Мёд для падших ангелов

Утро пришло хмурое, с моросящим дождем, превращавшим пыльные улицы Грани в чёрно-серую акварель. Уилл проснулся от собственного скрежета зубов и резкого звука закипающего чайника. Он лежал на полу в спальнике, добровольно уступив диван Майку. Тело ломило, как после долгой болезни, а на языке стоял тот самый пепельно-медовый привкус, напоминание о ночном полёте. Из гостиной доносилась музыка. Тихая, чуть хрипловатая- старая песня на виниле. Уилл этого не включал. У него не было пластинок. Он выбрался из спальника и заглянул в дверной проём. Майк, уже одетый, сидел на диване, закутавшись в тот самый серый плед. На ногах у него были толстые, уродливые, разноцветные шерстяные носки в синюю и белую полоску, явно не его. Рядом, на полу, крутился проигрыватель, чудом найденный в глубине одного из шкафов Уилла и, видимо, отремонтированный за ночь. Звук был тёплым, живым, совсем не цифровым. Играла какая-то забытая женщина, певшая о холодном утре и тёплой печке. –Где ты это нашёл? —спросил Уилл, голос скрипел от сухости. –В коробке с надписью «Не выбрасывать. Мама» —не отрываясь от созерцания своих носков, ответил Майк. –Там же были и эти. Хочешь пару? Выглядят ужасно, но греют. На полу, в твоей крепости из чистоты, холодно как в склепе. Уилл молча подошёл к коробке, всё ещё стоявшей у стены. Он не открывал её лет десять. На дне, под стопкой старых фотографий в рамках, лежала ещё одна пара носков, зелёных с оранжевыми ромбами. Он натянул их на свои холодные ноги. Шерсть была колючей, грубой, но тепло начало медленно растекаться, уютное и совершенно не стильное. Он почувствовал себя уязвимо, по-домашнему глупо. –Чай? —Майк кивнул на кухню. –Я нашёл какой-то странный травяной. Пахнет старушкой и сеном. Но лучше, чем твой чёрный яд. Уилл кивнул и сел в кресло. Музыка заполняла тишину, не давя, а просто существуя. Это был посторонний фактор, не имеющий отношения к элеваторам, пыльце и гулу. Просто человек, нашедший утешение в старом диске и шерстяных носках. В этой простой человечности было что-то целительное и в то же время невыносимо трогательное. Майк принёс две большие кружки. Пар от чая пах действительно сеном, ромашкой и чем-то древесным. Уилл обхватил кругу ладонями, впитывая тепло. Оно было другим -не изнутри, как от пыльцы, а снаружи, заботливым и простым. –Спасибо —тихо сказал Уилл, не глядя на него. –За носки? —Майк усмехнулся, устроившись на диване и поджав под себя ноги в их полосатых уродцах. –Не за что. Они ужасны. Твоя мама, видимо, вязала в полной темноте. –Не только —признался Уилл. Он сделал глоток. Травяной настой был мягким, обволакивающим. –За музыку. И за… вчера. Что не пошёл к забору. Майк отвёл взгляд, наблюдая, как дождь стекает по оконному стеклу. –Я бы пошёл. Если бы не ты. Если бы не… —он запнулся. –не твоя рука на лбу. Это было… более реально. Они помолчали под блюзовый вокал. Певица выла о потерянной любви, и её голос странным образом резонировал с тишиной в их головах не заполняя её, а просто звуча рядом. –Я тоже кое-что нашёл —сказал Уилл, ставя кругу. Он встал, подошёл к книжной полке и снял с неё маленькую, потрёпанную коробочку. –В другой «маминой» коробке. Он открыл её. Внутри, на вате, лежали две медали «За успехи в учёбе» и странный предмет: небольшой кусок янтаря, в котором навеки застыла крошечная пчела. Он был тёплым на ощупь, как будто вобрал в себя солнце давно ушедшего лета. Майк протянул руку. Уилл положил янтарь ему на ладонь. Майк сжал его в кулаке, закрыл глаза. –Тёплый —прошептал он. –Как живой. Это…ловушка, которая случилась однажды и больше не повторится. Красиво. –Мой отец привёз его из командировки —сказал Уилл, и его голос звучал непривычно мягко. –Говорил, это к удаче. Потом он ушёл. Мама говорила, удача кончилась. –А ты веришь? —спросил Майк, открыв глаза и разжав кулак. Пчела в золотой смоле сверкала, как крошечное сокровище. –Я верю в закономерности. Но иногда… иногда хочется верить в случайное везение. Как эта пчела. Она просто летела за нектаром. И навсегда осталась совершенной. Он взял янтарь обратно, и их пальцы ненадолго соприкоснулись. Тактильное ощущение было острым: шершавая поверхность смолы, тепло Майковой ладони, холод собственных пальцев Уилла. Ничего психоделического. Просто прикосновение. –Сегодня нам нужно выйти —сказал Майк, разрывая момент. –Не к элеватору. Пока нет. В город. Просто… быть среди людей. Которые не знают о пыльце и ульях. Которые просто живут. Мне нужно… напомнить себе. Уилл кивнул. Это было разумно. Собрать данные о нормальности, пока она ещё доступна для восприятия. Они оделись. Уилл, к своему удивлению, не снял уродливые носки. Майк заметил это уголком глаза и улыбнулся, но ничего не сказал. Они вышли под моросящий дождь. Центр Грани в субботу был оживлённым и абсолютно обыденным. Пахло жареными каштанами, мокрым асфальтом и кофе из уличных ларьков. Люди спешили по своим делам, смеялись, спорили. Уилл ловил себя на том, что впитывает эти звуки, эти запахи, как противоядие. Он смотрел на отражения в лужах, на яркие зонтики, на собаку, упрямо тащившую хозяйку к фонарному столбу. Мир был шумным, несовершенным, живым. Они зашли в маленькое кафе с запотевшими стёклами. Внутри пахло корицей, молоком и мокрой шерстью. За столиком в углу сидела пожилая пара и молча, в полном согласии, делила кусок яблочного пирога. Этот простой жест протянуть тарелку, отломить кусочек вызвал в Уилле необъяснимую боль. Ноющую и чистую. Они заказали тот же пирог и два капучино. Когда официант принёс заказ, Уилл заметил, как руки Майка, обхватывающие кружку, слегка дрожат. Не от ломки. От простого волнения. От попытки быть нормальным. – Вкусно —сказал Майк после первого куска. И улыбнулся настоящей, непритворной улыбкой, от которой у Уилла перехватило дыхание. Это была улыбка того Майка, которого он знал до всего этого- озорного, живого, способного находить радость в мелочах. –Настоящие яблоки. Кислые. Как в детстве. Они ели молча, слушая, как за окном проезжает трамвай, звеня колесами по рельсам. Звук был таким громким и реальным. Уилл закрыл глаза, концентрируясь на нём. На хрусте песчинок сахара на зубах. На мягкой, ворсистой текстуре сиденья под ним. На запахе мокрой куртки Майка, висящей на спинке стула рядом дешёвый водоотталкивающий состав, табак и что-то ещё, просто его. –Знаешь, о чём я думал? —тихо спросил Майк, разминая в пальцах крошки. –О том технике. Из элеватора. У него, наверное, тоже была пара уродливых носков где-то в шкафу. И любимая пластинка. И, может, он любил яблочный пирог. А потом пришла пыльца. И всё это стало… неважным. Просто фоном. –Мы не станем как он —твёрдо сказал Уилл, но это прозвучало как заклинание. –Часть меня уже стала —признался Майк. Он посмотрел на Уилла. Его глаза были печальными и ясными. –Та часть, что готова променять все пироги и все пластинки в мире на ту тишину. Но другая часть… другая часть сидит здесь, с тобой, и радуется, что пирог кислый, а носки колючие. И не знает, какая часть сильнее. Он потянулся через стол и своим указательным пальцем, липким от варенья, стёр крошку с уголка рта Уилла. Жест был настолько интимным, неожиданным и естественным, что Уилл даже не дрогнул. Он просто замер, чувствуя прикосновение, тёплое и липкое, и смотря в глаза Майка, которые были так близко. –Вот за эту часть –прошептал Майк, не убирая палец –за эту колючую, реальную, несовершенную часть… за неё стоит бороться. Да? Уилл кивнул. Он не мог говорить. Ком стоял в горле. Он накрыл своей ладонью руку Майка, всё ещё лежавшую у его лица, и прижал её к своей щеке. Крошки впились в кожу. Запах яблок и Майка заполнил всё. В этот момент их телефоны завибрировали одновременно. Синхронно, как удар сердца. Служебное оповещение. Автоматически, не отпуская руки Майка, Уилл взглянул на экран. «Всем группам в районе старого элеватора. Зафиксирована новая активность. Несанкционированное скопление граждан. Подготовка к выдвижению. Координаты прилагаются.» Реальность, тёплая и липкая от варенья, треснула. Майк выдернул руку, его лицо стало маской. Не страха. Предвкушения. Или голода. –Они снова там —сказал он, и в его голосе была та самая вибрация, которую Уилл слышал в улье. –Зовут. Уилл посмотрел на свою кружку, на недоеденный пирог, на шерстяные носки, торчащие из-под брюк. Этот мирок, этот хрупкий островок нормальности, просуществовал меньше часа. Но он был. И он оставил след липкую сладость на губах, тепло в ногах и странную, щемящую нежность в груди, которая теперь оборачивалась болью. –Мы не поедем с группой —сказал Уилл, его голос снова стал голосом агента, но в нём была новая нота -решимость, выкованная из утреннего чая и прикосновения. –Мы поедем сами. Раньше них. Мы должны понять, что происходит, прежде чем они всё заградят и классифицируют. Майк кивнул. Его глаза всё ещё горели, но теперь в них была и благодарность. Они оба знали, что это не просто служебный долг. Это было продолжение их личной войны. Но теперь у них было, за что сражаться. Не только за тишину. За право вернуться в кафе с запотевшими стёклами. За право вытирать крошки с лица друг друга. За эти уродливые, колючие, греющие носки. Они заплатили и вышли под дождь, который теперь казался не очищающим, а предгрозовым. Уилл на ходу натянул капюшон, но прежде чем сесть в машину, он задержался. Достал из кармана тот самый кусочек янтаря с пчелой и крепко сжал его в ладони. Твёрдый, тёплый, законченный. Совершенная ловушка. Он посмотрел на Майка, который уже садился на пассажирское место. И прошептал про себя, обещание и мольбу в одном: «Мы не останемся в смоле. Мы выберемся. Оба». Они выехали из центра, и с каждым кварталом обыденность отступала, словно её смывало усиливающимся дождём. Яркие витрины, запах каштанов, смех- всё это осталось позади, сменившись промзонами, глухими заборами и тяжёлым, влажным воздухом, пахнущим металлом и сырой землёй. Уилл вёл машину, его пальцы судорожно сжимали руль. Тактильное воспоминание -прикосновение Майка, шершавая шерсть носков, тёплая гладкость янтаря -боролось с леденящим предчувствием. Он украдкой взглянул на напарника. Майк сидел, прижавшись лбом к холодному стеклу пассажирского окна. Его дыхание запотевало на стекле, и он неосознанно выводил в конденсате какие-то завитки. Не слова. Просто абстрактные линии, которые тут же стекали вниз, как слёзы. Он был тих, но напряжение исходило от него почти осязаемыми волнами не та нервная дрожь, что была раньше, а глубокая, сосредоточенная вибрация, будто он настраивался на какую-то частоту. –Ты чувствуешь это сильнее сейчас, да? —тихо спросил Уилл, сворачивая на ту самую грунтовую дорогу, что вела к элеватору. Майк кивнул, не отрываясь от окна. –Не как зов. Как… пульсацию. Будто огромное сердце бьётся под землёй. И эти люди… они как кровяные тельца. Собираются вокруг него. Он говорил метафорами, как и вчера, но теперь в них не было поэзии, только холодная констатация факта, которую Уилл, к своему ужасу, начинал понимать на каком-то животном уровне. Они оставили машину в полукилометре, за холмом, стараясь не привлекать внимания. Дождь превратился в морось, затягивающую всё серой пеленой. Под ногами хлюпала грязь, прилипая к подошвам, и Уилл снова почувствовал колючесть тех дурацких носков теперь они промокли и стали тяжёлыми, ещё более реальными. Они подошли к краю того же заброшенного зерносклада. То, что они увидели, заставило Уилла забыть о дыхании. Людей у забора было не пятеро и не десять. Их было несколько десятков. Мужчины, женщины, даже пара подростков. Они стояли молча, с тем же сосредоточенным, отсутствующим выражением лиц. Но теперь они не просто ставили банки. Они образовывали живое кольцо вокруг всей территории элеватора. В их руках были не только стеклянные банки, но и глиняные горшки, жестяные коробки, даже пластиковые бутылки, любые ёмкости, которые можно было считать сосудом. А на земле, внутри ограждения, там, где несколько дней назад была лишь сухая трава, теперь лежало… покрывало. Нет, не покрывало. Это были соты. Огромные, неправильной формы, словно выросшие из самой земли, восковые ячейки бледно-золотистого цвета. Они тянулись от самого основания элеватора к забору, занимая уже метров пять. И в некоторых из этих ячеек что-то поблёскивало. Мёд. Настоящий, густой, тёмно-янтарный. –Оно растёт —прошептал Уилл, и его голос сорвался. Это была уже не проекция, не психоз. Это была физическая материализация. Аномалия выходила за рамки восприятия, меняя саму реальность. –Оно не растёт —поправил Майк. Его глаза были прикованы к сотам. В них не было ужаса, лишь глубокая, гипнотическая признательность. –Оно строит. Из того, что мы ему приносим. Из пустоты. Из тишины. Из нашего внимания. В этот момент один из мужчин у забора, высокий, в засаленной рабочей куртке, сделал шаг вперёд. Он не пытался перелезть. Он просто наклонился, просунул руку сквозь дыру в сетке рабице и аккуратно, почти с благоговением, отломил кусок соты с мёдом. Воск хрустнул с тихим, влажным звуком. Он отступил, держа этот кусок в руках, как святыню. И затем, медленно, поднял его ко рту и откусил. Его лицо озарилось выражением такого безмерного, чистого блаженства, что у Уилла по спине пробежали мурашки. Это был не кайф наркомана. Это было лицо человека, нашедшего после долгих скитаний дом. Источник всего. –не надо —резко схватил Уилл Майка за плечо, почувствовав, как всё его тело напряглось, готовое ринуться вперёд. –Майк, смотри на меня. Не на него. Майк обернулся. Его глаза были стеклянными, зрачки расширенными даже в этом тусклом свете. В них боролись две силы: та, что тянула его к сотам, к этому обещанию совершенного покоя, и та, что цеплялась за Уилла, за память о шерстяных носках и яблочном пироге. –Он ест это, Уилл —прошептал Майк, и в его голосе звучал голод, настоящий, физический. –Он ест, и он дома. И у него больше нет вопросов. –И нет выбора —жёстко парировал Уилл. Он не отпускал его плечо, впиваясь пальцами в ткань куртки. Он вспомнил своё ночное видение , Улей, совершенный и бездушный. –Он стал частью улья. Ты хочешь перестать быть собой? Внезапно со стороны подъездной дороги донёсся рокот моторов и резкий звук сирен. Служебные машины с мигалками, но без звука, неслись к элеватору. Группа реагирования. Их час отсрочки истёк. Звук сирен, такой резкий и техногенный, словно разорвал заклинание. Люди у забора зашевелились, заволновались. Но не так, как обычная толпа при виде власти. Они отступили от забора на несколько шагов, как единый организм, защищающий своё сердце. Их лица стали не испуганными, а… обороняющимися. Пустые банки в их руках вдруг показались Уиллу не дарами, а щитами. Примитивным, но оружием. –Нам нужно уходить —сказал Уилл, таща Майка за собой. –Нас не должны видеть здесь. Майк позволил увести себя, но его взгляд до последнего был прикован к тому месту, где рабочий съел мёд. Когда они уже бежали обратно к машине, спотыкаясь о кочки, Майк выдохнул: –Я попробовал его… на вкус. Во сне. После той крошки, что ты дал. Он… он на вкус как конец одиночества. Уилл молча втолкнул его в машину, сел за руль и резко тронулся, стараясь уехать до того, как их перекроют. Его сердце бешено колотилось. Он видел в зеркале заднего вида, как агенты в защитных костюмах выстраивают периметр, как люди-«пчёлы» медленно, но неуклонно смыкают кольцо, не проявляя агрессии, просто… занимая пространство. Это была не атака. Это было противостояние двух реальностей. Они ехали молча. В салоне пахло мокрой одеждой, грязью и чем-то ещё сладковатым, едва уловимым ароматом, который, как теперь понимал Уилл, исходил не откуда-то извне, а от Майка. От его пор, от его дыхания. Вернувшись в квартиру, Уилл первым делом запер дверь на все замки. Он чувствовал себя так, будто они принесли заразу с собой. Майк скинул мокрую куртку и стоял посреди гостиной, дрожа мелкой дрожью, не от холода. Он смотрел на свои руки. –У меня… на пальцах —прошептал он. –Когда ты меня тащил. Я задел за забор. Там была… пыльца. Свежая. Влажная от дождя. Уилл подошёл и схватил его за запястье. На подушечках указательного и среднего пальцев Майка действительно был жёлтый, липкий налёт, смешавшийся с грязью. Инстинкт приказал немедленно вымыть, продезинфицировать. Но что-то другое, тёмное, любопытствующее, заставило Уилла замереть. Он видел, как Майк смотрит на эти пальцы с таким голодом, с такой жаждой, что это было страшнее любой истерики. –Уилл… —голос Майка был хриплым от напряжения. –Я не выдержу. Я знаю, что нельзя. Но я… я должен это слизать. Просто попробовать. Чтобы понять. Чтобы… чтобы сделать выбор. Осознанно. Иначе он всегда будет манить. Призраком. Это был шантаж. Но шантаж отчаянной искренностью. Майк предлагал себя в качестве последнего, решающего эксперимента. Рискуя не свалиться в пропасть, а шагнуть в неё с открытыми глазами. Уилл отпустил его запястье. Его собственный рот вдруг наполнился слюной. Не от отвращения. От того же проклятого любопытства. От желания знать, даже ценой падения. От желания разделить с Майком и это- последнюю черту. –Хорошо —сказал Уилл, и его собственный голос прозвучал чужим. –Но не один. Он взял Майка за руку и поднёс его испачканные пальцы не к его губам, а к своим. Он смотрел в глаза Майка, широко открытые, полные ужаса и благодарности, и медленно, не отрывая взгляда, облизал липкий, сладковато-земляной налёт с его пальцев. Вкус ударил в мозг, как молот. Не через нос, а напрямую, через язык. Это был не просто мёд. Это была сама суть поля в разгар лета, тяжёлый гул опыления, тихий шёпот растущих стеблей, тёплое обещание земли. И за этим обещание Улья. Принадлежности. Конец всех поисков. Уилл закашлялся, отстранился, но вкус уже был внутри, распространяясь по телу вместе с волной огненного тепла. Он видел, как Майк, не в силах больше сопротивляться, облизывает свои собственные пальцы, и его глаза закатываются от первозданного, животного наслаждения. Зазвонил телефон. Уилл, шатаясь, поднял трубку. Голос начальника, металлический и безэмоциональный: «Байерс. Вы с Уиллером в городе? На месте элеватора чрезвычайная ситуация. Аномалия вышла на новый уровень. Немедленно явка в штаб для брифинга и получения нового снаряжения. Возможно, потребуется „жёсткое подавление“ объекта.» Уилл смотрел на Майка, который, облизывая губы, смотрел на него в ответ, и в его глазах уже плескалось то золотое, улейное сияние. Соты росли у забора. Агенты готовились к штурму. А они стояли здесь, в центре своей квартиры, с ядом на губах и с безумным выбором в сердце. «Жёсткое подавление». Уничтожение источника. И их единственного шанса на… на что? На спасение? Или на капитуляцию? –Понял —хрипло сказал Уилл в трубку. –Выдвигаемся. Он бросил телефон на диван. Дождь стучал в окно. Между ними висела тишина, но теперь она была другой густой, сладкой, живой. Они перешли Рубикон. Вместе. –Что будем делать? —прошептал Майк, и в его голосе уже не было сомнений. Было знание. Уилл подошёл к нему вплотную. Он почувствовал исходящее от Майка тепло, тот самый мёдный запах. Он положил ладонь ему на грудь, чувствуя бешеный стук сердца под мокрой футболкой. –Мы идём на брифинг —сказал Уилл, и в его глазах горел холодный, серебристый огонь, тот самый, что он видел в своих видениях. –Но мы решаем, за кого мы воюем. За Улей… или за себя. И если за себя… то нам нужно оружие сильнее их резаков и огнемётов. Он посмотрел на сейф, где лежали фильтры с пыльцой. Потом на Майка. –Мы идём в самое пекло. И мы возьмём оттуда не образцы. Мы возьмём силу. До того, как они всё сожгут. Понял? Майк медленно кивнул. Голод в его глазах сменился решимостью. И чем-то ещё. Доверием. Безумным, слепым доверием к человеку, который только что разделил с ним яд. –Понял —сказал Майк. И впервые за несколько дней улыбнулся не той улыбкой жертвы или адепта, а старой, хищной, знакомой улыбкой напарника, идущего на безумную авантюру. –Вместе.