Море принесëт утешение

Все начиналось, будто счастливейший из снов. Любовь наша появилась мгновенно — как только мы встретились на тетушкиных именинах, я сразу поняла, что мы предназначены друг другу судьбой. Наши взгляды пересеклись, но я не отвела глаз. Он улыбнулся мне прекраснейшей из своих улыбок и подошёл. Представился, поздоровался с моей матушкой, попросил разрешения увести на танец "Эту очаровательную девушку, чьи глаза сияют словно алмазы на свету". Как же я тогда была глупа, поведясь на эти сладкие речи и лучезарную улыбку. Мама, конечно, согласилась, ведь знала отца Вальтера, была с ним в дружеских отношениях, и видела, как я на него смотрю. Наш первый танец.. О, наш первый танец! Мы порхали словно на крыльях, глядя друг другу прямо в глаза. Вальтер признавался, что всегда обожал танцы, но никогда не мог найти подходящую партнёршу. И тут, явилась я и он сразу все понял. Я клюнула на это, сказала, что польщена, и в ответ на его просьбу о втором танце незамедлительно согласилась. Мы пробыли весь приём вместе, и когда настала пора прощаться, слезы заблестели в моих глазах. Он всегда мог заставить меня успокоиться. Стоило ему сказать что-то вроде "не плачь, душа моя" и состроить скорбную мину, слезы переставали сами собой. Не знаю, как он это делал, но сейчас я чувствую себя отвратительно, при одной мысли о его холеном лице и сладких речах. Он заверил меня, что обязательно вернется и навестит, а в знак памяти попросил мой платок. Я с трепетом вручила искусно расписанный (мною!) кусочек ткани, а взамен, к всеобщему удивлению, он отрезал свой локон и передал мне. Я была безумно счастлива, бабочки неистовствовали в моем животе, и уезжая, уже скучала по Вальтеру. Спустя неделю он приехал. Извинился, мол, были неотложные дела, как только освободился — сразу направился ко мне. Я простила его, даже не задумавшись. Просто была счастлива, что он здесь, со мной. Не забыл, выполнил обещание, пришел. Он взял мои руки в свои, поклялся, что мы больше никогда не расстанемся. Это ужасно меня обрадовало — я была влюблена, в то время в мире существовали только мы двое. Я думала, что он испытывает то же самое. Думала. Он заметил кулон на моей шее, сказал что он мне очень идет, что-то подчеркивает, что-то оттеняет. Я уже не помню, с помощью скольких и каких слов он поливал меня мёдом. Улыбнувшись немного нервно, я открыла подвеску, показала что было внутри — локон его волос. Я сомневалась в его реакции, улыбка не сходила с моего лица, скованного нервным параличом. Он казался поражённым, молчал дольше, чем это требовалось. Волнение нарастало, сжав грудь железными тисками. Когда оно достигло невыносимого уровня и пальцы, сжатые на кулоне, начали отзываться тупой болью, он внезапно обнял меня. Сильно, крепко, пылко, прижав мою голову к своей груди. Я ответила ему взаимностью, не зная, как правильно поступить. В приличном обществе такие объятья не были нормой, но мне было плевать. Были только мы. Он и я. Я и он. Мы стояли так несколько минут, между нами не было никакой неловкости. Я чувствовала как он пахнет — тюльпанами. Он всегда источал такой аромат — везде, в любой ситуации. Этот запах был мне дороже всего на свете. Наконец, мы отстранились, он положил руки мне на плечи, сказал, что тоже держит кое-что от меня "в самом надёжном месте, возле сердца". Он ловко выудил мой голубой платок. Я была счастлива. Он сказал, что был поражен тем, что я сохранила его волосы. Что я поступила в точности как он. Его глаза заблестели, стали влажными. Но ни одна слезинка не скатилась из его прекрасных зелёных глаз, из глаз словно малахит, манящих, гипнотизирующих, неоднородных, с коричневыми вкраплениями возле зрачка. Это меня растрогало. Я взяла его руки в свои, сжала, прошептав, что никогда не расстанусь с кулоном, что он будет знаком нашей вечной любви. Его глаза странно блеснули, тогда я подумала, что это снова слезы, но сейчас... Было в них что-то странное, неестественное. После они часто так блестели. Я бы предпочла никогда больше не видеть этого дурного блеска. Он преследовал в меня в минуты слабости, беспомощности, безысходности. Тогда его глаза торжествовали, искрились. Богомерзко сияли. С его помощью я наглядно поняла, что же это слово значит. Он улыбнулся одной из своих прелестных улыбок, сердце мое разгорелось пламенем. "Этот платок навечно останется со мной. Ты — свет моей жизни, и чтобы в самые тёмные времена не забывать о нём, это станет напоминанием о тебе, душа моя". Он выполнил своё обещание. Сохранил, в какой-то степени даже любил этот несчастный кусок ткани своей извращенной любовью. Он часто навещал меня. Не проходило и недели без его визита. Я поделилась с ним секретом о моем тайном, сокровенном месте, о котором никто в поместье не знал. Мы пропадали в отдельной комнатушке в библиотеке. Она была заслонена пыльным стеллажом, и если не знать, что за книгами есть дверь, то ты её ни за что не увидишь. Там было тепло, уютно из-за налёта старины, ковров, застилающих пол, дубовой, крепкой мебели, которая вызывала уверенность в том, на чем ты сидишь или пишешь. Мы сидели рядом, чуть ли не касаясь друг друга ногами. Я любила читать с ним по ролям. Он всегда был прекрасным актёром, виртуозно обращался с голосом, выражением лица, мог даже пустить слезу, если считал, что того требует момент. Я восхищалась. Ему нравилось. Мы иногда писали стихи, прозу. Я была его музой, он был моей. Вальтер любил мои глаза, всегда посещал им хоть строку. Он любил мои руки, держать их в своих, ощущать. Мои холодные, белые руки. Он всегда шутил, что пыл нашей любви не охладят даже мои ледяные пальцы. Я любила эту шутку, в любой момент, когда она была подходящей, я ожидала её услышать. А когда слышала, всегда заливалась неподдельным, счастливым смехом. Он любил, когда я смеялась. А я обожала его. Всего. Полностью. Там же мы танцевали. Места в комнатушке как раз хватало только на двоих. Мы были парой, идеально подходящей друг другу. Его вело в одну сторону — меня туда же, я брала инициативу — он моментально передавал её мне. Я для него была как глина, он для меня — как раскаленный песок. Особенно мы любили импровизировать — случайный шаг, поворот, отшаг. Чувствовали друг друга, отзывались на малейшее движение, поэтому никаких диссонансов никогда не возникало. С помощью этих танцев он научился читать меня, мой язык тела. Даже если я не хотела, чтобы он о чем-то узнал, Вальтер делал это без особого труда. Отведенный взгляд, поджатые губы, напряжённые руки, опущенная голова. Он и вправду знал меня хорошо. Слишком хорошо. Я души в нём не чаяла. Думала, что он во мне тоже. Однажды, в погожий летний день, он приехал. Торжественно, в выходной родовой карете. Я услышала цокот копыт, когда была в саду, но не придала особого значения, ведь Вальтер был ещё вчера, мы провели весь день и вечер вместе, и я была в приподнятом расположении духа. Слонялась по дорожкам, приглядываясь к клумбам, ведь в следующую нашу встречу хотела предложить ему составить друг другу букеты. Гортензии, орхидеи, пионы, хризантемы, и... И тюльпаны. Невольная улыбка всегда появлялась на моем лице, когда я видела тюльпаны. Это был его цветок. Слуги со скрежетом открыли ворота, подобострастно кланяясь тому, кто был в этой карете. Меня охватило любопытство, кто же это пожаловал. К нам редко приезжали, кроме, конечно, Вальтера, поэтому каждый гость был диковинкой. Белые кони были взмыленны, фыркали, отдуваясь, видно, устали от долгой скачки, что немудрено — мы жили ближе к лесу, к морю, в отдалении от остальных поместий. Первым из кареты вышел отец Вальтера, уважаемый и имеющий вес в высшем обществе герцог фон Игнац, владелец нескольких крупных деревень и фамильного винокуренного завода. Я, если честно, не интересовалась титулами и родом занятий подобного типа людей, но это был родитель Вальтера — я должна была знать и знала. Вторым вышел сам Вальтер, и, о, Боги, он был прекрасен. Изумрудного цвета костюм чудесно гармонировал с его глазами, серебряные пуговки отзывались на каждое движение, жадно ловя на себя лучи солнца. Волосы были зачесаны назад и чуть-чуть, самую малость, растрепались. Это была моя любимая прическа, я обожала когда он её носил. На его лице играла лёгкая полуулыбка. Матушка, своими маленькими шажками засеменила к ним, совсем не теряя достоинства, с которым шла. Я всегда поражалась этой её способностью. Я последовала следом, благо, на мне было приличное платье, одно из моих любимых — воздушное голубое с лёгкими оборочками, в нём было не жарко, корсет был всего чуть-чуть тугим, а движение ничего, практически, не сковывало. Его улыбка стала шире, когда он нашел меня взглядом. Наши родители все еще стояли у кареты, обмениваясь любезностями, пока слуги и кучер разбирались с каретой и лошадьми. Я улыбнулась ему в ответ, ярко, нежно. Я ждала за спиной у матушки пока она закончит. Все стандартные фразы сказаны, значит, можно проходить в дом. Мама и герцог фон Игнац шли впереди, давая нам пространство и возможность поговорить. Я сказала что он выглядит прекрасно, словно принц на белом коне из сказок, он тихонько захихикал в ответ на это сравнение, сказал, что специально подбирал наряд, чтобы мне понравилось. Мне бы понравилась любая его одежда, потому что нравился мне он сам. Я думаю, он прочитал это в моих глазах, потому что нежно улыбнулся и украдкой сжал мою руку, шепнув напоследок: "Мы здесь не просто так, дорогая моя. Мы приехали с сюрпризом, который тебе обязательно понравится". Я была полна предвкушения и счастлива, ведь Вальтер был рядом со мной так скоро после нашего последнего расставания. Мы вошли в обеденную залу, сопровождаемые "конвоем" из слуг. Расселись по местам — матушка во главе стола, спиной к камину, я по правую руку от нее, по левую сидели Вальтер и его отец. Он сидел напротив меня, еле-еле сдерживая улыбку. Я приподняла брови в немом вопросе. Матушка спросила, зачем они пожаловали. Фон Игнац замялся, повисло неловкое молчание. Я думаю, что вся эта неловкость и неуверенность была напускной, чтобы придать акцент его словам. Отец Вальтера начал издалека — с темы про наши с его сыном отношения. Мы никогда не скрывали своей взаимной симпатии, поэтому она была очевидна. Он говорил, что прятать её более невозможно. Мама едва заметно кивнула и слегка нахмурила красивые брови, позволяя продолжать. Поэтому герцог "вынужден" предложить брак. Соединить наши рода не только клятвами перед Богом, но и в промышленном плане. Он начал что-то говорить про объединение его и нашей сферы деятельности, но дальше я уже не слушала. Я была поражена, взволнована этой новостью. Вальтер искал моего взгляда, а когда наши глаза пересеклись, он перестал сдерживаться и сверкнул своей белозубой улыбкой. Его глаза блестели в свете свечей. Блестели тем самым торжествующим блеском. Не хочу описывать всю эту предсвадебную суету, просто скажу, что я потеряла себя во всех этих действиях. Как вспомню — так вздрогну. Женитьба — это концентрированный ужас. Итак, перейдем сразу к свадьбе и последующим событиям. Состоялась она в первые дни зимы — как раз выпал снег, замело все улицы. Это мой любимый сезон года, и мою любовь не омрачает даже воспоминание об этом событии. Свадьба была организована очень пышно, в нашем поместье, как того требует традиция. Я, то есть невеста, была в пышном (даже слишком) белом свадебном платье. Оно было ужасным, сейчас я это понимаю — в нём было невозможно дышать, зашнуровывали меня три служанки, хотя с обычными платьями справлялась либо я сама, либо всего лишь одна из них. Было излишне пышным — кринолин был огромным, расстояние между мной и Вальтером было приличным, хотя мы стояли максимально близко. Отец подвел меня к алтарю, жених уже ждал там. Лицо его было украшено милейшей улыбкой, он смотрел только на меня, сердце мое пылало. Священник прочитал речь, задал вопросы, благословил нас, мы поклялись быть вместе в горе и в радости, любить друг друга бесконечно. Теперь мы были мужем и женой. Теперь я была Мелиссой фон Игнац. Празднество было безумно долгим, продолжалось до утра следующего дня. К концу я еле держалась на ногах, ничего не ела, была выжата, потому что потратила все силы на это событие. А Вальтер был противоположен мне — весел, энергичен, бодр. Постоянно разговаривал со мной, касался, не отходил ни на шаг, когда смотрел на меня, его глаза блестели. Все покинули нас, ушли отсыпаться. Наша первая ночь, которая была утром, прошла беспорядочно. Я все время смущалась, после долгих уговоров я, все таки, позволила ему снять с меня платье. Он закончил со шнуровкой на удивление скоро, сведя на нет все труды тех девушек. Его прикосновения были очень лёгкими, он водил пальцами по моей спине, останавливаясь на родинках, говорил, что они словно отражения звёзд в озёрной глади. Соприкосновение с его кожей вызывало мурашки, бегающие без остановки. Он чувствовал это, и в его словах слышалась улыбка. Он не раздевал меня полностью, оставил нижнее белье. Тело сокрытое хоть какой-нибудь одеждой для него всегда выглядело желаннее, чем полностью без неё. Вальтер лег рядом со мной, приобнял, положил голову мне на грудь, сказал, что счастлив, ведь теперь мы поистине вместе. Связаны. Я почувствовала, как он улыбнулся. Ответила ему, что тоже безмерно рада. Он повернул голову, посмотрел мне в глаза. Попросил, чтобы я погладила его по голове, признался, что очень это любит, соскучился по этому ощущению. Я улыбнулась, сказала, что буду делать это тогда, когда он попросит, что это не зазорно, а обычное проявление ласки и привязанности. Запустила руку в его мягкие каштановые волосы. Я думаю, что это был единственный момент, когда он раскрыл передо мной душу настолько широко. Тогда Вальтер был словно лесной кот, встретивший единственного человека, который его приласкал. Мы лежали так несколько минут. Я и он, закрывший глаза, доверившийся мне. Вальтер приподнялся на локтях, оперся на ладонь. Приблизился к моему лицу, поцеловал в уголок губ, в щеку, опустился к шее, коснулся ключиц, добрался до груди. На выдохе прошептал "Мелисса.. Обними меня, Мелисса". Я выполнила его просьбу, нежно, едва касаясь, провела по его спине, сжала в лёгких объятиях. Щеки мои горели огнём, ровно как и сердце. Он снял с меня остатки одежды. Намного грубее, чем раньше. Видимо, он ослабил контроль. Я не сопротивлялась, Вальтер настроил меня на нужный лад. Он спускался все ниже и ниже, затем внезапно остановился чуть выше пупка, тяжело дыша. "Мелисса, ты любишь меня? " Прошептал он едва слышно. Но я слышала. Все звуки и ощущения сейчас были обострены. "Я люблю тебя, Вальтер. Безумно люблю.", ответила я. Его губы искривились в животном оскале. Он приблизил своё лицо к моему, обхватил мои щеки и поцеловал. Второй раз в моей жизни. Я обняла его руками за шею, ответила на поцелуй. Он продолжался долго. Жаркий, пылкий, страстный... Грубый. Полная противоположность нашему первому поцелую. Мы прерывались на мгновение несколько раз. Просто чтобы сделать вдох, просто чтобы начать сначала. Мы отстранились, тяжело дыша. Он смотрел на меня, я на него. Пламя щёк охватило даже уши. Он провёл большим пальцем по моим губам, смахивая слюну. Улыбнулся, а затем вернулся к прерванному делу. Я не любила, когда кто-то касался моего живота, но здесь.. Каждое прикосновение было желанным, когда он отстранялся, у меня будто забирали что-то ценное, а когда возвращался с новой силой, мне отдавали это "что-то" в двойном размере. Вальтер добрался до моих ног, грубо раздвинул их коленом. Было немного больно, но сейчас эта легкая боль была кстати, раззадоривая еще больше, топя в обилии ощущений. Он не прерывался, но действовал хаотично. Приподнял мои бедра руками, я согнула ноги в коленях. Он вошёл, резко, быстро. Было неприятно. Вальтер начал двигаться, постепенно повышая темп. Но движения его были рваными, не было необходимой мне упорядочности, предсказуемости. Мое дыхание участилось, сердце забилось словно в силках, тело горело. Он наклонился к моей шее, обжëг и так разгоряченную кожу дыханием, снова начал целовать. Проделал тот же маршрут, мурашки снова вернулись на кожу. Он начал задыхаться, дышать через раз. Его ногти сильно впились в мой таз. Он давил, давил и давил. Кожа разошлась под его напором, я почувствовала, как потекла кровь, как запульсировали те места. Мне было больно. Сильно. Из моих губ вырвался болезненный стон, невольные слезы заблестели в моих глазах, скатились по щекам, хоть на мгновение остужая кожу. Он не заметил, зажмурился, прерывисто вздохнул. Кончил прямо в меня, нависая над моим напряжённым телом. Спустя несколько мгновений, он обессиленно упал рядом со мной. Прижался ко мне, размазывая все еще свежую кровь по моей вспотевшей коже. Наконец увидел, что слезы блестят в моих глазах. "Плачь, Мелисса. Мне нравится, как ты сейчас выглядишь, продолжай", сказал он, поглаживая меня по щеке. Я дала волю чувствам. Он прижал мою голову к своей груди, обнял. Плечи вздрагивали от содрогающих меня рыданий. Приподнял мою голову, поцеловал в лоб. " Спи, дорогая, спи. Все уже позади. Я рядом". Я обмякла в его руках, отдалась. Я слышала, как он тяжело дышит, не ослабляя хватки. Слышала до тех пор, пока Морфей не вырвал меня из его цепких объятий.