на дне бокала

Приглушенный янтарный свет старинных фонарей наполнял теплым, манящим светом уютный интерьер небольшого бара, спрятанного в самом сердце Санкт-Петербурга. Воздух был пропитан смешанным ароматом выдержанного виски, табака и едва уловимым запахом снега, который оставался на пальто посетителей при входе. Атмосфера была пронизана меланхоличным чувством товарищества, местом, где потерянные и одинокие могли найти утешение на дне бокала и в далеких отголосках джазовой мелодии, исполняемой группой молодых, но усталых музыкантов в углу. Фёдор, словно вросший в барную стойку, медленно осушал стакан водки «Русский Стандарт», его вечно задумчивые фиалковые глаза были прикованы к прозрачной жидкости, будто там были сокрыты ключи к самым мучительным жизненным загадкам. Молодой мужчина приехал в этот город в поисках новой жизни, надеясь оставить позади призраки прошлого, но тяжесть всего содеянного «до» всё ещё тянулась к нему, как саван. Темноволосый был странником в бескрайней пустыне собственной души, блуждающей в тумане, сотканном его же руками. Поднеся рюмку к губам, Фёдор ощутил, как рядом с ним опустилась тень. Подняв взгляд, Достоевский увидел молодого человека: темно-каштановые волосы, представляющие собой небрежные волнистые пряди, словно крылья окунувшейся в чан с водой птички, смуглая кожа и в карих, почти черных из-за освещения глазах – такая же бездонная усталость. Незнакомец был одет в легкое пальто цвета песка, тёмный жилет и полосатую рубашку; его некрепкая фигура сгорбилась над стойкой. Тот чуть неуверенно протянул забинтованную руку, приветствуя русского едва заметной, загадочной улыбкой. — Я Осаму Дазай, — произнёс иностранец мягким, мелодичным голосом с отголосками японского акцента. Их взгляды пересеклись, и Достоевский почувствовал странную связь, словно нашел того, кто может понять всю глубину его отчаяния. На секунду Фёдор заколебался, но всё же пожал руку Осаму. — Фёдор Достоевский, — ответил он, его чуть охрипший голос звучал грубовато в столь интимной обстановке бара. — Вы не здешний, не так ли? — вопрос звучал больше как утверждение. Глаза русского внимательно изучали фигуру собеседника. Осаму покачал головой, жестом вызвав бармена. — Я из Японии. Я приехал сюда… чтобы начать всё заново. — в тёмных глазах мелькнула искра интереса. — А вы? Что привело такого человека в эту обитель отчаяния? Фёдор сделал большой глоток водки, чувствуя, как она обжигает горло и согревает грудь. Он вновь посмотрел на Осаму, увидев в нём отражение своей собственной измученной души. — Я тоже ищу новое начало, — признался Фёдор тихим, почти заговорщическим голосом. — В прошлом я совершал ужасные поступки. Поступки, которые до сих пор меня преследуют и в настоящем. Осаму слушал его с особым вниманием, кивая, словно он нёс такое же бремя тёмных тайн. — Я понимаю, о чём ты говоришь, — тихо ответил он. — В моей жизни есть вещи, от которых мне никогда не убежать, как бы далёк ни был мой путь. С непрерывным потоком водки Фёдор и Осаму всё больше пьянели, остатки хоть какой-то сдержанности окончательно ослабевали. Приглушённый свет бара словно мерцал и танцевал перед их глазами, звуки разговоров и смеха приобретали отдалённый, сновидческий оттенок. Вдруг, в облаке пьяного бесстрашия и осознания хрупкости бытия, Фёдору пришла шальная мысль. Он подозвал бармена, мужчину средних лет с густыми усами и многозначительной улыбкой, и сделал экстравагантный заказ. — Принесите нам бутылку лучшего вина в заведении, — чуть невнятно пробормотал Достоевский. — Самого лучшего, что вообще можно выпить здесь. Бармен кивнул, скрылся в подсобке и вернулся с бутылкой красного вина «Château Lafite Rothschild», золотая этикетка которой сверкала в тусклом свете. Он откупорил её с тихим хлопком и разлил насыщенно-рубиново-красную жидкость в два хрустальных бокала. Фёдор аккуратно протянул руку и взял перевязанную руку Осаму в свою, переплетая их локти. — За смерть нашего прошлого, — пророкотал Фёдор, его голос казался ещё более усталым и чуть грубоватым из-за алкоголя, разливавшегося по венам. Но на губах его была почти дурацкая улыбка. — И за возрождение наших душ, здесь и сейчас. Осаму встретил взгляд Фёдора, в его тёмных глазах мелькнул безумный блеск. Он поднял свой бокал, позволяя их переплетённым локтям оставаться переплетёнными. — За перерождение, — повторил молодой японец, на его губах играла лёгкая, безумная, восторженная улыбка. Они в унисон выпили первый бокал, насыщенное, бархатистое вино обволакивало их нёбо и обжигало горло. Фёдор снова наполнил бокалы. Бутылка быстро опустела, а ночь почти сменялась очень ранним утром. Потягивая вино, Фёдор и Осаму наклонились друг к другу, их лица оказались всего в нескольких сантиметрах друг от друга, а тепло их дыхания смешивалось. Фёдор, воодушевлённый вином и отчаянием, которое он увидел и в глазах Осаму, наклонился ещё ближе, его губы коснулись уха Осаму, когда он прошептал: — Знаешь, Осаму... мне кажется, я будто знаю тебя целую жизнь. Словно мы две половинки одной сломленной души, которым суждено найти друг друга в этом странном, безжалостном мире. Осаму вздрогнул от слов Фёдора. По спине пробежала дрожь, смешанная с редким для него страхом и волнением. Дазай повернул голову. Его губы оказались на волосок от губ Фёдора. И в порыве пьяной дерзости он сократил расстояние, прижав свои губы к губам Фёдора в обжигающем, отчаянном поцелуе. Фёдор ответил взаимностью. Его руки притянули Осаму ближе. Они прижались друг к другу, растворяясь в жаре, вине и безумной, безрассудной атмосфере момента. Они целовались, словно одержимые, как две души, отчаянно стремящиеся поглотить друг друга и забыть боль прошлого. Бармен откашлялся. На его лице читалось неодобрение, когда он увидел перед собой столь непристойное зрелище между двумя мужчинами. Но Фёдор и Осаму были слишком поглощены, слишком погружены в свой мир вина и отчаяния, чтобы обращать на это внимание.