет, на Рона с его веснушками и доброй улыбкой — и почувствовала, как к горлу подступает ком. — Никуда, — ответила она. — Теперь мы навсегда. — Странно думать, что мы больше не вернёмся туда как ученики, — сменив тему, произнёс Гарри. — Зато как гости — сколько угодно, — Рон попытался разрядить обстановку, но его голос тоже звучал непривычно тихо. — Макгонагалл обещала, что вход для нас всегда открыт. И Флитвик сказал, что будет рад видеть нас на факультативах в качестве приглашённых лекторов. Представляешь, я — лектор? — Я представляю, — усмехнулся Гарри. — Тема: «Как не взорвать котёл за пять минут». — Эй! Я всего два раза… — Три. Я считал. Они засмеялись, но смех вышел каким-то надтреснутым, словно они сами не верили в свою весёлость. Гермиона снова отвернулась к окну. Мысли возвращались к тому утру, когда Драко ушёл, закрыв за собой дверь. Она помнила каждую деталь: серый свет, сочащийся сквозь шторы, его силуэт на пороге, дрожащие пальцы на дверной ручке. Помнила, как долго потом сидела на полу, глядя на дверь и не в силах пошевелиться. Два флакона остались на память. Один на тумбочке — маленький, тёмный, с противозачаточным зельем, которое он прислал после их первой ночи. Другой на подоконнике — с зельем забвения, которое она варила сама. Она не выпила ни тот, ни другой. Не смогла. Или не захотела. Поезд мерно стучал колёсами, унося её в новую жизнь. Родительский дом встретил её запахом свежеиспечённого яблочного пирога и объятиями, от которых на мгновение стало легче дышать. — Гермиона! — мама прижимала её к себе так крепко, словно боялась, что дочь снова исчезнет. — Ну наконец-то! Мы так ждали! Папа стоял рядом, и в его глазах блестели слёзы, которые он не пытался скрыть. Гермиона уткнулась носом в мамино плечо, вдыхая знакомый с детства запах — ваниль, корица и чуть-чуть зубного порошка из папиного кабинета. И вдруг, сквозь радость встречи, её кольнуло воспоминание о тех страшных рождественских каникулах. О том, как она вернулась в Австралию, чтобы вернуть им память. О том, как мать смотрела на неё с ужасом. О том, как отец спросил: «Мы были просто фигурками на твоей шахматной доске, Гермиона?» Она невольно напряглась в маминых объятиях. — Всё хорошо, милая, — тихо сказала мама, словно прочитав её мысли. — Всё уже хорошо. — Я скучала, — прошептала Гермиона, утыкаясь носом в мамино плечо и вдыхая знакомый с детства запах. Вечер прошёл в разговорах. Она рассказывала об экзаменах, о друзьях, о том, как прошёл выпускной бал. Умолчала только об одном — о серых глазах и платиновых волосах, которые всё ещё стояли перед внутренним взором. О том, как танцевала с Тео под люстрой, чувствуя на себе чужой взгляд. О том, как стояла на башне и слушала слова, разбивающие сердце. — А знаешь, — сказала мама на следующее утро за завтраком, намазывая тост малиновым джемом, — мы можем сходить в кафе. То самое, на углу, где ты в детстве любила есть мороженое. Помнишь? Гермиона помнила. Маленькое уютное местечко с разноцветными столиками и огромной витриной, где в жару всегда выстраивалась очередь. «У Миранды» — так оно называлось. Хозяйка, пожилая женщина с добрыми глазами, всегда добавляла ей лишний шарик, потому что «такая умная девочка должна хорошо кушать». — Сходим? — предложил папа, откладывая газету. — Как в старые добрые времена. Они пошли втроём, и это было… странно. Хорошо, но странно. Сидеть за столиком у окна, есть ванильно-клубничное мороженое из высокой стеклянной вазочки и слушать, как мама рассказывает о соседях (миссис Грейсон снова поссорилась с мужем, а их кот перегрыз проводку), а папа — о новых пациентах в стоматологии (мистер Бейкер наконец-то согласился на протезирование, представляешь, Гермиона, после десяти лет уговоров). Обычная, мирная, маггловская жизнь, в которую она так мечтала вернуться. Без магии, без войны, без смертельных опасностей на каждом шагу. Но внутри, глубоко-глубоко, что-то ныло. Что-то, чему не было места здесь, за этим столиком, под летним солнцем, под звон чашек и смех посетителей. «Он никогда не был в таком месте, — подумала вдруг Гермиона. — Драко Малфой, выросший в мраморных залах Мэнора, никогда не сидел в дешёвом кафе, не ел мороженого пластиковой ложечкой, не слушал, как за соседним столиком спорят о политике. Для него этот мир — чужая планета». И от этой мысли почему-то стало ещё больнее. Сова прилетела через три дня. Гермиона как раз сидела в своей старой комнате, разбирая коробки с книгами, когда в окно требовательно постучали. Она подняла голову и замерла. На подоконнике, нетерпеливо перебирая лапами и время от времени недовольно ухая, сидела крупная полярная сова. Та самая, которой она отправляла образцы в Мунго. Белая, с чёрными крапинками на крыльях и удивительно умными жёлтыми глазами. И она так сильно напоминала ей Буклю. Сердце ухнуло куда-то вниз, в самую пятку. Гермиона распахнула окно, дрожащими пальцами отвязала свиток, сунула сове заранее припасённое лакомство (печенье, которое мама пекла к чаю) и развернула пергамент. «Уважаемая мисс Грейнджер! Совет попечителей больницы Святого Мунго, ознакомившись с предоставленными вами образцами и сопроводительной документацией, выражает вам своё глубочайшее восхищение. Ваша разработка по стабилизации магических каналов после ментальных повреждений признана выдающимся достижением, не имеющим аналогов в современной колдомедицине. Мы рады сообщить, что ваша стажировка в отделении ментальных патологий утверждена единогласно. Вы приступаете к работе первого августа. В связи с вашим исключительным статусом, больница предоставляет вам служебное жильё в магическом квартале Лондона по адресу: Диагон-аллея, 17, второй этаж. Ключи и подробности — у управляющего, мистера Хьюза. С нетерпением ждём начала нашего сотрудничества. Целитель Эдмунд Страуд, глава отделения ментальных патологий» Гермиона перечитала письмо трижды. Потом ещё раз. Потом в четвёртый, уже не читая, просто водя пальцем по строчкам, чтобы убедиться, что они не исчезли. А потом закричала. Так громко, что мама прибежала из кухни с лопаткой в руках, готовая защищать дочь от любых чудовищ — магических или маггловских. — Мама! — Гермиона бросилась ей на шею, едва не сбив с ног. — Я получила стажировку! В Мунго! Они в восторге! Они называют мою работу выдающейся! И дают квартиру! Свою квартиру! Мама сжимала её в объятиях и плакала, и смеялась, и всё это одновременно. Папа, подоспевший на шум, подхватил обеих и закружил по комнате, как в старые добрые времена, когда Гермиона была маленькой и он носил её на плечах. — Наша девочка, — повторял он. — Наша гениальная девочка! Вечером они открыли бутылку шампанского, которую мама хранила «для особого случая» уже лет десять. Сидели на кухне, пили из тонких бокалов (Гермионе налили чуть-чуть, на донышко) и строили планы. — Когда переезжаешь? — спрашивала мама. — Наверное, на следующей неделе. Нужно сначала посмотреть квартиру, понять, что там есть, чего не хватает… — Я поеду с тобой! — тут же заявила мама. — Помогу обустроиться. И шторы новые купим, а то мало ли что там за шторы… — Мам, я сама… — Никаких «сама». Ты моя дочь, и я имею право помогать тебе с переездом. Это не обсуждается. Гермиона рассмеялась и сдалась. В конце концов, приятно было чувствовать себя просто дочерью, а не «самой блестящей ведьмой столетия» или «героиней войны». А потом, когда шампанское почти допили, и в бокалах оставалось только на донышке, мама вдруг сказала: — Гермиона… мы хотели тебе кое-что сказать. Она напряглась, почувствовав перемену в голосе. — Помнишь Рождество? — тихо спросил папа. — Когда ты вернулась и… вернула нам память? Гермиона сглотнула. Конечно, она помнила. Как мать смотрела на неё с ужасом. Как отец не мог заставить себя подойти ближе. Как они рыдали, захлёбываясь обрывками прошлого, и как между ними встала стена — невидимая, но почти осязаемая. — Я помню, — тихо сказала она. — Мы были… напуганы, — продолжила мама. — Не тобой, нет. А тем, что ты сделала. Тем, что мы ничего не помнили. Тем, что ты могла… стереть нас так легко. — Я никогда не… — Мы знаем, милая. — Папа накрыл её руку своей. — Сейчас мы это знаем. А тогда… тогда нам нужно было время. — И мы его взяли, — добавила мама. — Месяцы, чтобы переварить, чтобы понять, чтобы принять. И знаешь, что мы поняли? Гермиона покачала головой, боясь дышать. — Что ты сделала это не со зла, — сказала мама. — Что ты защищала нас. Что у тебя не было выбора. И что мы… мы гордимся тобой. Несмотря ни на что. — Мы не сразу смогли это сказать, — папа виновато улыбнулся. — Слишком много нужно было пережить внутри себя. Но сейчас… сейчас мы здесь. И мы любим тебя. По-настоящему. Гермиона почувствовала, как по щекам текут слёзы. Она не пыталась их вытирать. — Я так боялась, — прошептала она. — Что вы никогда не простите. — Мы уже простили, милая, — мама обняла её. — Ещё тогда, в самолёте, когда летели домой. Просто не умели показать. Они сидели втроём, обнявшись, и плакали — тихо, по-семейному, смывая слезами последние остатки той страшной зимы. А потом папа поднял бокал. — За нашу девочку. За её новую жизнь. И за то, что мы снова вместе. — За нас, — ответила Гермиона. Шампанское было выпито, слёзы высохли, и на душе стало легче. Легче, чем за все последние месяцы. Ночью, лёжа в своей старой кровати под знакомым с детства клетчатым одеялом, она долго смотрела в потолок. Мысли путались, перескакивали с одного на другое: квартира, стажировка, новые коллеги, новая жизнь… И он. Всегда он. «Интересно, где он сейчас? В Мэноре? У себя в спальне? Думает ли обо мне?» Гермиона зажмурилась и приказала себе спать. Завтра будет новый день. А послезавтра — новая жизнь. Через два дня Гермиона уже стояла на Диагон-аллее, сжимая в руке ключ от новой квартиры и чувствуя, как внутри разливается странное, почти забытое тепло. Своё жильё. Своё. Первое в жизни. Улица гудела привычным шумом: кричали продавцы, расхваливая товар, пахло жареными драконьими котлетами из соседней закусочной и свежим пергаментом из лавки Флориша и Блоттса, где-то взорвался очередной экспериментальный фейерверк — видимо, кто-то из молодых изобретателей снова испытывал новую продукцию. Гермиона улыбнулась: магазин Уизли был совсем рядом, и она решила зайти поздороваться, прежде чем идти смотреть квартиру. Магазин встретил её взрывом красок и звуков. С полок то и дело срывались фейерверки, где-то хихикали коробки с «Тонко-Шоком», а в воздухе пахло жжёным сахаром и порохом. За прилавком стоял Джордж — чуть похудевший, с более глубокими морщинами вокруг глаз, но с той же неизменной улыбкой, которая, впрочем, теперь редко достигала самых глаз. — Гермиона! — воскликнул он, выходя из-за прилавка и раскрывая объятия. — Какими судьбами? Она обняла его крепко, и на мгновение к горлу подступил комок. В этом объятии не хватало кого-то ещё — того, кто всегда был рядом, того, чей смех звенел на весь магазин. — Я теперь здесь живу, — сказала она, отстраняясь и вытирая глаза. — Получила квартиру на Диагон-аллее. Стажировка в Мунго. — Мерлин, Гермиона! — Джордж присвистнул. — Стажировка в Мунго? Это же невероятно! Моя мама будет в восторге — она всё ещё считает, что ты должна стать министром магии. Но целитель — тоже неплохо. Они проговорили около получаса. Джордж расспрашивал о выпускном, о планах, о том, как там Хогвартс без них. Гермиона рассказывала, стараясь не замечать, как иногда его взгляд уходит в сторону, туда, где раньше стоял второй прилавок. — А где Рон? — спросила она наконец. — Я думала, он теперь здесь работает. Джордж закатил глаза с таким выражением, что Гермиона невольно рассмеялась. — Этот счастливчик? Он сейчас носится с Лавандой, как угорелый. То к ней, то в «Нору», то по магазинам — кроватку выбирают, коляску, распашонки… У него даже времени нет забежать сюда на пару часов. Я уже не помню, когда в последний раз видел его за прилавком. — Но ты справляешься один? — Один? — Джордж усмехнулся. — Здесь столько народу теперь работает! Ли, несколько ребят с младших курсов, даже папа иногда помогает — говорит, ему нравится наблюдать за взрывами. Так что мы держимся. А Рон… пусть наслаждается. Скоро свадьба, потом ребёнок — ему сейчас не до фейерверков. Гермиона улыбнулась, но в груди кольнуло. Фред должен был быть здесь. Должен был стоять рядом с Джорджем, подшучивать над покупателями, придумывать новые безумные изобретения. Вместо этого — только пустота, которую Джордж заполнял работой и улыбкой, не доходящей до глаз. — Он бы гордился тобой, — тихо сказала она. — Он бы гордился, как ты держишься. Джордж на мгновение замер, потом коротко кивнул. — Знаю, — сказал он просто. — Иногда я слышу его голос, когда придумываю новую вредилку. Говорит, мол, «Джордж, это гениально, но если добавить синего, будет ещё лучше». И я добавляю. Они помолчали. В магазине звенели колокольчики, хихикали коробки, взрывались фейерверки. Жизнь продолжалась. — Ладно, — Джордж хлопнул её по плечу. — Иди, смотри свою квартиру. Если нужна будет помощь — ты знаешь, где нас искать. — Обязательно, — пообещала Гермиона. Она вышла из магазина, и на душе было тепло и грустно одновременно. Тепло — потому что Джордж был жив, работал, улыбался. Грустно — потому что его улыбка всегда будет немного неполной. «Иногда победа имеет такую цену, что её невозможно оплатить сполна, — подумала она. — Мы выжили, но не все». И с этой мыслью она направилась туда, где её ждала новая квартира и новая жизнь. Она остановилась у дома номер 17 — старинное здание из тёмно-серого камня, с остроконечной крышей и резными ставнями на окнах. На первом этаже располагалась лавка травницы — из открытой двери доносились пряные запахи сушёных растений. Рядом с дверью висела табличка: «Жилые помещения, вход со двора». Гермиона обошла здание, миновала небольшую арку и оказалась в уютном внутреннем дворике с фонтаном в центре и скамейками, увитыми плющом. Здесь было тихо, только журчала вода и щебетали какие-то невидимые птицы. Мистер Хьюз, сухонький старичок в огромных очках, которые, казалось, вот-вот свалятся с его острого носа, встретил её в холле и тут же засуетился. — Мисс Грейнджер! Какая честь! Целитель Страуд лично просил меня позаботиться о вас. Прошу, прошу за мной. Они поднялись по скрипучей деревянной лестнице на второй этаж. Мистер Хьюз остановился у двери с номером «5» и торжественно вручил ей ключ. — Вот, мисс Грейнджер, — он распахнул дверь. — Просторная гостиная, спальня, кабинет, кухня и ванная. Всё скромно, но со вкусом. Прежняя хозяйка, целительница Вэнс, очень любила это место. Она проработала в Мунго сорок лет и оставила квартиру в идеальном состоянии. Гермиона вошла внутрь и замерла. Скромно? Да здесь было прекрасно! Большие окна, залитые солнцем, выходили во внутренний дворик — видно было фонтан и зелень. Высокие потолки с лепниной, которую явно обновляли совсем недавно. Камин в гостиной, облицованный тёмно-зелёным камнем. Встроенные книжные шкафы от пола до потолка. Из окон открывался вид на крыши магического Лондона — где-то вдалеке виднелся знакомый шпиль Гринготтса, а чуть ближе — разноцветные вывески Косой аллеи. — Я… я не знаю, что сказать, — выдохнула она, вертя головой, пытаясь охватить всё сразу. — Скажите, что согласны, — улыбнулся мистер Хьюз, протягивая ей стопку документов. — И подпишите бумаги. Здесь всё стандартно: договор аренды, опись имущества, обязательство не использовать тёмную магию в жилом помещении… Она подписала. Не глядя, не читая мелкий шрифт, просто поставила подпись там, где он указывал пальцем. А потом мистер Хьюз ушёл, и она осталась одна в своей новой квартире. Мебель здесь была — самая необходимая. Мягкий диван в гостиной, обитый тёмно-синим бархатом. Овальный стол на резных ножках. Несколько стульев. В спальне — двуспальная кровать с высоким изголовьем и массивный дубовый шкаф. Пустые книжные шкафы ждали, когда их заполнят. Пустые стены ждали картин. Пустая жизнь ждала, когда её наполнят. Гермиона села на пол посреди гостиной, обхватила колени руками и заплакала. Она не знала, от счастья или от горя. Просто плакала — навзрыд, не сдерживаясь, позволяя себе эту слабость, пока никто не видит. Слёзы капали на новенький паркет, оставляя тёмные пятна, а она всё плакала и плакала, пока не заболели глаза и не закончились силы. Потом встала, умылась холодной водой в ванной (крошечной, но очень чистой) и принялась обходить свои владения. Кабинет оказался самым маленьким помещением — узкая комната с окном, выходящим в стену соседнего дома. Но именно здесь Гермиона почувствовала себя по-настоящему счастливой. Встроенный письменный стол, ещё один книжный шкаф и удобное кресло с высокой спинкой. Идеальное место для работы. Она опустилась в кресло, закрыла глаза и представила, как будет сидеть здесь ночами, работать над новыми зельями, писать отчёты, готовиться к лекциям. Как будет жить. «Я справлюсь, — подумала она. — Я обязательно справлюсь». Переезд занял два дня. На следующий день Гермиона показывала квартиру родителям. — Ну что, дочка, — папа с энтузиазмом потёр руки, — поехали грузить вещи. Погрузим в наш «форд», он хоть и старенький, но в багажник влезет всё, что нужно. Гермиона рассмеялась и покачала головой. — Пап, мы же в магическом Лондоне. Машины здесь не ездят. Да и не понадобится она. Она подошла к небольшой сумочке, расшитой бисером, которая стояла на полу, и легонько щёлкнула по застёжке. — Смотрите. И начала доставать вещи. Одна за другой: тяжёлые коробки с книгами, свёртки с одеждой, настольная лампа, несколько кастрюль, которые мама настояла взять «на первое время», стопка полотенец, подушки, одеяла… Сумочка, казалось, была бездонной. Родители смотрели на это с открытыми ртами. Папа, забыв закрыть рот, переводил взгляд с сумочки на гору вещей, уже выросшую посреди гостиной, и обратно. — Но… как? — выдавил он наконец. — Это же физически невозможно! Там просто не может быть столько места! — Незримое расширение пространства, — с улыбкой пояснила Гермиона, выуживая из сумочки очередную коробку. — Одно из самых полезных изобретений магов. Внутри этой сумочки — объём примерно как у небольшой комнаты. Гермиона предпочла умолчать, что данное заклинание — вообще‑то — строго ограничено к применению в бытовых целях. — Как у комнаты?! — ахнула мама. — И ты носила это с собой всё время? — Ну да. Очень удобно, между прочим. Никаких чемоданов. Папа подошёл к сумочке, осторожно потрогал её пальцем, будто боялся, что она взорвётся. — И туда можно положить… всё что угодно? — В пределах разумного, конечно. Тяжёлые предметы — да, но есть ограничения по весу, иначе не поднимешь. Но для переезда — самое то. Мама покачала головой, всё ещё не веря своим глазам. — Гермиона, я, конечно, знала, что вы там всякими чудесами занимаетесь, но чтобы так… Это же просто невероятно! — Привыкнете, — улыбнулась Гермиона. — Магия вообще полна сюрпризов. Они провели вместе весь день. Мама командовала, куда ставить мебель, как развешивать новые шторы (светлые, с цветочным узором, которые она купила на Косой аллее, чуть не подравшись с продавцом за скидку), и где должны стоять книги. Папа, оправившись от шока, с интересом рассматривал магические безделушки, которые попадались ему на глаза, и задавал бесконечные вопросы: а как это работает, а это правда может летать, а почему эта лампа горит без проводов? К вечеру квартира преобразилась. В гостиной появился уютный диван, накрытый пледом, на полках выстроились книги, в камине весело потрескивал огонь, а на кухне заваренный чай ждал своего часа. — Ну вот, — мама удовлетворённо оглядела результаты трудов. — Теперь похоже на жильё. А то сначала была какая-то казарма. — Спасибо вам, — Гермиона обняла их обоих. — Я бы одна не справилась. — Справилась бы, — папа погладил её по голове. — Ты у нас всё можешь. Но с нами всё-таки веселее. Они поужинали в маленькой кухне, болтая о всякой всячине, и только поздно вечером родители засобирались домой. — Ты это… — папа замялся в дверях. — Если что, зови. Мы приедем. Пусть и без машины, но на поезде как-нибудь доберёмся. — Обязательно, — пообещала Гермиона. Когда дверь закрылась, она прислонилась к ней спиной и закрыла глаза. Вокруг была тишина — её собственная, личная тишина. Впервые в жизни у неё был свой дом. Гермиона медленно обвела взглядом гостиную: книги на полках, диван с пледом, который мама постелила «для уюта», камин с танцующими углями. Всё это было её. Настоящее, осязаемое, реальное. Она улыбнулась и пошла на кухню — налить себе ещё чаю. На следующий день приехали друзья. Гарри и Рон ввалились в дверь с громкими возгласами, таща тяжёлые ящики с книгами — их оказалось катастрофически много, даже по меркам Гермионы. — Тут что, вся библиотека Хогвартса? — простонал Рон, с грохотом опуская очередную коробку на пол и вытирая пот со лба. — Гермиона, зачем тебе столько? Ты же теперь практикующий целитель, а не библиотекарь. — Эти книги мне нужны для работы! — возмутилась она, но в голосе не было злости, только тепло. — И вообще, не твоё дело! — Ладно, ладно, — Рон отмахнулся и тут же переключился на более важную тему. — Слушай, а где здесь можно поесть? Я умираю с голоду. Мы с Гарри с утра не завтракали, так спешили к тебе. — Для начала помогите расставить всё по местам, — строго сказала Гермиона, но, увидев страдальческое выражение лица Рона, смягчилась. — Хотя… ладно. Сначала обед. Тут недалеко есть отличная закусочная. Джинни приехала чуть позже, с огромным пакетом, в котором обнаружились пушистое полотенце, комплект постельного белья с вышитыми ромашками и — о ужас — розовый чайник в цветочек. — Это обязательно должно быть у человека, начинающего самостоятельную жизнь, — заявила она, игнорируя ужас в глазах подруги. — Чайник — это святое. И не спорь. — Но он розовый… — Розовый поднимает настроение. Тебе нужно, чтобы что-то поднимало тебе настроение, потому что сама ты, судя по всему, будешь только работать и страдать. Гермиона открыла рот, чтобы возразить, но Джинни уже тащила её на кухню — ставить новый чайник и проверять, есть ли там чай. — Чая нет, — констатировала она, заглянув в пустые шкафчики. — Сейчас же идём в «Быт и уют», и ты купишь всё необходимое. И не спорь! Гермиона не спорила. Ей было хорошо вот так — в окружении друзей, среди шума и суеты. — Ладно, после обеда зайдём за чаем, — сдалась она под умоляющим взглядом Рона и угрожающим Джинни. Джинни победно хлопнула в ладоши. Они спустились во дворик, прошли через арку и оказались на Косой аллее. Гермиона с улыбкой наблюдала, как Рон крутит головой, разглядывая витрины, а Гарри с интересом рассматривает прохожих. Джинни взяла подругу под руку и тихо спросила: — Ну как ты? Правда? — Правда? — Гермиона вздохнула. — Страшно. Всё новое, непривычное. Но… хорошо. Наверное, так и должно быть. — Должно, — кивнула Джинни. — Ты справишься. Мы все справимся. В «Дырявом котле» было шумно и людно. Они нашли свободный столик в углу и заказали по порции тушёного мяса с картошкой и сливочное пиво. Рон набросился на еду так, будто не ел неделю, Гарри ел медленнее, то и дело поглядывая на дверь — привычка, оставшаяся с военных лет. — Расслабься, — посоветовала Джинни. — Тут безопасно. — Знаю, — улыбнулся Гарри. — Привычка. После обеда Джинни решительно заявила, что сейчас же отправляются в «Быт и уют» и закупить всё необходимое, пока магазин не закрылся. — У тебя даже нормальной кастрюли нет! — возмущалась она, таща Гермиону за руку. — А сковорода? А разделочные доски? Ты же собираешься готовить? — Я вообще-то планировала заказывать еду, — слабо сопротивлялась Гермиона, но Джинни была неумолима. В магазине «Быт и уют» пахло деревом и травами. Полки ломились от разнообразной утвари: самопомешивающиеся кастрюли, ножи, которые никогда не тупятся, скатерти, очищающие себя от пятен. Рон тут же заинтересовался набором тарелок, на которых появлялись забавные картинки. — Смотри, Гарри, если положить сосиску, рисует поросёнка! — восхищался он. — Купим, если поможешь донести всё до квартиры, — усмехнулась Гермиона. — Договорились! Джинни деловито ходила между стеллажами, бросая в корзину то одну, то другую вещь, и комментировала: — Кастрюля — обязательно, две сразу. Сковорода — с антипригарным покрытием. Ложки, лопатки… О, смотри, набор ножей — бери. — Джинни, у меня денег не хватит, — пыталась возразить Гермиона. — Это подарок на новоселье от всех нас, — объявила она. — Так что не спорь. Гарри согласно кивнул, а Рон добавил: — Да, мы уже скинулись. Так что выбирай, что надо. Гермиона растроганно посмотрела на друзей. Через полчаса они вышли из магазина с несколькими пакетами и коробками. Рон нёс самую тяжёлую поклажу, кряхтя, но не жалуясь. Вернувшись в квартиру, они быстро разложили покупки. Джинни с удовлетворением оглядела кухню: — Вот теперь порядок. Есть где готовить и на чём. — А есть что готовить? — с надеждой спросил Рон. — Вечером схожу в маггловский супермаркет, — пообещала Гермиона. — Хочу проверить, как магия сочетается с продуктами из обычного магазина. — Экспериментаторша, — хмыкнул Гарри. Они рассмеялись, и напряжение последних дней окончательно отпустило Гермиону. Они провозились с книгами почти до вечера. Гарри аккуратно расставлял тома по полкам, то и дело останавливаясь, чтобы полистать какой-нибудь особенно интересный экземпляр. Рон, кряхтя, таскал коробки и периодически жаловался на жизнь, но в его ворчании чувствовалось довольство — он был рад помочь. Джинни взяла на себя кухню и спальню: разложила постельное бельё, развесила новые полотенца, расставила баночки со специями, которые привезла с собой «потому что у тебя же ничего нет, я знаю». — Ты как моя мама, — улыбнулась Гермиона, наблюдая за ней. — Училась у лучших, — парировала Джинни. — Миссис Уизли — профессионал по обустройству жилья. Я просто передаю знания следующим поколениям. К вечеру квартира окончательно обжилась. Книги стояли на полках в идеальном порядке, на кухне пахло свежезаваренным чаем, а в гостиной на журнальном столике красовался тот самый розовый чайник, который Гермиона уже почти полюбила. — Ну вот, — Гарри оглядел результаты трудов и довольно кивнул. — Теперь здесь действительно можно жить. — Спасибо вам, — Гермиона обвела их взглядом, и на глазах у неё выступили слёзы. — Правда. Я бы без вас не справилась. — Справилась бы, — отмахнулся Рон. — Ты у нас всё можешь. Но с нами, конечно, веселее. — И вкуснее, — добавила Джинни, протягивая ей чашку с чаем. — Давай, пей. Сегодня у тебя был тяжёлый день, тебе нужно отдохнуть. Гермиона взяла чашку, сделала глоток и посмотрела в окно, за которым уже сгущались сумерки. Где-то там, за крышами магического Лондона, была её новая жизнь. И рядом были те, кто делал эту жизнь по-настоящему счастливой. Этого было достаточно. Позже, когда Гарри и Рон отправились в «Дырявый котёл» отмечать «окончание эпопеи с переездом», Джинни задержалась. — Ты как? — спросила она, глядя на подругу внимательными глазами. — Нормально, — ответила Гермиона, но обе знали, что это неправда. — Думаешь о нём? — Всегда. Джинни вздохнула, обняла её и ничего не сказала. Потому что слова были бессильны. Через пару дней, когда квартира окончательно обжилась, а коробки перестали напоминать о переезде, Гермиона решила, что пришло время отметить это событие по-настоящему. Приглашения разлетелись быстро — совы метались над Лондоном, доставляя короткие записки с адресом и временем. Вечеринка в честь новоселья и стажировки хоть и собралась спонтанно, но в итоге в маленькой гостиной набилось столько народу, что яблоку негде было упасть. Гарри пришёл с Невиллом и Полумной — те держались за руки и выглядели до неприлица счастливыми. Полумна была в своём репертуаре: ярко-жёлтое платье в крупный горох и серьги в виде редисок. Невилл смотрел на неё с таким обожанием, что даже Гермионе становилось тепло. — Поздравляю с новосельем! — Полумна вручила ей странное растение в горшке, которое тихо позвякивало. — Это губогрызник. Он будет отпугивать незваных гостей. И ещё он очень любит, когда ему поют колыбельные. — Э-э… спасибо, — Гермиона осторожно поставила горшок на подоконник, подальше от людей. Рон, разумеется, притащил Лаванду, которая светилась ещё ярче, чем обычно, и то и дело поправляла уже заметно округлившийся живот. Она ходила по квартире, ахала и восхищалась каждой мелочью. — Гермиона, это просто чудо! Такая уютная квартирка! А какие шкафы! А какой вид! Рон, милый, посмотри, какой вид! Рон послушно смотрел и кивал, но по его лицу было видно, что единственный вид, который его интересует, — это вид на кухню, откуда доносились запахи еды. — Ещё несколько месяцев, — шепнула Лаванда Гермионе, перехватив её взгляд. — Мы уже почти всё купили. Рон сам выбрал кроватку — с гриффиндорской символикой, представляешь? Гермиона представила кроватку в красно-золотых тонах и невольно улыбнулась. — Это очень… мило. — А я говорю, надо было брать с пуффендуйской, они мягче, — Лаванда закатила глаза. — Но Рон настоял. Говорит, ребёнок должен с пелёнок знать, какой факультет самый лучший. Джинни пришла с Блейзом — и это зрелище всё ещё казалось странным, хотя за последние месяцы Гермиона почти привыкла. Забини выглядел непривычно… расслабленным. Вместо обычной светской маски на лице — искренняя улыбка, вместо холодной отстранённости — постоянное желание коснуться Джинни, поправить ей выбившуюся прядь, прижать к себе. — Отличная квартира, Грейнджер, — одобрительно кивнул он, оглядывая гостиную. — Скромно, но со вкусом. Хотя я бы на твоём месте повесил картину над камином. Слишком пусто. — Я подумаю, — улыбнулась Гермиона. Панси появилась следом за ними — в облегающем чёрном платье, с идеальным макияжем и с таким видом, будто делала одолжение самому фактом своего присутствия. — Грейнджер, — кивнула она, оглядывая квартирку с выражением профессионального критика. — Мило. Скромно, но мило. Хотя, если честно, я ожидала чего-то более… — она замялась, подбирая слово. — Более чего? — насторожилась Гермиона. — Не знаю. Менее… маггловского, что ли. — Панси пожала плечами. — Но в целом — вполне прилично. Для первого жилья. — Панси, будь человеком, — фыркнула Джинни. — Я и есть человек. Очень тактичный человек, который просто констатирует факты. И последним пришёл Тео. Гермиона открыла дверь и замерла. Он стоял на пороге с бутылкой дорогого вина в одной руке и огромным букетом её любимых белых роз в другой. В его глазах было столько тепла, что на мгновение ей показалось — сейчас она снова расплачется. — Поздравить можно? — спросил он с той самой лёгкой улыбкой, которая всегда действовала на неё успокаивающе. — Тео… ты приехал? — Полдня на аппарацию с пересадками, да. — Он шагнул внутрь и огляделся. — Я не мог пропустить такое событие. Моя лучшая ученица получила стажировку в Мунго. Это надо отметить. — Я не твоя ученица, — слабо запротестовала она. — Ещё какая. Помнишь, кто научил тебя «Архивиум Репоно»? И кто помогал с зельем для Мунго? Так что не спорь. Она обняла его — просто, по-дружески, но в этом объятии было столько благодарности, что слова были не нужны. — Спасибо, — прошептала она. — Всегда пожалуйста, — ответил он, и в его голосе слышалась та же благодарность — за то, что она есть, за то, что позволяет быть рядом. Вечеринка удалась на славу. Гарри и Рон устроили соревнование по распитию сливочного пива на скорость (Гарри выиграл, но Рон утверждал, что его отвлекла Лаванда, которая то и дело подходила и целовала его в щёку). Невилл и Полумна танцевали под маггловскую музыку, которую Полумна нашла на каком-то странном радио — смесь джаза и птичьего щебета. — Это магическая волна, — объяснила она совершенно серьёзно. — Они передают музыку, которую сочиняют кентавры. Очень мелодично, правда? Невилл кивал и осторожно переступал с ноги на ногу, стараясь не наступить на партнёршу. Джинни и Блейз тоже танцевали — медленно, почти не двигаясь, просто покачиваясь в такт музыке и глядя друг другу в глаза. Гермиона поймала себя на мысли, что завидует им. Не их отношениям — а этой лёгкости, с которой они позволяли себе быть счастливыми, не оглядываясь на прошлое и не боясь будущего. Панси, оставив попытки критиковать, устроилась в кресле с бокалом вина и принялась обсуждать с Полумной какие-то модные тенденции в магическом мире. К удивлению Гермионы, они нашли общий язык — по крайней мере, Панси не язвила, а Полумна не несла полную чушь (по крайней мере, по меркам Панси). Тео не отходил от Гермионы весь вечер. То приносил закуски, то подливал вина, то просто сидел рядом, касаясь плечом плеча. Это было… уютно. Спокойно. Почти счастливо. В какой-то момент, когда шум достиг пика, а гости разбились на небольшие группки, Панси вдруг громко сказала, перекрывая общий гул: — Знаешь, Грейнджер, у чистокровных есть один забавный обычай. На девятнадцатый день рождения, если устраивают большой приём, обычно объявляют о помолвке. В гостиной повисла тишина. Блейз, стоявший рядом с Джинни, поперхнулся вином и закашлялся. — Панси! — рявкнул он, багровея. — Что? — она пожала плечами с самым невинным видом, но в глазах плясали чертята. — Я просто размышляю вслух. Ничего личного. Просто… — она выразительно посмотрела на Джинни, потом на Блейза, потом снова на Гермиону. — Просто кто-то должен стать главой семьи. И рано или поздно… Кстати, я, к сожалению, не смогу лицезреть это событие воочию. Уезжаю в Париж. Тётушка нашла мне место в своём модном доме — будет учить меня искусству haute couture. Представляете? Из меня будут делать законодательницу мод. Она картинно вздохнула, но в глазах блестело неподдельное удовольствие. — Очень жаль пропустить приём в Мэноре. Интересно, кого Нарцисса выберет в качестве… спутницы для Драко в этот знаменательный день. Чистокровная, воспитанная, с безупречной репутацией. Идеальная партия для того, кто должен восстановить имя семьи. Блейз, уже открывший рот, чтобы снова рявкнуть, вдруг замер и перевёл взгляд на Гермиону. Джинни тоже посмотрела на подругу, и в её глазах мелькнула тревога. — Панси, — тихо, но очень отчётливо сказал Забини, — закрой рот. Прямо сейчас. — Да что я такого сказала? — Панси наконец заметила, как изменилось лицо Гермионы, и её тон стал чуть мягче. — Прости, Грейнджер. Я не хотела… Я просто болтаю. У меня язык без костей, ты же знаешь. Гермиона заставила себя улыбнуться. — Всё в порядке, Панси. Ты ни при чём. Это просто… это просто жизнь. Джинни покраснела до корней волос и уткнулась носом в плечо Блейза, пряча лицо. Но по тому, как вздрагивали её плечи, Гермиона поняла — она смеётся. А вот Гермионе было не до смеха. Слова Панси повисли в воздухе, тяжёлые и липкие. «Кто-то должен стать главой семьи». «Объявляют о помолвке». Она знала это. Знала с того самого разговора на башне, когда Драко сказал ей, что не может её бросить. Что мать — единственное, что у него осталось. Что он выберет долг, даже если это разорвёт ему сердце. Тео, сидевший рядом, мягко накрыл её колено своей ладонью. Тёплый, успокаивающий жест. Она перевела взгляд на него — в его глазах было понимание. Он видел её насквозь, как всегда. — Ты в порядке? — тихо спросил он. Она кивнула. Соврала. Но кивнула. — Конечно. Всё хорошо. «Каждый должен жить своей жизнью, — подумала она, глядя на то, как Блейз что-то шепчет Джинни, а та краснеет ещё сильнее. — Мы к этому и пришли». Она сжала руку Тео в ответ и заставила себя улыбнуться остальным гостям. Вечеринка продолжалась, но внутри неё что-то необратимо изменилось. Сова прилетела через два дня после вечеринки. Гермиона как раз осматривала свой гардероб, прикидывая, в чём будет лучше пойти на стажировку в первый день — процесс, казалось, бесконечный — когда в окно требовательно постучали. Она подняла голову и замерла с книгой в руках. На подоконнике, гордо выпятив грудь и нетерпеливо перебирая лапами, сидела красивая полярная сова. Не та, что из Мунго — эта была крупнее, с серебристыми перьями на груди и удивительно умными, почти человеческими глазами. К её лапке был привязан конверт из плотной кремовой бумаги, запечатанный сургучом с оттиском — герб Малфоев. У Гермионы перехватило дыхание. Она долго смотрела на этот герб, не решаясь прикоснуться. Змея, вьющаяся вокруг буквы «М». Столько лет она ненавидела этот символ. А теперь… теперь он вызывал только боль. Сова нетерпеливо ухнула, требуя внимания. Гермиона очнулась, распахнула окно, дрожащими пальцами отвязала конверт и, уже не помня себя, сунула птице горсть печенья, которое мама оставила «на всякий случай». Сова довольно ухнула, схватила угощение и улетела. Гермиона осталась стоять посреди комнаты с конвертом в руках. Бумага была плотной, дорогой, пахла чем-то неуловимо знакомым — теми же духами, что и в Мэноре в тот страшный день. Она долго смотрела на герб, потом медленно, словно боясь обжечься, сломала печать. «Дорогая мисс Грейнджер! Я много думала о том, как выразить вам свою благодарность за всё, что вы сделали для моего сына. Ваша помощь в тот страшный день, ваша самоотверженность и доброта — я не могу оставить это без ответа. Позвольте пригласить вас на небольшой приём в Мэноре, который состоится пятого июля, в день рождения Драко. Я буду рада возможности поблагодарить вас лично и, возможно, узнать вас поближе. С глубочайшим уважением, Нарцисса Малфой» Гермиона перечитала письмо трижды. Потом отложила его в сторону и долго сидела, глядя в одну точку. Нарцисса не знает. Конечно, не знает. Для неё Гермиона — героиня, спасшая её сына. Просто добрая, самоотверженная девушка, которой она хочет выразить благодарность. Она понятия не имеет о том, что было между ними. О той ночи. О разговоре на башне. О двух флаконах на память. Идти или нет? Разум кричал: не ходи. Это опасно. Это больно. Ты увидишь его, и всё начнётся заново. Ты не выдержишь. Ты только начала приходить в себя, только начала привыкать к мысли, что его больше нет в твоей жизни. Сердце… сердце молчало. Оно всё ещё болело слишком сильно, чтобы что-то говорить. Она свернула письмо, спрятала его в ящик стола и попыталась вернуться к книгам. Но строчки расплывались перед глазами, и мысли возвращались к одному и тому же. Пятое июля. Мэнор. Он. Вечером пришёл Тео. Как и каждый вечер после новоселья, он приносил с собой ужин. Сегодня это была китайская еда — жареный рис с овощами, курица в кисло-сладком соусе и тонкие рисовые лепёшки. Он знал, что если оставить её одну, она забудет поесть, уйдя с головой в работу. Знал и приходил. Каждый вечер. — Ты сегодня какая-то странная, — заметил он, раскладывая еду по тарелкам. — Что случилось? Она молча протянула ему письмо. Тео прочитал. Его лицо, обычно такое беззаботное, стало серьёзным. Он долго смотрел на герб Малфоев, потом перевёл взгляд на неё. — Ты пойдёшь? — Не знаю. Думаю. — Хочешь, я пойду с тобой? Она подняла на него глаза. В его взгляде не было ни ревности, ни собственничества — только забота. Только желание быть рядом, если ей это нужно. — Тео… это будет означать… — Что мы заявили себя как пару, да. — Он кивнул, и в его глазах мелькнула тень грусти, которую он тут же спрятал. — Я знаю. — И ты готов к этому? Он помолчал, глядя на неё. Потом взял её руку в свою — тёплую, надёжную, такую знакомую. — Гермиона, я понимаю, что я — не он. Я всегда это понимал. И никогда не пытался им стать. Но я всегда буду рядом. Всегда. Если тебе нужна поддержка — я здесь. Если тебе нужен друг — я здесь. Если… если когда-нибудь ты будешь готова к чему-то большему — я буду ждать. Но даже если нет — я всё равно буду рядом. У неё защипало в глазах. Она сжала его руку в ответ. — Ты слишком хороший для меня, Тео. — Нет, — он улыбнулся, и в этой улыбке было столько тепла, что казалось — весь мир может согреться. — Просто люблю тебя. Этого достаточно. — Я пойду. И… спасибо, что идёшь со мной. — Всегда, — ответил он. — А теперь давай ужинать. У тебя завтра тяжёлый день. Они ели молча, но в этой тишине было больше тепла, чем в любых словах. Гермиона смотрела на Тео и думала о том, как ей повезло, что он есть в её жизни. Друг, соратник, опора. Человек, который принимает её такой, какая она есть — со всей болью, со всей тоской по другому, со всей неспособностью любить в ответ. А в глубине души, где-то очень глубоко, билась одна мысль: пятое июля. Приём в Мэноре. И он. Она не знала, что принесёт этот день. Но знала одно: что бы ни случилось, она справится. У неё есть друзья. У неё есть работа. У неё есть Тео. А остальное… остальное придётся пережить. Первый день в Мунго выпал на пятнадцатое июня — и Гермиона проснулась за два часа до будильника от дикого волнения. Она лежала в своей новой кровати, смотрела в незнакомый потолок и пыталась унять бешено колотящееся сердце. «Я справлюсь. Я справлюсь. Я тысячу раз справлялась с заданиями посложнее, чем просто прийти на работу». Это не помогало. К восьми утра она уже стояла перед величественным зданием больницы Святого Мунго, сжимая в руке сумку с документами и чувствуя себя первокурсницей перед первой лекцией. Статуи брата и сестры по бокам от входа, казалось, смотрели на неё с отеческой строгостью. Внутри пахло чистящими зельями, лекарственными травами и чем-то неуловимо больничным — стерильным, но не пугающим. Гермиона прошла через приёмный покой, где суетились ведьмы в форменных мантиях, и направилась к лифтам. — Мисс Грейнджер? — окликнул её кто-то сзади. Она обернулась. Перед ней стоял невысокий полноватый волшебник с добрыми глазами и смешными торчащими усами. — Целитель Эдмунд Страуд, — представился он, протягивая руку. — Я так рад наконец-то познакомиться с вами лично! Ваши работы произвели в нашем отделении настоящую революцию. Пойдёмте, я покажу вам всё. Следующие несколько часов пролетели как один миг. Страуд водил её по этажам, знакомил с коллегами, показывал лаборатории, палаты, диагностические кабинеты. Гермиона ловила на себе любопытные взгляды — о ней здесь явно уже наслышаны. — Это ваше рабочее место, — сказал Страуд, останавливаясь перед небольшой, но уютной лабораторией. — Пока скромно, но для начала вполне достаточно. Если понадобится дополнительное оборудование — составляйте список, будем решать. Гермиона вошла внутрь и замерла. Стеклянные шкафы с реактивами, новенький котёл, удобный стол с пергаментами и перьями, и даже небольшой диван в углу — «для отдыха», как пояснил Страуд. — Это… это слишком, — выдохнула она. — Это только начало, мисс Грейнджер. Мы очень на вас рассчитываем. К обеду голова шла кругом от новых имён, лиц и обязанностей. Гермиона сидела в маленькой столовой для персонала, пила отвратительный чай и пыталась переварить всё, что на неё обрушилось. — Место свободно? — рядом приземлилась симпатичная ведьмочка примерно её возраста, с копной рыжих кудрей и веснушками. — Да, конечно. — Я Эмма, — представилась та, протягивая руку. — Интерн, как и ты. Только ты, судя по слухам, интерн легендарный, а я самый обыкновенный. Гермиона улыбнулась. — Гермиона. И слухи обычно преувеличивают. — Не в этот раз, — Эмма закатила глаза. — Весь этаж только о тебе и говорит. Та самая Грейнджер, героиня войны, которая ещё и зелье для восстановления памяти изобрела. Я уже устала отбиваться от вопросов, какая ты в реальности. — И какая же? — Нормальная, — Эмма широко улыбнулась. — Даже чай пьёшь, как все. Они разговорились. Эмма оказалась простой и открытой, без тени той холодной чопорности, которую Гермиона привыкла видеть в чистокровных ведьмах. Она рассказывала о своих первых днях в Мунго, о забавных случаях с пациентами, о том, какой самодур их главный диагност. — Но ты с ним вряд ли столкнёшься, — добавила она. — Ты ж в отделении ментальных патологий, у вас своя вотчина. Говорят, Страуд — просто душка. — Да, он очень милый. — Повезло. А мне достался Вудкрофт — вечно орущий и вечно недовольный. Они проболтали весь обеденный перерыв, и впервые за долгое время Гермиона почувствовала что-то похожее на обычную, студенческую лёгкость. Без войны, без драм, без него. Когда она вернулась в свою лабораторию, на столе уже лежала стопка документов — первые дела, первые пациенты. Гермиона вздохнула, закатала рукава и погрузилась в работу. Время пролетело незаметно. Когда она наконец оторвалась от записей, за окном уже сгущались сумерки. — Уже уходите, мисс Грейнджер? — заглянул в дверь Страуд. — Да, пожалуй, — она потянулась, хрустнув затёкшей спиной. — Завтра продолжим. — Отлично. И не перерабатывайте, — он погрозил пальцем. — Вы нам нужны здоровой. Выйдя из больницы, Гермиона глубоко вдохнула вечерний воздух. Первый день позади. Она справилась. Более того — ей здесь нравилось. «У меня есть работа, — подумала она с улыбкой. — Настоящая, важная, нужная работа». Следующие дни слились в один лихорадочный ритм: утро в лаборатории, работа с документами, знакомство с пациентами, обеды с Эммой, которая становилась всё ближе. А по вечерам — поиски платья для приёма. Гермиона методично обошла все магазины на Диагон-аллее в поисках подходящего наряда. Она перемерила десятки платьев — от строгих чёрных до ярких, бросающихся в глаза. Ничего не нравилось. Всё казалось либо слишком вызывающим, либо слишком скучным, либо просто «не тем». — Ты слишком много думаешь, — сказала Джинни, когда они в очередной раз стояли в примерочной мадам Малкин. — Это просто приём. Ты идёшь как гостья, а не как невеста. — Я знаю, — вздохнула Гермиона, разглядывая себя в зеркало в тёмно-синем платье с закрытыми плечами. — Просто… — Просто ты увидишь его, и хочешь выглядеть достойно. Я понимаю. Гермиона промолчала. Джинни действительно понимала. Она единственная, кому Гермиона рассказала всё — о той ночи, о разговоре на башне, о двух флаконах. Джинни не осуждала, не давала советов, просто слушала и была рядом. В конце концов выбор пал на платье цвета слоновой кости — элегантное, но не слишком нарядное, с закрытым верхом и длинной юбкой, струящейся мягкими волнами. Никаких вырезов, никаких откровенностей — только достоинство и спокойствие. — Оно идеально, — сказала Джинни. — Ты выглядишь в нём… как леди. Настоящая леди. Гермиона посмотрела на себя в зеркало и вдруг поняла: она хочет, чтобы он увидел её такой. Не «золотой девочкой», не героиней войны, не заучкой в мешковатых свитерах — просто женщиной. Женщиной, которая умеет быть красивой, когда хочет. — Берём, — сказала она. Каждый вечер, когда Гермиона возвращалась из Мунго, её ждал Тео. Он приходил с ужином — то с китайской едой из ресторанчика на Косой аллее, то с пиццей, то с чем-то, что готовил сам (и это было совсем несъедобно, но безумно трогательно). Они сидели на маленькой кухне, пили чай, обсуждали её новых коллег, его планы на путешествия, и просто молчали — в той тишине, которая бывает только между очень близкими людьми. — Ты меня балуешь, — сказала она однажды. — Кто-то же должен, — ответил он. — Ты сама себя баловать не умеешь. Она улыбнулась. С ним было легко. Спокойно. Почти счастливо. Почти. Потому что где-то в глубине души, с каждым приближающимся пятым июля, нарастало напряжение. Тикали часы. Приближался день, когда она снова увидит его. Четвёртого июля, за день до приёма, Тео зашёл, как обычно. Они сидели на диване, пили вино, и за окном медленно гас закат, окрашивая маленькую гостиную в золотисто-розовые тона. — Волнуешься? — спросил он, устраиваясь на диване. — Есть немного, — призналась она. — Будет хорошо. Я рядом. Она посмотрела на него — на его спокойные глаза, на лёгкую улыбку, на расслабленную позу — и вдруг поняла, что действительно не одна. Что бы ни случилось завтра, у неё есть он. — Тео, — сказала она вдруг. — Спасибо тебе. — За что? — За всё. За то, что ты есть. За то, что терпишь меня со всеми моими… тараканами. Он улыбнулся. — Твои тараканы — лучшие тараканы в моей жизни. Честно. Она рассмеялась — впервые за долгое время искренне, легко. — Ты невозможен. — Знаю. Но ты же меня любишь? Она замерла. Он сказал это так просто, так буднично, что в первую секунду она не поняла — шутит или серьёзно. А потом посмотрела в его глаза и увидела там ответ. — Люблю, — сказала она. — По-своему. Не так, как… но люблю. — Этого достаточно, — ответил он. — Пока достаточно. Они сидели молча, глядя на закат, и в этой тишине было больше смысла, чем в любых словах. Завтра будет новый день. Завтра она увидит его. Гермиона закрыла глаза и позволила себе на мгновение представить: Мэнор, залитый огнями, толпа гостей, и он — в центре всего этого, красивый, недосягаемый, чужой. «Что я скажу ему? Что он скажет мне?» Ответов не было. Была только ночь за окном и тиканье часов, отсчитывающих время до неизбежного.