Шерше ля фам

      — Шерше ля фам, — донеслось до ушей Цзян Си со стороны двух учениц Гуюэ. Это была сущая безделица, слухи, если он правильно понимал их смех и вкрадчивый шёпот. До него не должны были донестись эти слова, очевидно, это не ему было сказано. Тем более, ученики Гуюэ прекрасно знают, что глава не принимает сплетни. Особенно, со странным подтекстом, который, по мнению Цзян Си, был совершенно свойственен данному выражению.       Естественно, он должен был повернуться к молодым заклинательницам, которых иностранные идиомы интересовали намного больше, чем почтение к главе их школы. Но он этого не сделал. Но Ечень ускорился, спеша уйти от жгучего выражения, которое по какой-то причине глубоко его встревожило. Как будто оно могло бы иметь к нему какое-то отношение. Глупость сущая — стали бы юные особы сплетничать о нём в его присутствии? Не могли же они предположить, что Цзян Си никогда не слышал французского? Язык любви был ему знаком.       На самом деле, Цзян Си прекрасно знал, в чём его проблема. Человек, нечистый на душу, во всём искал доказательства своей ошибки. Так и он во всём своём окружении искал доказательства своей беспросветной погибели. И пусть, если жалкое выражение имело отношение к нему. Оно даже снижало степень его вины. В первую очередь перед собственными убеждениями. Только насколько далеко нужно уйти в себя, чтобы найти корень проблемы — шерше ля фам, словно намекающего на его совершенную погибель.       Цзян Си вышел в сад и приказал заклинателям, охраняющим вход, никого не выпускать. Ему нужно остаться в одиночестве, чтобы избавиться от намёков на катастрофу, захватывающую его жизнь. Он остановился, надеясь, что всё сознание захватит глухая тишина. Но какая-то судорожность пробралась в его сад. Шум далёких волн, крик чаек, шорохи и даже отдалённые голоса людей почему-то доносились до Цзян Си. Он вздохнул влажный воздух, пытаясь погрузить себя в умиротворение и отстранённое спокойствие, в котором привык существовать. Не сработало. Тогда Ечень закрыл глаза, надеясь, что отсутствие наблюдение притупит его чувствительность, неизвестно откуда взявшуюся. Стало только хуже.       В конце концов, разочарованный сам в себе, Цзян См сел на низкую лавочку. Совершенно неэлегантно, как растерянный и смущённый человек. Со стороны, наверное, он выглядел как безумный. Заметили ли это другие? Бросается ли в глаза его болезнь?       От Ван Чуцин ли это началось? Нет, раньше, конечно раньше. Он, молодой, привлекал намного больше внимания, чем сейчас. Женщины, мужчины, старше, младше, ровесники… Цзян Си тушил огонь чужой пылкости. У него было своё отношение к подобному. Люди, которым очень интересны другие люди… нет, конечно нет. Как минимум, потому, что самому Еченю не интересны ни другие люди, ни люди, пытающиеся пробраться в его душу. Он умирал от скуки, когда его кто-то испытывал, познавал… к чему оно?       Пожалуй, тогда появилась эта концепция. Философия, которой он руководствовался. Была ли это мизантропия в чистом виде? Любовь — болезнь, существующая где-то на кромке понятия “смерть”. Искажая саму сущность человека, заставляя его испытывать мучения физические и духовные и совершать безумные поступки, любовь обладала всеми симптомами тревожащей болезни. Совершенно хроническая, она не имела метода лечения. И Цзян Си был уверен, что дело вовсе не в том, что люди не пытались её лечить. Нарушающая саму логику человеческого существования, любовь подходила разве что мертвецам. Ечень вспоминал сюжеты книг и журналов о любви: отравить неверную возлюбленную, совершить самоубийство из-за трагической любви, уничтожить себя и мир, пытаясь заслужить любовь единственного человека — вот методы любви. Это же безумие! Жаль не были готовы люди признать свою безнадежную болезнь.       Цзян Си прожил достаточно лет, не заразившись. И хоть его смутили чужие чувства. Всего один раз за жизнь, когда про него можно было по-настоящему сказать — шерше ля фам. Виновата была женщина, но она не дотянулась до Еченя. Он будто избежал воспаления лёгких, отделавшись лёгким кашлем. Его встревожила чужая любовь — не больше. Цзян Си был уверен, что таким болеют лишь один раз, и лёгкая форма гарантировала ему неприкосновенность. Иммунитет. Он вырабатывал его всю жизнь.       — Глава Цзян, не жарковато для прогулки по саду? — сладкий, словно мёд, голос, слишком резко вырывает Цзян Си из его мыслей. Он не успевает даже принять приличное положение. На самом деле, он не находит в себе никакой способности на самоконтроль, хотя во всем мире нет более проблемной фигуры, чем обладатель медового голоса. С этим человеком ему требуется намного больше самоконтроля, чем у него вообще есть. Ечень привык контролировать гнев, раздражение и злость. Он не привык контролировать симптомы пакостной болезни.       Перед ним возникает Мэй Ханьсюэ во всей своей сияющей красоте. Это несправедливо. Он сказал никого не пускать. Его приказы должны выполняться тюна территории этого глупого острова — но Мэй Ханьсюэ преодолел очередную преграду, как будто ничто на всем белом свете не могло остановить его. Возможно ли такое, что против человека не существовало никакой защиты? Интересно, если бы Цзян Си ввел запрет на принятие в Гуюэ учеников Куньлунь, пробрался бы Мэй Ханьсюэ в его сад? Что-то подсказывало — да. Наверное, врождённый дар убеждения помогал Мэй Ханьсюэ ничуть не меньше, чем его нежная красота.       — Старший ученик Мэй, — Цзян Си зачем-то приходится сделать паузу, прежде, чем он продолжает. Не хватает ни дыхания, ни силы пропустить вдох, — Сад закрыт для посетителей, — Еченю кажется, что несмотря на своё совершенно разбитое состояние, он отвечает достойно. Он не мог надеяться, что выглядит достаточно сурово, чтобы его слова дошли до чужака ясно. Но, возможно, он заслужил снисходительности Мэй Ханьсюэ, насколько бы не была абсурдна такая мысль.       Рядом с Мэй Ханьсюэ хорошо ощущалась конечность. Что-то во всем состоянии Цзян Си свидетельствовало об обострении. Ему стоило задуматься, не аллергия ли это. Но от аллергена хочется держаться подальше, а Цзян Си желает только одного… мысль проваливается в глубь сознания, не выраженная. Как будто, если не думать, правда не будет существовать. Наверное, Мэй Ханьсюэ действительно был серьезной проблемой, но стоило ли сплетницам знать о том, что нужно искать? Может ли у красавца из дворца Куньлунь быть что-то общее с игривым выражением — шерше ля фам?       Цзян Си не тяжело винить его в своей болезни.       — Я не знал, — Мэй Ханьсюэ улыбается, и по этой улыбке Цзян Си понимает, что юноша всё знал. Почему он постоянно улыбается? На что рассчитывает? Неужели Ханьсюэ думает, будто его улыбка и сияющее нежностью красивое лицо откроют перед ним все двери? Все красавцы так считают? — Но… раз уж я всё равно здесь, могу ли я навязываться компанией для главы Цзян? — он садится рядом, не дожидаясь разрешения. Очевидно, Мэй Ханьсюэ понимает, что позволения не будет. Конечно, он в своем уме. Просто этого наглеца, на самом деле, не очень-то беспокоит чужое согласие. Видимо, по мнению Мэй Ханьсюэ ему не могут отказать.       Цзян Си раздражается очень быстро. Не удивительно — он в последнее время вообще ведёт себя странно. Всё чаще начинает злиться на учеников, которые проявляют что-то похожее на любовь. Недавно и вовсе назначил наказание старейшине, который вздумал начать старую историю о том, что Цзян Си нужно жениться и его ученик, мальчишка-сирота — это плохой наследник. И на приёмного сына Ечень разозлился слишком сильно, когда тот вдруг снова задумал слишком навязчиво заботиться о Цзян Си. Симптомы становились всё более очевидными: нервозность, смятение… там и появилось неприятное ощущение, которое было принято называть ревностью. Ечень уже был готов молиться о том, чтобы ученики Мэй из Куньлунь поскорее бы покинули Гуюэ. Он даже подозревал, что в конце концов, сам прогонит их. Лишь бы не видеть, как Мэй Ханьсюэ флиртует с его ученицами, которые, несмотря на всю строгость правил Гуюэ, были дурами. Первое время, конечно, Цзян Си убежал себя, что дело в том, что он ненавидит легкомысленность и влюбленность. Но ему пришлось смириться с собственной болезнью. Ревность. Ничего иного.       — Нет, — Цзян Си отодвинулся. Он не мог сидеть на таком близком расстоянии. Так он ощущал морозный запах тела Мэй Ханьсюэ, который почему-то был удушающе приятным в такую жаркую погоду. Что холодная вода: хотелось прижаться поближе, скидывая тяжёлые ткани одежды, потому как жарко было… но, к счастью Цзян Си, вряд ли Мэй Ханьсюэ был холодным. Скорее уж, таким же горячим, как это трижды проклятое самим Еченем солнце.       — Я настаиваю. Неужели главе Цзян не одиноко здесь? К чему сидеть так, если есть хорошая компания, — доводы у Мэй Ханьсюэ были плохими. Но они работали, потому что подкармливали болезнь Цзян Си. Любовь была будто сыпь, которую хотелось расчесать. Это было попыткой ослабить дискомфорт, но в конце концов, только ухудшало состояние больного. Вот и Мэй Ханьсюэ со своей лаской. Дразнил. Чувствовал ли, что получается? Наверное, у этого человека было настоящее чутьё, на горящее чувство.       — Старший ученик Мэй, — Цзян Си попытался выплюнуть это обращение, словно сама необходимость произносить его доставляла ему дискомфорт, но получилось совсем не так: фамилия вышла слишком протяжной. Безумие! Ечень звучал так, словно он флиртовал. Словно он самолично подталкивал Мэй Ханьсюэ на его подлости. Будто он молодая кокетка, а не уважаемый глава ордена, — Найдите другой объект своих игр, — язык не повернулся назвать всю эту ситуацию своим именем, отчего Цзян Си, наверное, выглядел совсем глупо. Ему вообще постоянно казалось, что он выглядит глупо рядом с Мэй Ханьсюэ, несмотря на все старания держать себя в руках.       Может это просто заразно? Может быть, Мэй Ханьсюэ являлся переносчиком заразы? Как крыса: сам не болеет, но заражает, к кому не полезет. А сам и рад. Будет потом последствия поедать. Крысы вот трупы едят, а этот, значит… Цзян Си поморщился от аналогии.       — У меня нет времени на Вас, — и, самое худшее, из-за Мэй Ханьсюэ у него теперь ни на что нет времени. Цзян Си, словно безумный постоянно отвлекается: он не может заполнить ни одного отчёта или серьезного документа, не отвлекаясь на странные мысли о Мэй Ханьсюэ. Или не о Мэй Ханьсюэ, но о всякой ерунде: о птичках, о стихах… Цзян Си снова начал тратить время на чтение посредственных романов, как это уже было раньше. Конечно, иногда он вспоминал о книжках, но сейчас времени не хватило на сомнительное чтение. Но почему-то сейчас чтение вдруг стало приоритетом. По сравнению с исследованиями и отчётами.       — Ах, глава Цзян так жесток, — Мэй Ханьсюэ драматично вздохнул, и Цзян Си повернулся к нему. Зря. По блеску в глазах юноши, по его хитрой улыбке и льсьему прищуру, Ечень вдруг понял, что зря начал отповедь. Стало ясно, что она не только не сработала так, как он того ожидал, но и развязала Мэй Ханьсюэ руки. Ведь Цзян Си первый начал этот разговор. Ужас нашёл каким-то неясным оцепенением. Ему бы встать и покинуть сад. Сбежать от чужой радости, спрятаться. Но Мэй Ханьсюэ не собирался подчиняться его идея, — Вы запрещаете мне ухаживать за самым красивым цветком в саду Гуюэ?       Дьявольщина.       Цзян Си смог только вскинуть брови, когда его маска дала трещину. А Мэй Ханьсюэ, значит, ухватил его за запястье, указывая, о каком цветке идёт речь.       Спасибо, что не о птичке.       — Мэй Ханьсюэ, — в этот раз шипение получилось более искренним. Только было уже попыткой скрыть все эмоции, которые пытались пробиться через ледяную броню Цзян Си. Он вырвал свою руку и поднялся, словно его это возмутило. Одна только возможность отдышаться — отойти от навязчивого Мэй Ханьсюэ. Ечень стремится собрать себя по кусочкам, не понимая, почему осколки собственной гордости вдруг перестали сходиться в единое целое.       — Ночная поллия предпочитает, чтобы ухажеры бегали за ней, — Мэй Ханьсюэ вдруг оказывается совсем рядом, словно он не способен понять совершенно очевидный отказ. У этого человека нет никакой совести! Его руки ложатся на талию Еченя, а наглое лицо наклоняется к его уху, — Мне нравится добиваться холодной красавицы Цзян, — этот юнец выбирает слова, которые никто и никогда бы не посмел произнести в лицо Цзян Си. Это было просто невозможно. Он бы убил этого человека на месте. Но сейчас лишь резко разворачивается, прежде чем…       Стать жертвой собственных решений.       Мэй Ханьсюэ завлекает его в ловушку, которая обрушивается на болезнь Цзян Си опиумом и морфлингом. Самым лучшим средством от любой боли, от мельчайшего раздражения. Чужие горячие губы раскрываются навстречу как лепестки цветов, Цзян Си, вымученный своей болезнью, стонет в поцелуй и обмякает в чужих руках.       Уж правду говорят: какой шерше, такой ля фам.