Ничего не Меняется

      Я планировал проснуться около 7 часов, но меня опередил Ганс — он пришел в 4 утра и грубо разбудил меня. Я начал было возмущаться: — Блять, что ты... — Guten Morgen, дядя вот-вот начнет свою речь, — перебил меня Ганс, — нам стоит поторопиться. К тому же, как оказалось, он будет выступать в рейхстаге, так что нам нужно незаметно пробраться туда. — Постой, зачем же незаметно пробираться? Мои родители — депутаты рейхстага, уверен, они не будут против нашего присутствия. — Отлично, тогда стоит им доложить о нашей затее. Только вот, где же они? — Вот черт. Их как всегда нет дома. В последнее время они практически не бывают здесь. Слава богу, что у меня нет младших братьев и сестер, иначе я бы тут с ума сошел... — Они на работе? — перебил меня Ганс. — Ой, да ладно тебе, там им не обязательно знать про это. — Обязательно. — Они будут думать, что я сижу дома или гуляю с тобой. Я всегда так провожу свое время, так что они даже спрашивать не будут. — Ладно, уговорил. Но если мы их там встретим, то ты все скажешь. Хорошо? — Хорошо. — огорченно ответил я.       После данного диалога я спустился на кухню, сделал себе чаю с сахаром, а Гансу налил молока. После небольшой трапезы я оделся и мы вышли из дома.       Оказалось, хоть Гансу исполнилось 18 лет только 6 месяцев назад, но у него уже есть водительские права, поэтому мы взяли одну из двух машин моей семьи (оставалась возле дома только одна, вторую взяли родители). Ганс завел мотор и мы поехали. Рейхстаг находился в пяти километрах от моего дома, так что путь занял всего 10 минут.       Около 4:40 утра мы уже вошли в здание рейхстага. Оно было огромным, построено в стиле неоренессанса. Я обожаю барокко, так что внешняя часть здания мне понравилась. Оказалось, что заседания Нацистской партии проходили в Кролль-опере, которая, к счастью, стояла неподалеку от нас. Мы с Гансом ринули туда. Войдя в здание, к слову, очень походившее по стилю на здание рейхстага, а затем найдя и аудиторию, мы незаметно туда прокрались, притворившись одними из многочисленных депутатов рейхстага, и начали ждать оратора. Я решил рассмотреть аудиторию. В ней было множество сидений, направленных на кафедру, за которой также были места, но для более высоких чинов. Сидения делились на два ряда красной ковровой дорожкой. Стены по бокам от кафедры также, как и пол, были в красном цвете с золотой окантовкой, но на них красовались огромные свастики. Центральная стена была усеяна лучами, исходящих от огромного золотого орла, держащего еще одну свастику. Я не переставал восхищаться такой красотой. Через две минуты появился Фюрер, при его виде все депутаты сразу же хором крикнули «Heil!» и подняли свои полусогнутые правые руки. Мы, увидя такую картину, поспешили слиться с толпой, и также прямо вытянули руки, приветствуя оратора. Депутат, сидевший справа от меня, странно посмотрел на нас и на наши руки. Фюрер также вытянул руку, и жестом сказал присесть. Мы последовали его приказу.       Когда все уселись, я смог увидеть его полностью. Мой восторг нельзя было описать никакими словами, ведь я видел в живую самого Фюрера! Он был... довольно старым. Конечно, ему ведь 50 лет как ни как. Одет он был в военную коричневую форму с, так называемой, Hakenkreuzarmbinde, которая дополняла его образ. Прическа и усы оставались неизменными. Он был точно таким же, как я его себе и представлял. Правда, одна вещь меня удивила — у него были голубые глаза. Ходили слухи, что глаза Фюрера — карие, но они оказались ложными.       Оратор начал свою речь. Не вижу смысла полностью пересказывать ее, ибо там дохрена слов, так что я напишу лишь отрывки, повлиявшие на мое мировоззрение и заставившие меня задуматься. Ох, сейчас будет весело, ведь нынешний я, которому 29 лет, уже понимаю, как же Гитлер тогда пиздел нам всем, и сейчас я опять пройду сквозь всю эту лапшу, которую он вешал нам на уши. Итак, да начнется же Вторая мировая!       „Депутаты германского Рейхстага!“ — я испугался его голоса. Он был громкий и грозный. — „В течение долгого времени мы страдали от ужасной проблемы, проблемы созданной Версальским диктатом, которая усугублялась, пока не стала невыносимой для нас. Данциг был — и есть германский город. Коридор был — и есть германский. Обе эти территории по их культурному развитию принадлежат исключительно германскому народу. Данциг был отнят у нас, Коридор был аннексирован Польшей. Как и на других германских территориях на востоке, со всеми немецкими меньшинствами, проживающими там, обращались всё хуже и хуже. Более чем миллион человек немецкой крови в 1919-20 годах были отрезаны от их родины.“ — начало меня заинтриговало. — „Как всегда, я пытался мирным путём добиться пересмотра, изменения этого невыносимого положения. Это — ложь, когда мир говорит, что мы хотим добиться перемен силой. За 15 лет до того, как национал-социалистическая партия пришла к власти, была возможность мирного урегулирования проблемы. По своей собственной инициативе я неоднократно предлагал пересмотреть эти невыносимые условия. Все эти предложения, как вы знаете, были отклонены <...> Вы знаете о предложениях, которые я делал для восстановления германского суверенитета над немецкими территориями. Вы знаете о моих бесконечных попытках, которые я предпринимал для мирного урегулирования вопросов с Австрией, потом с Судетской областью, Богемией и Моравией. Все они оказались напрасны.“ — что ж, я, конечно, и раньше презирал наших соседей, в особенности Польшу, но после этих слов мне лично захотелось застрелить Игнация Мосцицского. Знаете, я — довольно доверчивый человек, и я легко верю в то, что мне говорят. Но ведь это было только начало речи... — „Невозможно требовать, чтобы это невозможное положение было исправлено мирным путём, и в то же время постоянно отклонять предложения о мире. <...> Нас заставили подписать Версальский диктат, приставив пистолет к виску, под угрозой голода для миллионов людей. И после этого этот документ, с нашей подписью, полученной силой, был торжественно объявлен законом. В разговоре с польскими государственными деятелями я обсуждал идеи, с которыми вы знакомы по моей последней речи в Рейхстаге. <...> Я, естественно, сформулировал наконец германские предложения. <...> Эти предложения были отвергнуты. Мало того, что ответом сначала была мобилизация, но потом и усиление террора и давления на наших соотечественников и с медленным выдавливанием их из свободного города Данцига — экономическими, политическими, а в последние недели — военными средствами.“ — итак, вроде бы проблема ясна. Наши исторические территории не принадлежат нам, нас заставляют принимать чужие условия, а наши отвергают. Из этого всего я сделал один очень важный вывод — Игнацию пизда. — „Польша не была готова уладить проблему Коридора разумным способом. <...> Германия соблюдает свои обязательства. <...> Три недели назад я проинформировал польского посла, что, если Польша продолжит посылать Данцигу ноты в форме ультиматумов, если Польша продолжит свои притеснения против немцев, и если польская сторона не отменит таможенные правила, направленные на разрушение данцигской торговли, тогда Рейх не останется праздным наблюдателем. <...> Я знаю одно — никакая великая держава не может пассивно наблюдать за тем, что происходит, длительное время. <...> Я сделал еще одно заключительное усилие, чтобы принять предложение о посредничестве со стороны Британского Правительства. <...> Два дня кряду я сидел со своим правительством и ждал, сочтет ли возможным правительство Польши послать полномочного представителя или не сочтет.<...> Депутаты, если бы Германское Правительство и его Фюрер терпеливо бы сносили такое обращение с Германией, то заслуживали бы лишь исчезновения с политической сцены. Однако не прав окажется тот, кто станет расценивать мою любовь к миру и мое терпение как слабость или даже трусость. <...> Эти предложения о посредничестве потерпели неудачу.“ — да уж, даже не знаю что сказать. Я слушал и слушал Фюрера, ни о чем больше не задумываясь. Судя по всему, ситуация очень напряженная, и я не буду удивлен, если Фюрер объявит войну Польше. — „Я бы хотел, прежде всего поблагодарить Италию, которая всегда нас поддерживала. Вы должны понять, что для ведения борьбы нам не потребуется иностранная помощь. Мы выполним свою задачу сами.“ — здесь я бы на месте Фюрера не спешил бы. Конечно, я не сомневаюсь в мощи нашей нации, но все же — дополнительная поддержка не помешает, особенно со стороны Италии. Я бы оставался на связи с синьором Муссолини и в случае чего попросил бы его помощи.       Неожиданно для меня Фюрер коснулся некоего «пакта Молотова — Риббентропа» и продолжил свою речь: „Я особенно счастлив, что могу сообщить вам одну вещь. <...> Я более не вижу ни одной причины для противостояния между Россией и Германией. Это мнение разделяют обе наши стороны. Любое противостояние между нашими народами было бы выгодно другим. Поэтому мы решили заключить договор, который навсегда устраняет возможность какого-либо конфликта между нами. <...> Россия и Германия боролись друг против друга в Первую мировую войну. Такого не случится снова.“ — я ничего не знал о наших отношениях с Россией, но рад что конфликтов с ней не будет. Фюрер сказал, что вражда между нами выгодна только другим странам, так что подписать пакт о ненападении — наилучший вариант. Затем Фюрер продолжил говорить про Польшу — „Я предназначен, чтобы решить: первое — проблему Данцига; второе — проблему Коридора, и третье — чтобы обеспечить изменение во взаимоотношениях между Германией и Польшей, которая должна гарантировать мирное сосуществование. Поэтому я решил бороться, пока существующее польское правительство не сделает этого, либо пока другое польское правительство не будет готово сделать это. Я решил освободить германские границы от элементов неуверенности.“ — Стоп. — резко нашептал мне Ганс. Я от неожиданности вздрогнул. — Стоп, стоп, стоп. Мне послышалось, или дядя сказал «бороться»? — мы посмотрели друг на друга и, поняв, что сейчас произойдет, синхронно улыбнулись.       „Прошедшей ночью польские солдаты впервые учинили стрельбу на нашей территории. До 5.45 утра мы отвечали огнем, теперь бомбам мы противопоставим бомбы.“ — наши улыбки стали еще шире. Мы точно знали, что станет следующими словами Фюрера. — „Отныне я — Erster Soldat des Deutschen Reiches. Я снова надел форму, которая была для меня дорога и священна. Я не сниму ее до тех пор, пока не будет одержана победа, ибо поражения я не переживу.“ — Оратор закончил свою речь. Все депутаты захлопали своими ладонями. Мы с Гансом хлопали громче всех, ведь именно этого мы и ожидали — Фюрер объявил войну Польше. С сегодняшнего дня, — 1 сентября 1939 года, — началась самая крупная война в истории человечества — Вторая мировая война.       Мы с Гансом настолько вдохновились речью Фюрера, что сами захотели отправиться на фронт. После долгих аплодисментов я решил догнать Фюрера, пока тот не спеша покидал аудиторию и похвалить его речь. Я смог таки остановить его, оставив Ганса позади (думаю, так даже к лучшему. Не забывайте, Ганс — родственник Фюрера, но последний не признает его таковым), и начал разговор: — Heil! Я бы хотел высказать свое мнение насчет вашей речи. — Хорошо, я слушаю. — Как по мне, лучше никто бы не сказал. Я считаю объявление войны Польше правильным выбором, ведь их давно уже пора поставить на место. После ваших слов я и сам захотел пойти воевать. — Спасибо, приятно слышать это от столь молодого... Погодите-ка, вы не слишком ли молоды для того, чтобы быть депутатом рейхстага? — Что ж, если честно, я не депутат. Мое имя — Арнольд Штернфельд, я сын Абеля и Шарлотты. Вот они уже депутаты. С их разрешения я пришел послушать вашу речь. — лгать самому Фюреру мне было почему-то безразлично. Как будто он случайный прохожий, которому ты врешь просто так, без причины. — Значится, Абель и Шарлотта... Что ж, прошу, не мешай мне, у меня еще много незавершенных дел. — с этими словами Фюрер поспешил выйти из Кролль-оперы. Сзади ко мне подошел Ганс и спросил: — Что ты ему сказал? — Просто похвалил его речь. Он ответил, что ему приятно слышать похвалу от молодого поколения. — За кем молодежь, за тем и будущее... — неожиданно выдал Ганс. Я удивленно посмотрел на него. Он, увидя мой взгляд, занервничал, пару раз метнулся из стороны в сторону и быстро ушел. Уверен, мое лицо выглядело тогда неестественным. Но я вскоре позабыл про это и отправился домой. Так как Ганс куда-то делся, мне пришлось идти пешком (напоминаю, я до сих пор не получил водительские права) и оставить машину здесь.       Дома родителей все еще не было. Но я как то уже смирился с этим. К тому же, когда я остаюсь один дома, во мне просыпается какое-то интересное чувство. Так вот, я прибрался в доме и сделал себе завтрак и кофе. Было все еще утро, так что впереди еще весь день свободный. Я решил потратить его на обдумывание тренировок. Я ведь не шутил, когда сказал, что мы с Гансом захотели принять участие в войне. Конечно, у меня уже хорошое телосложение, но я еще слабый. Мне нужно больше силы и выносливости.       Я решил сделать расписание тренировок по трем дням: Первый день — тренировки на грудь, спину и руки; Второй — на пресс и ноги; Третий — бег; затем все повторяется. Мой первый день начался завтра в субботу. По первым дням я делал жим лежа, подтягивания, а также ходил в подвал и там жал штангу (да, у нас в подвале был, так сказать, мини-фитнес-зал), тягал гири, вообщем, много чего делал. По вторым дням я делал упражнения на пресс и на ноги (не стану вдаваться в подробности). Ну а в третий день я бегал сначала по 10 километров, а потом стал постепенно увеличивать дистанцию. Не знаю, зачем вам про это знать, но вдруг кому интересно. Вообщем, к моему удивлению, такие тренировки дали о себе знать очень быстро: уже 20 сентября я был гораздо сильнее и мог пробежать весь Шарлоттенбург без передышек.       Ганс тоже начал подготавливаться к войне. Мы хотели вступить в Waffen-SS, так что подготовка должна быть очень хорошей. Но меня смущало одно — где мои родители? Где Абель и Шарлотта Штернфельд? Они уже пропадали на пару дней, но я не видел их с речи Фюрера. Буду надеяться, что они просто выполняют важное дело, и с ними все в порядке.       Итак, на календаре было «21 сентября, 1939, четверг». Завтра мы с Гансом собирались вступить в Hitlerjugend. Мои родители смогли настоять на том, чтобы меня туда не взяли, а почему там не было Ганса — ...хороший вопрос. Мне вообще мало что известно о его родословной. Я даже не знаю, есть ли у него родители. Но сейчас это не важно. Что ж, я решил лечь спать пораньше. Выпив чай с сахаром, я выключил свет и отправился в кровать. Завтра будет важный день, так что мне надо хорошенько выспаться.