Живой

В мой воспалённый мозг постепенно возвращается сознание. Тело всё ещё онемевшее, но в нос уже ударяет запах песка и затхлости, а в ушах стоит удивительно звонкая тишина. Глаза я пока открыть не могу, но, по крайней мере, чувствую своё тело. Где я? Что произошло? Последние воспоминания, всплывающие в голове – невесомость, удар, невыносимая боль. М-да, понятнее не стало. Пробую пошевелить хотя бы пальцем, и, слава Архонтам, получается. Не парализован, уже хорошо. Вроде бы. Поднять веки, будто налившиеся свинцом, удаётся только через несколько минут. Перед глазами плывёт, но я довольно быстро узнаю жёлтый песочный потолок. Точно. Я отправился в пустыню, чтобы позарисовывать местную архитектуру, набрёл на какие-то руины... А дальше пустота. Ничего. Вот Бездна. Сбоку раздаётся какое-то шуршание. О. Оказывается, всё это время я ничего не слышал. Кажется, это бумага. Какие-то древние свитки наверное. Погодите. Они же не могут перелистываться сами по себе? Значит, здесь есть кто-то ещё... Бездна, Бездна, Бездна... Ладно, хорошо, просто нужно успокоиться. Пытаюсь сделать глубокий вдох, выходит сипло, но хотя бы так. Уже неплохо. Шуршание бумаги прекращается и сменяется звуками движения человеческого тела. Ого, в этой руинной тишине мой слух ощущается невероятно острым. Картинка перед глазами начинает проясняться, и я вижу склонившегося надо мной человека. Нет. Нет, Архонты, как он здесь оказался!? Пытаюсь выдавить хоть слово, но пересохшее горло словно режет лезвием бритвы. Вот сука. — Лежи тихо, – эта тишина начинает нравится мне всё больше, потому что я слышу, как голос аль-Хайтама дрожит. – Не двигайся. Или тишина здесь не причём... Хмурю брови, насколько это, конечно, возможно. Он хмурится в ответ. Я снова пытаюсь заговорить, но выходят только неясные хрипы. Аль-Хайтам мгновенно понимает намёк и исчезает из поля зрения. Мне приходится повернуть голову, чтобы увидеть, как он берёт флягу со стола. Возвращается ко мне, приподнимает голову и вливает воду прямо мне в глотку. О, Архонты, какое счастье. Сколько времени я пролежал без сознания, что сейчас настолько обезвожен? Моя голова оказывается снова оказывается бережно положена на... а на чём я вообще лежу? Что-то твёрдое, вероятно песчаник. Судя по размерам и гладкой поверхности это какой-то стол. Или кушетка. В Древнем Сумеру были кушетки? Ощущения постепенно возвращаются в тело, и я неожиданно понимаю, что абсолютно обнажён. Аль-Хайтам, бесстыдник, чем ты тут занимался? Ну хоть тканью какой-то прикрыл, и на том спасибо. Ох. Вместе со всеми остальными чувствами возвращается боль. Всё тело ломит, ноги пылают адским пламенем, лёгкие рвёт изнутри, а сердце складывается в гормошку под ноющими рёбрами. Блять, Бездна. Очередная попытка вырвать из глотки хоть глово превращается в сухой кашель. Ну что сказать, прогрессирую. — Б...боль...но... Хвала Архонтам, уже хоть что-то. Аль-Хайтам, всё ещё стоящий надо мной, снова отходит к столу и возвращается уже с другой флягой. Гадость. Таким пойлом меня пичкал Тигнари, когда я умудрился наебнуться в лесу и рассечь ногу, а ему нужно было вытащить из раны щепки и другую грязь, из-за чего процесс грозил проходить под аккомпанемент моих криков и стонов. Он что, реально во врачи подался? Аль-мать-твою-Хайтам, ты откуда обезбол вытащил? Нет, ну не мог же он с ним сюда заявиться... А почему он, собственно, здесь? Прежде, чем я нахожу в себе силы подняться хотя бы на локтях, проходит, как минимум, минут двадцать. Удерживать голову на весу невероятно сложно, но я вроде справляюсь. Аль-Хайтам теперь сидит на стуле рядом. Наконец получается окинуть взглядом комнату – стены из песчаника, пол из песчаника, потолок из песчаника... Типичная комната в древних руинах. Ну, за исключением всё-таки кушетки, стола, на котором сейчас разбросаны бумажки, и нескольких стеллажей со свитками. Аль-Хайтам, ей богу, ты можешь хоть где-нибудь не разбрасывать книги? Или их аналоги... — Какого чёрта..? – собственный голос я, конечно, не узнаю, но сейчас совершенно не до этого. — Поздравляю с восстановлением речевого аппарата, – он отводит взгляд. Аль-Хайтам. Отводит. Взгляд. Глазам своим не верю. Он врёт! Не просто недоговаривает или увиливает, а откровенно врёт! Ну, сейчас пока нет, но явно собирается. Я этот его жест всегда узнаю, ещё со времён Академии выучил. — Аль-Хайтам... потрудись объяснить, что здесь, блять, творится. Минута молчания. В честь меня видимо. — Ты, как всегда, был неосторожен, оступился, пролетел пару этажей и получил некоторые травмы. Я обработал их настолько, насколько позволяют мои знания... — А откуда ты здесь вообще взялся? — Пришёл за тобой, – всё ещё смотрит мимо. Пфф, ага, продолжай врать, твой дрожащий голос – услада для ушей. — Зачем? – самый глупый вопрос, который я только мог за задать... — Ты и сам видишь. Точнее чувствуешь. Ах вот как, беспокоился, что я поранюсь? Точно-точно, припоминаю, мы поссорились... а хер его знает, сколько дней назад, пусть будет накануне – а ты так волновался, что прискакал за мной аж в пустыню. Вот умора! Погодите. Аль-Хайтам за меня беспокоился? Аль-Хайтам. Беспокоился. За меня. Весь запал как рукой снимает. Чтобы у этого куска кирпича хоть какое-то чувство наружу вылезло – и то относительно, он сам-то этого не признал, я сам догадался, потому что хорошо его знаю – даже апокалипсиса мало будет. — Я тебя услышал. А теперь расскажи правду. Аль-Хайтам сверлит взглядом пол. Словно провинившийся щенок. Конкретно в этой ситуации он выглядит нихуя не мило. — Ты не хочешь этого знать. — Прекрати решать за меня. Я хочу. — Ошибаешься. — Ошибаешься здесь только ты, отказываясь отвечать на мой вопрос, при этом прекрасно осознавая, что я... — ...умер. — Что? — Ты умер. Эти два слова, кажется, лишают меня всех органов разом. Тело изнутри окутывает всепоглощающая темнота и леденящий холод. — Нет, погоди, я... — ...действительно упал. Ранения и вправду были несерьёзными, но ты... У тебя... у тебя от страха остановилось сердце, – последняя фраза далась аль-Хайтаму особенно тяжело. Насколько, что он прикрыл лицо ладонью, скрывая подступающие слёзы. Бездна. — Но как... как я... — Я был здесь раньше. И знаю, какие трактаты здесь находятся. Я соображаю увидительно быстро для такой ситуации. — Воскрешение..? — Да. Блять. — Как... – на самом деле, я не очень хотел это знать, как-то само вырвалось... — На самом деле процедура оказалась легче, чем я предполагал. Обработать твои ранения особого труда не составило, я впервые не жалею о том, что посещал те курсы по мед подготовке в Академии. Самым сложным этапом оказался сбор и последующее восстановление души, но ты – обладатель глаза бога, который, как сообщает этот трактат, – аль-Хайтам указал на какой-то свиток, – может сохранить в себе её часть, в чём я и убедился на практике. — ... — Я не буду рассказывать тебе о ритуале возвращения души в тело. Спасибо. Ты был прав, Хайтам – я определённо не хотел слышать ничего из этого. Ну, теперь ведь всё хорошо, так? Ладно, на самом деле ничего не хорошо. — Зачем? – вот тут я перестал узнавать свой голос окончательно. — Что – зачем? — Зачем ты меня... спас? Бездна. Вот придурок, Кавех, что ты, блять, несёшь? Я ведь совершенно об этом не думал! ...Хорошо, думал. Только об этом. Да, признаю, Хайтам, пожалуйста, перестань пытаться взглядом просверлить дыру у меня во лбу. — Эмоциональные потрясения сейчас могут пагубно сказаться на твоём состоянии. — Не уходи от вопроса, я хочу знать ответ, – Кавех, твою мать, закрой рот. Ебаная гордость, которой я не могу поступиться, снова портит мне жизнь. — Мы поговорим об этом, но не здесь. Аль-Хайтам обещает поговорить? Ушам своим не верю. И глазам тоже – у него дрожат руки. Он помог мне одеться. Блять. Аль-Хайтам видел меня голым. Какой позор. Омерзительно. И вовсе не потому, что я против. Как раз наоборот... Кхм, то есть я сейчас в ужаснейшем состоянии, не хотел бы, чтобы он видел меня таким. Хотя, терять уже нечего – он видел мой труп. Из руин меня вынесли на руках – переломы обеих ног это вам не шутки. Хвала Архонтам, что позвоночник не пострадал, а то хирургического образования у аль-Хайтама нет. Вышли мы уже далеко за полночь. Солнце уже готовилось взойти над горизонтом. Красиво. Ночи в пустыне холодные, но очень атмосферные. Когда вернусь домой, обязательно нарисую ночной пейзаж. А ещё у Хайтама, оказывается, тёплые руки. Удивительно. Я думал, что он холоден физически так же, как и морально. Но ошибся. Причём в обоих вариантах.