Глава 2. Critical Miss.
13 января 2026 г., 17:36
«Мы носим маски, чтобы не видеть себя, и другие носят их, чтобы мы не видели их».
«Жизнь летит довольно быстро. Если не остановишься и не осмотришься, можешь её пропустить»
— Феррис Бьюллер
У Майка Уилера был план. Или, по крайней мере, то, что он отчаянно пытался выдать за план — судорожная попытка доказать самому себе, что его реальность не рассыпается в прах. «Пауза». Это слово последние три дня висело над ним тяжелой грозовой тучей, от которой воздух в Хоукинсе казался наэлектризованным и душным. Оди произнесла это тихо, но с пугающей, взрослой решимостью: «Мне нужно понять, кто я без тебя, Майк. А тебе — кто ты без меня». И вот теперь, сидя в полумраке подвала, Майк, кажется, нащупал ответ. Без неё он был просто Майком Уилером — угловатым, бледным подростком, который чувствовал, как стены собственной комнаты начинают медленно сдвигаться, лишая его кислорода. Партия раскололась. Лукас пропадал на тренировках, став частью баскетбольной элиты; Дастин по уши увяз в проводах радиоклуба. Оставался Уилл. Уилл всегда был его константой, незыблемой аксиомой, которая не требовала доказательств. До этого самого момента, когда Майк с ужасом начал осознавать: даже эта аксиома дает трещины, сквозь которые сочится холод. — «Феррис Бьюллер»! — объявил Майк, врываясь в комнату Уилла без стука, словно это могло вернуть им прежнюю легкость. Он размахивал газетой с расписанием сеансов, как белым флагом или мирным договором. — Сеанс в семь вечера. Мы идем. Без обсуждений. Уилл сидел на полу, окруженный россыпью набросков. От резкого голоса он вздрогнул, и Майк заметил, как рука друга инстинктивно накрыла рисунок — защитный, почти автоматический жест. Удар по эго Майка был тихим, но болезненным. Это было очередное напоминание: у Уилла появилась внутренняя территория, на которую Майку вход был заказан. — Майк? — Уилл поднял голову, щурясь от света. — Ты чего так кричишь? — Мы идем в кино. Все будут. Даже Оди согласилась... как друг. Майк споткнулся на последнем слове. Оно горчило на языке, отдавая привкусом ржавчины и старой лжи. — Нам нужно собрать Партию. Восстановить мораль. Ты же знаешь правила: если отряд падает духом, это верная смерть в следующем энкаунтере. Уилл посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. От такого взгляда у Майка всегда холодело в животе — слишком честный, слишком проницательный, он будто просвечивал Майка рентгеном. Уилл видел всё: панику, замаскированную напускным энтузиазмом, и тот самый липкий страх быть брошенным, который Майк не признавал даже в собственных мыслях. — Майк, это не обязательно, — тихо произнес Уилл. — Если тебе плохо из-за... ну, из-за разговора с ней, мы можем остаться. Поиграть в приставку? Просто посидеть здесь? — Мне не плохо! — Майк фыркнул, и этот звук вышел чересчур резким, словно удар кулаком по столу. Фальшь в его голосе была почти осязаемой, но он уже не мог остановиться. — Мне отлично. Я свободен. Лето в разгаре. И я просто хочу пойти в кино со своими лучшими друзьями. Ты идешь или нет? Уилл вздохнул — тяжело и как-то обреченно. Он начал медленно убирать рисунки в папку. Каждое его движение казалось Майку актом сокрытия чего-то жизненно важного, чего-то, что раньше принадлежало им обоим, а теперь стало секретом. — Ладно. Идем. Майк почувствовал, как тугая пружина в груди наконец разжалась. Победа. Первый бросок кубика в этой новой, непонятной игре оказался удачным. Но на периферии сознания всё равно скреблось странное, неуютное чувство — будто он победил не в битве за дружбу, а в бессмысленном споре, который сам же и спровоцировал. Он еще не знал, что впереди его ждет целая серия критических промахов, и один из них станет роковым.***
Кинотеатр «Хоук» гудел, как встревоженный улей. Казалось, весь город, измотанный слухами о «землетрясениях» и душным маревом Индианы, решил разом нырнуть в спасительную прохладу кинозала. Воздух был тяжелым: приторный запах карамельного попкорна вступал в конфликт с ароматами дешевых дезодорантов, лака для волос и пыльной обивки кресел. Майк двигался в режиме гиперактивности — нервный, дерганый, похожий на оголенный провод под напряжением. Ему жизненно необходимо было контролировать хоть что-то, раз уж его собственная жизнь превратилась в неуправляемый занос. — Лукас, Макс, вы на напитках. Дастин, на тебе всё сладкое. Оди… — он осекся, наткнувшись на неё взглядом. Оди стояла рядом с Макс, и в её образе не осталось ничего от той растерянной девочки, которую Майк привык опекать. Яркая рубашка, выбранная без его участия, уверенная осанка... Она выглядела пугающе цельной. Спокойной. Словно она уже перешагнула через ту пропасть, над которой Майк только-только завис. Она улыбнулась ему — вежливо, тепло, но в этой улыбке не было былой искры, только тихая, дистанцированная симпатия. — Привет, Майк. — Привет, — буркнул он, чувствуя, как внутри ворочается колючая ревность к её спокойствию. Почему она стоит так прямо, когда его собственные ноги дрожат, словно после марафона? Ему отчаянно, до боли в висках нужен был союзник. Кто-то, кто всё еще видел в нем центр вселенной. Майк обернулся, выискивая в толпе знакомый затылок Уилла, и замер, словно врезался в невидимую стену. Уилл стоял у игровых автоматов. Но он был не один. Рядом с ним, в ярком неоновом свете экрана, стояла какая-то девчонка из школы — кажется, Джессика из параллельного. Майку было плевать на её имя, но ему было совсем не плевать на то, что Уилл улыбался. И это не была та вымученная, стерильная улыбка, которую Уилл выдавливал из себя последние дни. Нет. Сейчас он улыбался мягко, чуть смущенно — по-настоящему. Девушка что-то увлеченно рассказывала, то и дело заходясь в смехе и касаясь плеча Уилла — легко, невесомо, почти интимно. И Уилл не отстранился. Он замер, внимая ей с такой открытостью, с какой Майк его не видел уже целую вечность. В эту секунду Уилл выглядел... доступным. Для кого-то, кто не был Майком. В груди Уилера что-то с треском лопнуло. Жгучая, первобытная ревность взметнулась вверх, как если бы в тлеющие угли плеснули авиационный бензин. Это был иррациональный, черный огонь, который мгновенно выжег все остальные чувства. Какого черта? Майк здесь захлебывается в руинах своего мира, Майк задыхается от «паузы» и тишины, а Уилл... флиртует? Уилл находит в себе силы на обаяние ради случайной девчонки, пока его лучший друг разваливается на части? Разве Уилл не должен быть здесь, рядом с ним? Разве он не его Мудрец, не его константа? Майк сорвался с места. Его шаги были тяжелыми, чеканными, он прорубал себе путь сквозь толпу, не замечая, как задевает плечом случайных прохожих. Адреналин закипал в крови, застилая глаза мутной пеленой. Он знал, что поступает глупо, по-детски, но остановиться уже не мог. Его Уилл, его тихая гавань, внезапно открыла двери для кого-то другого, и Майк был готов объявить войну всему миру, лишь бы захлопнуть эту дверь обратно. — Эй! — Майк возник рядом с ними так резко, словно материализовался из самой Изнанки. Девушка вздрогнула, едва не выронив стакан с колой. Майк не знал её имени и не хотел знать — для него она была лишь помехой, досадным системным сбоем в его плане. Он одарил её взглядом, полным такого ледяного презрения, что улыбка на её лице мгновенно увяла. Она была конкурентом. Захватчиком на его территории. — Сеанс через десять минут, — отчеканил Майк, глядя только на Уилла. — Нам нужно занять очередь, если не хотим ломать шеи в первом ряду. — О, привет, Майк... — начала было девушка, пытаясь спасти остатки вежливости, но Майк уже не слушал. — Привет. — он медленно кивнул, даже не смотря на бедную девочку. — Уилл, пошли. Партия ждет. Он мертвой хваткой вцепился в локоть Уилла — собственнический, грубый жест, лишенный всякой деликатности. Ему нужно было физически, на молекулярном уровне оторвать его от неё. Вернуть на свою орбиту. Уилл резко вырвал руку, и в его глазах, обычно мягких, Майк увидел вспышку настоящей, обжигающей ярости. — Какого черта, Майк?! — прошипел Уилл, когда они отошли к красным бархатным шторам у входа в зал. — Я должен спрашивать — какого черта! — Майк сорвался на крик, не замечая, как оборачиваются прохожие. — Я притащил этот чертов комикс, я вытащил всех в кино, я из кожи вон лезу, чтобы вернуть всё как было! А ты? Ты ведешь себя как призрак! Ты смеешься с Лукасом, ты флиртуешь с этой... кем бы она ни была! Но со мной ты не можешь даже два слова связать, чтобы они не звучали как эпитафия! Уилл побледнел настолько, что веснушки на его лице стали похожи на капли ржавчины. Его губы дрожали, сжатые в тонкую, бескровную линию. — Майк, замолчи. Это было... это было просто отвратительно и невежливо, — выдохнул он. Его щеки теперь горели лихорадочным румянцем. — Невежливо? Да мы опаздываем! Что ты там обсуждал? Уроки рисования? Новые мелки? — Она спрашивала, как я себя чувствую после всего. После возвращения. Она просто проявила заботу, Майк. В отличие от некоторых. Уилл осекся, будто сам испугался остроты собственных слов. Майк застыл, чувствуя, как внутри него всё немеет. — Что это значит? Я забочусь! Весь этот вечер — ради нас! — Ты организовал его для себя, — тихо, почти неразличимо произнес Уилл, глядя куда-то в пространство мимо плеча Майка. — Чтобы не захлебнуться мыслями об Оди. Тебе просто нужен кто-то, кто будет заполнять тишину, пока ты страдаешь. — Заткнись, — прорычал Майк, чувствуя, как правда бьет под дых. — Просто идем в зал. Внутри кинозала царила густая, спасительная темнота. Майк буквально кожей чувствовал, как по шее ползут багровые пятна злости и стыда. Его идеальный план рассадки, его «стратегия восстановления Партии» рухнули с треском. Оди, даже не взглянув в его сторону, шепнула что-то Макс, и они сели вместе, оставив между собой и Майком два пустых кресла. Макс демонстративно бросила на одно из них свою сумку — немой, но красноречивый знак: «Граница закрыта». Лукас и Дастин быстро заняли места рядом. Майк остался стоять в проходе, чувствуя себя лишним элементом в этой четкой геометрии. Он сглотнул горький ком и рухнул в кресло через одно от Дастина. Оставалось всего одно свободное место. Справа от него. Уилл подошел к ряду, замешкался. Он посмотрел на спины девочек, на Дастина, на мрачный силуэт Майка, который, казалось, источал холод. Уилл мог сесть с краю. Мог протиснуться к Дастину. Майк затаил дыхание, его сердце на мгновение перестало биться. Уилл тяжело вздохнул и опустился в кресло рядом с Майком. В ту же секунду Майк почувствовал, как в легкие вернулся воздух. Облегчение, граничащее с безумной, иррациональной эйфорией, накрыло его с головой. «Он выбрал меня. Несмотря на крики, несмотря на мою злость — он всё равно сел здесь.» Майк еще не понимал, что эта «победа» — лишь очередная иллюзия, а экран перед ними уже начал светиться, предвещая начало сеанса. — Хочешь попкорн? — шепнул Майк, протягивая ведро. Это было его извинение — неуклюжее, лишенное самих слов «прости», но отчаянно искреннее. — Нет, спасибо, — сухо отрезал Уилл. Он вжался в глубину своего кресла, стараясь максимально уменьшить площадь соприкосновения их миров. Свет в зале окончательно погас, погружая Партию в искусственные сумерки. Экран ожил, и Феррис Бьюллер начал свой знаменитый монолог о том, как важно вовремя остановиться и оглядеться, чтобы не пропустить жизнь. Но Майк не смотрел на экран. Его взгляд был прикован к пустоте перед собой, в то время как всё его существо было сосредоточено на пространстве справа. Он остро, почти болезненно ощущал дыру слева — там, где по всем законам его прошлой жизни должна была лежать рука Оди, — и ледяную, неприступную стену справа. Ему было холодно. Одиночество в переполненном, смеющемся зале ощущалось острее и злее, чем в самом заброшенном подвале. Майку до дрожи в пальцах нужно было подтверждение, что он всё еще существует. Что он всё еще важен. На экране Кэмерон впадал в очередную панику. Зал взорвался смехом. Оди и Макс синхронно хихикнули, склонив головы друг к другу в жесте высшего доверия. Майк почувствовал, как его окончательно вышвырнули из этого круга тепла. Он снова рискнул. Наклонился к Уиллу, обдавая его шепотом: — Спорим, Кэмерон сейчас — вылитый я? — Майк попытался улыбнуться, надеясь на магию самоиронии, которая всегда была их общим спасательным кругом. Уилл даже не повернул головы. Его профиль в свете проектора казался высеченным из холодного лунного камня. — Тише, Майк. Просто смотри фильм. Майк отшатнулся, словно от удара. Отказ был сухим и коротким, как щелчок хлыста. Обида обожгла горло, и он скрестил руки на груди, решив, что больше не сделает ни шага навстречу. Раз его общество никому не нужно — что ж, он тоже умеет молчать. Но в середине фильма произошел «инцидент». Майк, забывшись в своей угрюмости, решил сменить позу и опустил локоть на общий подлокотник. В ту же секунду Уилл, поправляя воротник рубашки, случайно опустил свою руку туда же. Кожа к коже. Это длилось меньше секунды, но для Майка время не просто замедлилось — оно застыло, превратившись в густую, прозрачную смолу. Он почувствовал тепло Уилла — живое, вибрирующее, настоящее тепло, которое прошило его насквозь, как разряд тока в десять тысяч вольт. Это касание было мощнее, интимнее и разрушительнее, чем все те месяцы, когда он держал за руку Оди. Господи. Майк слышал, как его собственный пульс бьет в уши тяжелым молотом. Это было нелепо: вокруг сотни людей, на экране комедия, они в разгаре ссоры — но его мозг, отбросив всё лишнее, выделил один-единственный, пугающий факт: Уилл горячий. Не просто теплый, не просто «случайный прохожий». В нем словно жило собственное маленькое солнце, обжигающее Майка через это крошечное соприкосновение предплечий. Уилл отдернул руку первым — резко, судорожно, будто коснулся раскаленной плиты. Его плечи мгновенно окаменели, он коротко, фальшиво кашлянул, оправдываясь перед темнотой зала, и уставился в экран с такой яростной сосредоточенностью, будто от этого зависела его жизнь. И именно в этот момент Майка накрыло нечто гораздо более страшное, чем ревность. Страх. Липкий, первобытный, перекрывающий дыхание. Они соприкоснулись — и Уилл не просто отстранился, он сбежал внутрь себя, захлопнув все двери в тот дом, от которого у Майка когда-то были все ключи. Майк тоже убрал руку, пряча её в складках жилетки. Глаза нестерпимо щипало от осознания: по-хорошему, локти не должны причинять такую боль. Просто кожа. Просто случайность. «Почему он так бежит от меня? — стучало в голове у Майка. — Он меня боится? Или он боится того, что я почувствовал то же самое?» На экране персонажи проживали свою лучшую жизнь: прогуливали уроки, беззаботно смеялись и неслись навстречу свободе. Зрители в зале заходились в хохоте. У Майка же весь мир схлопнулся до нескольких сантиметров пространства между его плечом и плечом Уилла. И эта крошечная пустота пульсировала громче, чем любая звуковая дорожка фильма. Через пару минут Уилл осторожно, почти незаметно сдвинулся на пару миллиметров в сторону — подальше от Майка. Настолько мало, что случайный свидетель не обратил бы внимания. Но Майк заметил. Он чувствовал каждую долю этого смещения, каждый микрон нарастающей дистанции. И это тихое отодвигание ощущалось хуже, чем прямой удар в лицо. Майк честно пытался смотреть на экран, но всё, что он видел — это профиль Уилла, выхваченный из темноты холодным голубым светом проектора. Он невольно прослеживал линию его шеи, улавливал ритмичное движение ресниц и то, как Уилл тяжело сглатывал, напрягая мышцы горла. Друг был натянут, как струна под запредельной нагрузкой. И всё из-за него. Из-за Майка. В этот момент внутри что-то оборвалось. Не громко, без пафоса. Просто тихо лопнула нить, которая долго трещала, но держалась на чистом упрямстве. «Он злится. Он отдаляется. Он уходит туда, куда мне больше нет входа. Он может исчезнуть совсем. Так же, как Оди. Как все остальные». Майк сжал кулаки так сильно, что в тишине сухо хрустнул сустав. В какой-то момент Уилл выдохнул — очень тихо, почти невесомо. В этом звуке не было раздражения, в нем была лишь глухая, беспросветная усталость. Майк когда-то знал эту усталость наизусть, умел читать её между строк, но сейчас — будто впервые осознал её истинный масштаб. Когда Феррис с экрана заговорил о том, как легко проспать собственную жизнь, Уилл слегка повел головой. Совсем чуть-чуть. Он смотрел не на Майка — на экран, но взгляд его был полон такой невыносимой горечи, будто слова попали в самую открытую рану. И Майк вдруг болезненно, до дурноты понял: дело не только в его собственной ревности. Дело не в том, что Уилл перестал ему «принадлежать». Уилл сам стоял на краю внутреннего разлома. Там, в той глубине, где Майка не было уже целую вечность. И это осознание испугало его сильнее любого монстра. — Черт… — едва слышно выдохнул Уилл. — Ты в порядке? — Майк, ведомый чистым инстинктом, потянулся к нему в темноте, желая просто коснуться, заземлить, спасти. — Не трогай меня! — шепот Уилла был яростным, пропитанным паникой. — Просто… не трогай, ладно? Майк замер. Его рука так и осталась висеть в холодном воздухе кинозала — нелепая и отвергнутая. — Я просто хотел… — Я знаю, чего ты хотел, — голос Уилла дрожал, срываясь на опасные высоты. — Тебе просто одиноко. Тебе страшно. Но не смей использовать меня как замену, Майк. Я не Оди. Я не могу держать тебя за руку просто для того, чтобы тебе стало легче. Эти слова ударили Майка под дых, выбивая весь кислород. «Я не Оди». Майк медленно, по миллиметру, опустил руку. Ладонь жгло от неслучившегося касания. — Я знаю, что ты не она, — прошептал он в темноту, в которой образы Ферриса Бьюллера казались теперь издевательством. Но Уилл уже не слушал. Он отвернулся, еще сильнее сгорбившись в своем кресле, словно пытаясь стать меньше, незаметнее, защищаясь от удара, который Майк даже не планировал наносить. Но который всё равно попал в цель. Для Уилла этот момент в темноте зала ощущался как медленное свежевание заживо. Когда рука Майка коснулась его предплечья, по телу Уилла прошла судорога, которую он едва сумел скрыть. Это было не просто тепло — это был удар тока, прошедший прямиком через те участки души, которые он так старательно выжигал последние месяцы. Каждая клетка его кожи кричала: «Прижмись ближе! Ухватись за него! Не отпускай!», но разум, холодный и израненный, выставил щиты. Уилл чувствовал себя предателем собственного сердца. Он отодвинулся на эти жалкие два миллиметра, и каждый из них дался ему тяжелее, чем побег из Изнаночного мира. Потому что отодвигаться от Майка означало добровольно уходить в холод. «Я не Оди». Эти слова, которые он выплюнул в темноту, были не гневом — они были кровавым бинтом, который он накладывал на свою рану. Ему хотелось закричать: «Ты не видишь меня! Ты видишь только пустоту рядом с собой, которую я должен заткнуть своим присутствием!» Уилла тошнило от этой роли. Роли «вечного утешителя», «запасного игрока», который всегда на скамейке, пока на поле идет настоящая игра. Он видел, как Майк смотрит на него в голубом свете экрана, и этот взгляд — жадный, ищущий, потерянный — причинял почти физическую боль. Майк искал в нем спасение от своего одиночества, но Уилл знал: как только «пауза» с Оди закончится, Майк снова забудет, как пахнет его рубашка и о чем он молчит по ночам. Внутри Уилла всё дрожало. Тоннели на его рисунках были лишь отражением того, что происходило в его груди — там тоже были коридоры, полные липкой тьмы и эха несказанных слов. «Черт...» — это сорвалось не из-за фильма. Это сорвалось из-за осознания: он никогда не сможет быть для Майка тем, кем Майк был для него. Когда рука Майка снова дернулась к нему в темноте, Уилл почувствовал вспышку настоящей паники. Это было слишком близко. Слишком похоже на то, о чем он мечтал каждую ночь и чего боялся больше смерти. Если бы он позволил Майку коснуться себя сейчас, он бы рассыпался. Стал бы лужей на полу этого дешевого кинотеатра. Ему хотелось схватить Майка за плечи и прокричать: «Ты хоть понимаешь, что ты со мной делаешь? Ты хоть понимаешь, что каждый твой "дружеский" жест — это нож, который ты проворачиваешь в моей груди?» Но вместо этого он просто отвернулся. Сгорбился, пытаясь превратиться в точку, в ничто. Он смотрел на экран, где Феррис Бьюллер улыбался своей идеальной жизнью, и чувствовал, как тишина между ним и Майком окончательно превращается в мертвую зону. Эфир не просто был пуст — он был выжжен. Уилл сидел, обняв себя за плечи, и ждал конца фильма как конца света. Потому что выйти из этой темноты на свет под прицелы взглядов Партии означало снова надеть маску. А сил на маску у него больше не осталось. До конца сеанса они сидели неподвижно, скованные общим оцепенением, боясь даже вздохнуть в сторону друг друга. Майк смотрел на экран, где герои комедии упивались своей беззаботностью, но внутри него в это время разрасталась трагедия шекспировского масштаба. Слова Уилла про «замену» циркулировали в его венах, как яд. Он понимал, что Уилл чертовски прав в своей обиде, но в то же время — катастрофически ошибается. Майк тянулся к нему не от скуки и не для того, чтобы заткнуть кем-то дыру, оставленную Оди. Он тянулся к нему, потому что Уилл был... Уиллом. Его якорем. Его севером. Но облечь это в слова Майк не смог бы даже под пыткой — он сам еще не подобрал ключи к этому осознанию. Когда в зале вспыхнул тусклый, пыльный свет, Майк моргнул; глаза ощущались сухими и горячими, будто он простоял весь фильм на ветру. Уилл вскочил с места первым, совершая почти рывок к выходу, и Майк почувствовал, как в груди снова вскипает зыбкая, удушливая паника. Титры бежали по экрану, знаменуя конец фильма, но их личный вечер только начинал свой стремительный полет в пропасть. На улице уже сгустились сумерки. Фонари заливали парковку густым, лихорадочно-желтым светом, в котором танцевали мошки. Дастин и Лукас шли впереди, бурно жестикулируя и споря о подтекстах картины, их голоса звучали бодро и привычно. Оди и Макс, сплетя пальцы, тихим смехом делились какими-то своими секретами. Все они выглядели невероятно живыми — людьми, которые прошли через ад, выжили и теперь имели полное право просто дышать вечерним воздухом. Майк плелся позади, чувствуя себя инородным телом, сломанной шестеренкой в этом слаженном механизме Партии. Уилл шел в паре шагов от него, но ментально находился на другой планете, в другой галактике, за тысячи световых лет отсюда. — Ну что, по домам? — раздался голос Джонатана. Его старый фургон уже ждал на обочине, урча мотором. Уилл, не проронив ни слова, не взглянув ни на кого, направился к машине. Он не просто уходил — он бежал. И этот вид сгорбленной, отчаянно стремящейся прочь спины стал последней каплей. Нервы Майка сдали. Тонкая нить, на которой держались все его последние усилия, лопнула, и фальшивые бусины самообладания со стуком рассыпались по асфальту. — И это всё?! — выкрикнул он в спину Уиллу, и этот голос, полный надрыва, заставил остальных ребят обернуться. — Ты просто... вот так уйдешь? Уилл замер, уже взявшись за ручку двери. Его плечи мелко дрожали. Он застыл на секунду, зажмурившись, словно собирая последние осколки своей брони, а затем медленно, с невыносимым усилием развернулся. Его лицо в свете фонарей казалось бледной маской, а глаза горели темным, лихорадочным огнем. — А что ты хочешь, чтобы я сделал, Майк? — голос Уилла был тихим, но в этой тишине звенела сталь. — Пожалел тебя? Сказал, что Оди обязательно вернется, стоит тебе только щелкнуть пальцами? Что мне сделать, чтобы ты снова почувствовал себя главным героем? — Я хочу, чтобы ты был моим другом! — голос Майка сорвался, превращаясь в жалобный, почти детский хрип. — Почему ты ведешь себя так, будто я твой личный враг? Я стараюсь, черт возьми! Я лезу из кожи вон, чтобы всё было как раньше! Чтобы мы снова были... нами! Уилл горько усмехнулся — этот звук был похож на хруст сухого льда. — «Как раньше» больше не существует, Майк. Ты пытаешься оживить труп. И ты делаешь это только потому, что тебе страшно остаться в тишине. Тебе не нужен я. Тебе нужно твое отражение в моих глазах, которое тебе нравится. — Уилл развернулся. В резком свете фар его глаза опасно блестели, словно наполненные жидким стеклом. Он не плакал, нет — он был за пределами слез. Его голос дрожал, натянутый до звона, как струна, на которой вот-вот сыграют последнюю, самую высокую ноту перед тем, как она лопнет. — «Как раньше» уже не будет, Майк! Никогда! Ты не можешь просто нажать «паузу» в отношениях с ней и переключиться на меня, ожидая, что я буду светиться от счастья, играя роль твоей жилетки! Это… это больно, Майк. Невыносимо больно. Майк задохнулся от этой правды, не в силах найти слова для защиты. Между ними на парковке, под гудение ночного города, разверзлась Изнанка, которую не победить никакими заклинаниями. — Почему это больно? — Майк сделал шаг вперед, его ладони были развернуты вверх в жесте искреннего, почти детского непонимания. — Мы же друзья! Друзья всегда помогают друг другу. В этом же весь смысл! — Именно! — Уилл горько, надломленно усмехнулся. — Друзья. Он выплюнул это слово так, словно оно было ядовитым ругательством. Словно оно ломало ему ребра, избивало каждый раз, когда приходилось его произносить, методично убивая в нем всё, что делало его Уиллом Байерсом. — Спокойной ночи, Майк. Попробуй разобраться в себе, прежде чем тащить кого-то в кино в качестве пластыря для своей совести. Уилл нырнул в салон машины, захлопнув дверь с таким звуком, будто заколачивал крышку гроба. Джонатан, прежде чем тронуться, бросил на Майка тяжелый, свинцовый взгляд — взгляд старшего брата, который слишком часто видел Уилла разбитым и знал цену каждой слезе, пролитой в подушку. Мотор взревел, и машина сорвалась с места. Майк остался стоять посреди пустеющей парковки. Красные габаритные огни фургона удалялись в темноту, унося с собой последнюю надежду на нормальное, спокойное лето. Оди подошла к нему почти бесшумно. Она не слышала их яростного шепота, но видела всё: и бегство Уилла, и то, как Майк сейчас казался меньше своего роста под светом фонарей. Она положила руку ему на плечо — осторожно, не как возлюбленная, а как сестра, чувствующая чужую беду. — Ты в порядке? — тихо спросила она. Майк посмотрел на её лицо, потом перевел взгляд на пустую, вымершую дорогу, где еще висел запах выхлопных газов. — Нет, — честно признался он, и этот ответ едва не застрял в горле. — Кажется, я всё окончательно сломал. Это был его личный критический промах. В игре под названием жизнь он потерял Одиннадцать, и это было больно. Но сейчас, глядя в темноту, он кожей чувствовал, что теряет Уилла. И осознание того, что Уилл уходит навсегда, пугало его до чертиков, до ледяного пота, до крика. Это было гораздо страшнее конца света. Потому что мир без Уилла был местом, где Майку Уилеру не было смысла оставаться.
