Цена искупления

Поезд мерно стучал колёсами, унося меня обратно в Хогвартс. На выходные я уезжал навестить мать. Она чувствует себя плохо последние дни. Кулаки непроизвольно сжались. Я смотрел в окно на эти бесконечные холмы, на низкое серое небо — и пытался понять, что вообще чувствую. Страх? Облегчение? Пустоту? Отец сидел в Азкабане. Мой великий, непогрешимый, идеальный отец — теперь пустая оболочка, которую скоро поцелует дементор. Я должен бы рыдать, рвать на себе волосы, но вместо этого — ничего. Пустота. Потому что этот ублюдок сам во всём виноват. Я злился на него. Так сильно, что по ночам просыпался и колотил кулаками в стену, пока костяшки не начинали кровоточить. Он не просто сделал выбор — он лишил выбора нас с матерью. Мы стали пешками в его проклятой игре, заложниками его амбиций. Он преклонил колено перед Тем-Кого-Нельзя-Называть и утянул нас за собой в это дерьмо, даже не спросив, хотим ли мы. Не дав ни единого шанса. Тот-Кого-Нельзя-Называть. Я горько усмехнулся, глядя на своё отражение в стекле. Какое пафосное, чёрт возьми, прозвище. Будто он был божеством, а не безносым змееподобным чудовищем, который всю жизнь пытался компенсировать своё уродство и вечную нехватку любви. Надо же быть настолько конченым, чтобы внушить половине магической Британии ужас одним своим именем. Насколько нужно быть никем не любимым, чтобы творить всё то, что он творил? Я помнил его глаза — в них не было ни силы, ни величия. Только пустота и голод. Голод по власти, по признанию, по чему-то, чего он никогда не мог получить по-настоящему. И мой отец — мой великий отец — преклонил перед этим убожеством колено. Ради чего? Ради иллюзии могущества, которая рассыпалась в пыль, едва этот упырь сдох. А когда всё рухнуло, когда карточный домик моего отца развалился, он остался сидеть в своей камере, а нам осталось разгребать обломки. Мне и матери. Матери, которая теперь медленно угасает в пустых залах Мэнора: без родовых артефактов, без него, дом высасывает из неё жизнь. Я должен был его ненавидеть. И ненавидел. Но где-то в самом дальнем, самом трусливом углу души всё ещё жила тоска — чтобы он мной гордился. Чтобы посмотрел и сказал: «Ты настоящий Малфой». Только настоящий Малфой теперь — это я и есть. И мне плевать, что он там думает. Самое паршивое, что моё возвращение в Хогвартс оказалось… облегчением. Замок встретил меня тишиной и холодом. Преподаватели смотрели настороженно, но молчали. Студенты обходили стороной. Я стал изгоем — и в этом одиночестве неожиданно нашлась свобода. Впервые в жизни я мог просто быть. Не «наследник Малфоев», не «тот самый слизеринец», не «сын Пожирателя». Просто Драко. Я видел их всех. Поттера, Уизли, Грейнджер. Золотое трио, чёрт бы их побрал. Грёбаные герои. Они смотрели на меня волками — и я не мог их винить. Я сам бы смотрел на себя точно так же. Но Грейнджер… она смотрела иначе. Не с ненавистью, а с каким-то странным, даже больным любопытством. Будто пыталась разгадать головоломку. Тогда я не придал этому значения. Просто отметил и забыл. А потом, в Хогсмиде, когда я сидел с Ноттом и Блейзом и мы ржали над какой-то ерундой, я вдруг поймал её взгляд. Она смотрела на нас — на меня — и в её глазах было что-то, от чего мне стало не по себе. Не страх, не отвращение. Что-то другое. Будто она видела во мне не только ту мерзость, которую я годами выплёскивал на всех вокруг. Я отвёл взгляд первым. В тот момент я впервые за долгие месяцы рассмеялся по-настоящему. Не тем ледяным, аристократическим смехом, которому меня научили приёмы. А просто — от души. Забыв, кто я и что обо мне думают. А потом пришло письмо от матери. Я узнал о связи. О том, что если отца поцелует дементор, если его душу сожрут эти твари — мать не выдержит. Родовые узы, древняя магия, о которой я даже не подозревал. Они связаны кровью и клятвами, и его смерть убьёт её. Я сидел тогда в пустой спальне, сжимая пергамент, и чувствовал, как внутри закипает что-то чёрное, липкое. Нет, это была уже не ненависть к отцу. Это было отчаяние. Он втянул нас в это дерьмо — и даже умирая, продолжал тянуть мать за собой. Я должен был что-то сделать. Должен был спасти её. Даже если для этого придётся стать громоотводом. Даже если придётся впустить в себя эту тьму. Потому что мать — единственное, что у меня осталось. И я не позволю ему забрать её, если он попробует дотянуться до неё из могилы. Я начал искать. Копался в старых книгах, в запретных разделах библиотеки. И нашёл. Sanguis Vinculum Mortis. Ритуал, который позволял частично перетянуть узы на себя. Встать между отцом и матерью. Принять удар вместо неё. Это было безумие. Это было самоубийство. Но выбора не было. Мама должна жить. А я… я разберусь. Пусть даже это убьёт меня. И пусть чёртова Грейнджер не смотрит на меня своими любопытными глазами. Ей не нужно знать, что творится у меня внутри. Никому не нужно.