Море принесëт утешение

— Подходим, подходим! Сладкое, соленое, и все - только с печи, покупаем!— Раздалось громким и добродушным голосом пекаря откуда-то  из середины площади.  Солнце ярко светит, дует весенний ветерок в лица горожан, вернувшиеся с юга ласточки звонко чирикают - душевная благодать, да и только. На площади - шум толпы, ароматы ,разной степени терпимости, витают в воздухе, очереди у прилавков, украшенными под девизом «кто во что горазд», и крики, от завлеканий торговцев «Подходим, покупаем», до возгласов покупателей «Вы хорошо хотите!». Значит, мы на ярмарке.   Вот, зайдя на площадь, пробирается, через всю канитель людей, симпатичный юноша в потрепанной одежде, придерживая одной рукой - сумку через плечо, а другой - сложенный мольберт, висящий на другом плече. Дважды споткнувшись о чьи-то ноги и трижды за это извинившись, он, наконец, опускается на свое место и , выложив из сумки на прилавок свои готовые работы, собрал деревянную конструкцию и приступает к продолжению своей новой картины - силуэты влюбленной пары на празднике. Среди всех собравшихся за столом, они смотрят только друг на друга. У него в руке дамский платок, сжатый в кулаке под столом, а она - не в курсе, о его реальных намерениях. Мило, если не вдаваться в подробности.  Еще в прошлом году, искусство никому вообще не было нужно, и ему приходилось рисовать похабного рода работы на заказ, но об этом позже. Надежда всегда есть, пусть она и отравляет нашу реальность.  Вот прошел час, второй. К художнику подбегают ребятишки, подходят их родители и подступают аристократы, одному Богу известно, каким чудом оказавшиеся среди простолюдин. Но эта каста, если верить им, тут «только ради ваших картин, сэр». Ну, конечно, совсем не ради той запрещённой правительсвом литературы культистов или дозы крепкого циниса, "по доступной цене" у барыг в темных уголках площади. Справедливости ради, они составляют половину той кассы, что соберется с продаж, к концу мероприятия.   От раздумий, как и от работы над заказом,  юношу оторвал неприятно знакомый , по звучанию, возглас : — Ба! И эту мазню кто-то берет за такие деньжища?— прозвучало грубым голосом над ухом у художника.— Малыш Гиацинтик, ты и ценники на ходу рисуешь?—спросил голос, с недоброй усмешкой.  — И тебе «привет», Аполлон.— тихо выругавшись под нос, произнес он, и добавил с хитринкой в глазах.— А что, завидно, что мою работу раскупают? — Завидно?! Мне?!— возмутился тот, явно задетый таким комментарием.— Да что ты о себе возомнил, недоносок? Но, не успел Гиацинт вернуться к холсту, как мозолистая рука грубо схватила его за подбородок, заставляя повернуться обратно. Рука ужасно воняла табаком, чесноком и потом. — За свой длинный язык им же и поработаешь.— сально ухмыльнувшись, проговорил Аполлон, приблизив лицо к лицу юноши так, что прокуренное дыхание неприятно жгло глаза, а сердце заколотилось где-то в горле. Гиацинт  попытался вырваться, упираясь руками в края прилавка, но тщетно - у гада цепкая рука, как и подобает вору. — Обойдёшься.— раздался грозный голос над ухом невоспитанного мужчины. На плечо громилы опустилась крепкая рука, сжимающая плечевой сустав до хруста и заставляющая грубияна ослабить хватку и обернуться в сторону говорящего. Взгляд Аполлона встретился с пронзительным взглядом исподлобья.— Пошел прочь отсюда, слизень. Пока я - добрый. Выпустив лицо художника, Аполлон прищурился и улюлюкающим тоном съязвил: — О, только посмотрите, кто пришел! Верный рыцарь спасает свою принцессу! Что, за машинкой делать нечего? — Не твоего ума дело, проваливай.—процедил сквозь зубы ткач.— Пока я из твоей туши жилет не скроил.  — Какие мы серьёзные.— протянул с довольной ухмылкой Аполлон.— Ладно, скучные вы. Чао, бамбино! Стряхнув руку с плеча, тот удалился, шаркая ботинками по парапету.  Проводив его взглядом, ткач коротко выдохнул и , смягчившись, обернулся к художнику. Тот засмотрелся на профиль своего защитника, а потому и порозовел, под его взглядом.  — Здравствуй, Гиацинт,— с легкой, почти нежной, улыбкой кивнул ткач,— ты цел? — Д-да, цел.— запнулся юноша, от вида улыбки на его лице. Неловко улыбнувшись, художник добавил— Спасибо, Зефир.  — Пустяки.— отмахнулся тот, не сводя глаз от Гиацинта.  Слова застряли поперек горла, причем у обоих. Зефир отвел взгляд в пол, розовея под очарованным взглядом Гиацинта.  Так они бы и стояли, не находя слов, но тут подошел низкий старик и, дернув Зефира за рукав, сердито бурча: — Вот ты где! Чего ты тут прохлаждаешься? Иди к лавке, пока пройдохи с толпы не обчистили нас!  — Да, пап.— вздохнув, ответил ткач. Подмигнув художнику, он развернулся и пошел вместе со стариком.  Сердце Гиацинта просто затрепетало от такого жеста. Но чувства - чувствами, а работать надо. Художник приступил к влюбленным из красок, мысленно возвращаясь к образу своего объекта воздыханий.  А глаза какие! Просто прелесть! Так бы и утонул в них!- пронеслось в голове мастера- Вот только, что за оттенок? И не лазурный, и не морской волны.. Из мыслей, его вытащил глубокий голос подошедшей дамы, спрашивающий о цене одной из картин. И Гиацинт плотно вернулся к работе.