Спокойно и тихо

      На следующий день Рома вел группу из четырех милиционеров в лес. На улице стояла невыносимая духота. После дождя идти по заросшим чащам было тяжело, ноги увязали во влажной почве, сапоги скользили по мху и траве. Пятифанов уверенно продвигался вперед, перескакивая через кочки и поваленные деревья. Его задача была проста, показать место, все остальное уже не его забота. Парня не волновали ни хлюпающие от воды кеды, ни то, поспевают ли за ним.              Тихонов, однако, не отставал, периодически одергивая парня, чтобы тот не ушел слишком далеко. Ромка лишь вздыхал. Вроде взрослые уже все, а ноют похуже Бяши.              Когда до цели оставалось совсем недалеко, Рома остановился, чтобы осмотреться, прислушаться к происходящему вокруг. Ничего, кроме стрекота птиц и кряхтения милиционеров, он не услышал. При свете дня нечистая сила отчего-то не проявлялась. Это была некая непреложная истина. И только те, кто знал и чувствовал, видели скрытое от чужих глаз даже в отблеске капель росы.              — Ну, долго нам ещё брести, пацан? — кричит отставший от всех мужчина.       Ромка лишь закатывает глаза. «Далеко не далеко, какая разница сколько, если все равно идти нужно». Никогда он не понимал этих вопросов.              — Вот тут, — кивает Рома. «Неженки», — фыркает про себя, получая в ответ укоризненный взгляд Тихонова. От него-то уж ничего не скроется. «Кроме детей в чаще», — обреченно подумал Пятифанов.              Между деревьев, ровно как и вчера, лежат трупы собак. Зрелище ещё то. На стволах видна забившаяся в кору кровь и выдранные клочки шерсти, которые не вымыл даже дождь. На всю округу воняет так, что у лейтенанта скручивает живот. Остальные тоже кривятся от вида и отворачиваются. От запаха растерзанных зверей, чьи конечности валялись то тут, то там, мутило даже матерых милиционеров. Рому, честно сказать, тоже подташнивает. Ночью всё выглядело куда хуже, чем при свете дня, но что-то внутри все равно противно сжималось, стоило лишь взглянуть.              — Матерь Божья, — ахает Доронин, хватаясь за дерево, чтобы не упасть.              — Здесь Вова был, — указывает Рома на сваленные вместе деревья, образующие подобие норы. Вчера им с Кириллом пришлось их растащить, чтобы пацана вытащить.              — Спасибо, Пятифанов, — явно угнетенный представшей перед глазами картиной, говорит Тихонов. — Мы тут дальше сами.              Парень с сомнением смотрит на него. Но спорить не берется. Сами так сами. Когда он уже делает несколько шагов, чтобы обойти лейтенанта и направиться домой, тот хватает его за руку.              — Это ж не медведь их так? — шепчет мужчина. А в глазах обреченная надежда.              Рома выдергивает руку из чужой хватки, смотрит исподлобья на Тихонова и горько усмехается.              — А сами как думаете? Сильно на медведя похоже? — язвит Пятифанов.              Милиционер ему не отвечает. Вздыхает только тяжело. Конечно, видит он, что не медведь это. И Сенечку тогда тоже не медведь разодрал, и не маньяк совсем, о котором в газете написали. Ромку стоило благодарить всем участком за то, что он людей искал и часто находил. Да только не должны были дети таким заниматься.              Тихонов прекрасно помнит тот день, когда об исчезновении девочки стало известно всему поселку. Ноябрь был. Холодный еще такой, серый и сырой. Пятифанов тогда с Одинцовым и Морозовой к нему прибежали, прося сказать, что и где случилось. Только поздно уже было. Две недели как прошло с момента пропажи. Все равно пошли. Удалось отыскать только сандалик Санечки у ручья и клок волос, застрявший в ветках. Принесли ему, на стол кинули. Пятифанов тогда чуть дверь с петель не снес. А Полина лишь разочарованно смотрела.              — Вы-то ведь знаете, что мы помочь могли, — сказала она тогда.              А Тихонов не нашел, что ей ответить. На его практике дети в лесах пропадали частенько, ещё до того, как эти бравые подростки родились, и не мог он просто отправить их туда, кем бы они там ни были. Сотни раз Тихонов сам с собой спорил по этому поводу, и каждый раз одергивал себя, когда начинал думать, что обратиться за помощью к трем школьникам будет правильно. Дети же, дети. Нельзя на детей проблемы взрослых перекладывать.              Да только вот то, что должно получаться у взрослых, получается у них лучше. Тихонов своих заслуг не принижал. Убийц и воров он ловил исправно, сажая под замок на перевоспитание. Но когда борешься не с человеком, а самой природой, со злом, что обитает прямо под носом и человеческой морали не ведает, приходится что-то менять, смотреть шире. И обращаться за помощью к тем, кто знает об этом больше тебя самого, даже если ими являются подростки.              Пятифанов уходит, оставляя взрослым их взрослые дела. Выходя из чащобы, он пытается понять, что разбудило рогатого зверя и как его вновь угомонить. Девчушка та осенью пропала, а потом всю зиму и весну было тихо. Рома был рад, что мальчика найти удалось, но что-то тут не сходилось. Не мог зверь его просто так отпустить. Но почему-то сделал это. Позволил им найти ребенка живым и почти здоровым.              Нехорошее предчувствие не отпускало.              — Чего тебе надо опять, черт рогатый? — спрашивает Рома в пустоту.              Но никто ему не отвечает. Не будет Хозяин Леса с ним разговаривать и отвечать на глупые вопросы. Не по статусу. Хоть Рома и сам в каком-то смысле нечистой силой был, но в почете у лесного зверя не был. За свои шестнадцать лет, почти шесть из которых он в полной мере осознавал, кем являлся и на что был способен, Рома никогда Хозяина не видел, но каждый раз затылком его взгляд чувствовал и сопение слышал. Другие животные, обыкновенные, к Пятифанову и его компании тоже никогда не приближались, чуяли, опасались.              Домой Рома приходит к полудню. Здесь как всегда тихо и безжизненно. Пятифанов не любил свой дом. Слишком много плохих воспоминаний и слишком мало беззаботного детства. После смерти деда, когда отец ушел на войну, они с матерью остались одни. Едва сводили концы с концами, потому что кризис в стране был, да ещё какой. Тогда еще у самого Ромки переходный возраст начался, а его сущность давала о себе знать всё чаще. Он срывался на мать, убегал из дома, ночевал, где придется. А полнолуния оборачивались сущим кошмаром. Пока он совсем мелкий был, они накрывали не так сильно и проявлялись лишь агрессией и жаждой что-нибудь сломать. Потом стало в разы хуже. Сдерживаться и успокаиваться становилось всё труднее, волку нужна была жертва, нужна была кровь и плоть. Инстинкты гнали на охоту, а красная пелена застилала глаза, отшибая память и выворачивая наизнанку восприятие. И в одну из таких ночей он чуть не навредил Полине.              Вспоминать всё это сейчас было жутко и стыдно. Морозова, конечно, сказала, что зла не держит, и всё понимает. Но сам себя Рома простить не может. Всё, что спасло тогда их обоих, это вовремя появившийся Харитон с ружьем наперевес. Старик в то время ещё ходить мог, выстрелил в парня с десяток раз и закинул полуживое тело в погреб. А на утро от крови дал отмыться, накормил и сказал: «Тут, пацан, варианта всего два. Либо цепи надеваешь, либо умираешь». Ромка уяснил. И понял, что пока сам с собой справиться не сможет, то и от помощи отказываться глупо.              Так и получилось, что теперь они с Кириллом каждое полнолуние у Морозовых в погребе сидят, чтобы никто не пострадал от двух свихнувшихся оборотней.              Как Одинцов до этого переживал свои обращения, он никогда не рассказывал. Но вполне вероятно, что того приковывали к деревьям и помогала ему старшая сестра, которую проклятие обошло стороной. Пятифанов однажды наткнулся в лесу на старую ржавую цепь с ошейником, но расспрашивать не стал. Кирилл в целом не любил эту часть их жизни, не иметь возможности контролировать себя угнетало его больше, чем Рому.              В общем, детство у него было красочное и незабываемое. Такое, какое даже врагу не пожелаешь. Но Рома не жаловался, стоически принимая удары судьбы с гордо поднятой головой. Пока по этой голове не прилетали оплеухи отца, вернувшегося с войны. Долгое время Рома не решался ему ответить, но, когда папаша переключился и на мать, что-то в его голове сломалось. Мать орала тогда на весь дом, чтобы Ромка его только не убивал, плакала, на коленях ползала, и когда парень всё же отошел, сразу полезла к мужу. В тот день он убежал к Бяше, спал у него прямо на полу. Но лучше было так, чем оставаться дома.              Через год отец умер. Казалось бы, волк, хищник чтоб его, Афган пережил, а сдох как шавка от рук пьяного кореша, который ему из-за бабла башку топором снес. На похороны Ромка пришел, стоял, смотрел, как мать над могилой рыдает, и ничего не чувствовал. А когда ту всё же увели, молча поставил бате стопку с краюхой черного и больше на кладбище не возвращался. Из-за того, что отцу алкоголь был что вода, зависимость у него другая образовалась. Деньги занимать и всё в карты проигрывать, занимать и проигрывать, занимать и проигрывать и так до самой смерти. У Ромы на фоне этого всего к долгам было отношение строго отрицательное. Он сотни и сотни раз просил мать, чтобы та только в долги не влезала, если не хочет, как батя, закончить. Та божилась и клялась, что не будет. Но все равно делала. Часто они по этому поводу ругались.              Но стало спокойнее. Мать работу нашла, в ларьке. Зарабатывает не сильно много, но на жизнь хватает. Рома иногда к ней заскакивает, пирожков приносит от Полины или помогает коробки с товаром разгрузить. Их порой было много, от кризиса в стране ещё не все оклематься успели, но более-менее все куда-то двигалось. Но на злополучные ножки Буша Рома всё еще смотреть не может, и лучше он будет одними макаронами питаться, чем еще раз эту дрянь съест, таким даже собак кормить грешно.              Только завалившись на кровать, Рома понимает, как сильно устал. Не физически, скорее душевно. Но лежать весь день и пялиться в потолок казалось какой-то невообразимо тупой тратой времени. Надо было что-то придумать, чтобы не забивать себе голову неприятными мыслями. Ромка ложится на бок и бросает взгляд на покрывшийся пылью турник. Его отец установил, когда сыну было всего четыре. Ждал, когда тот почувствует силу в руках. Тогда подтянуться десять раз было большим достижением, а сейчас это даже разминкой назвать было тяжело. Рома с Кириллом иногда мучали Бяшу, заставляя того упражняться, когда друзья приходили в гости.              Пятифанов спрыгивает с кровати, чтобы найти на стене листок, на котором были записаны их рекорды. Напротив Ромкиного имени было записано гордое число сорок пять, у Кири тридцать три, в то время как Бяшины результаты были чуть скромнее, всего двенадцать. Одинцов тогда сказал, что сравнивать их по силе всё равно, что сравнивать комбайн с граблями. Бяша даже чуток обиделся, но все прекрасно понимал. В школе им с Кирей приходилось немного сдерживать себя, чтобы случайно не поставить какой-нибудь мировой рекорд по прыжкам в длину или бегу на длинные дистанции. Оторваться вдоволь они могли только в лесу, подальше от посторонних глаз. Полине нравилось стоять на опушке, засекать время и ждать, кто из них прибежит быстрее, пока Бяша записывал время в блокнотик своим корявым почерком. Писал Бяша как курица лапой, поэтому порой разобрать, что там за цифры он наскребал, не мог даже он сам. И как учительница по математике его тетради проверяла, было загадкой. Видимо, это был какой-то особый преподавательский навык «расшифровывать каракули».              Когда Рома уже стоит на кухне, заваривая чай, в его дверь стучат. Гостей он вроде не ждал, но прийти мог кто угодно, от Бяши до соседки тети Гали, которая очень любила жаловаться на то, что они ее постоянно топят. На резонные доводы о том, что они не могут ее топить, потому что она живет этажом выше, женщина лишь фыркала и угрожала написать на них заявление в милицию. Рома уже давно забил на то, чтобы донести этой поехавшей хоть что-то, поэтому молча закрывал дверь перед ее лицом, слыша ее кудахтанье на лестничной клетке.              Парень открывает входную дверь и видит незнакомца.              — Слышь, пацан, мать твоя дома? — с ходу спрашивает мужик.              — А вам че от нее надо, дядя? — с подобными индивидами разговор обычно был короткий, поэтому Рома не церемонился. Выглядел этот фраер не шибко опрятно и в целом какого-то бомжеватого вида, но что такому отбросу понадобилось от его матери, надо было выяснить.              — Не выебывайся, щенок, а мать зови сюда, разговор к ней есть, — а за такое и в табло пару раз зарядить не жалко было.              — Э, мудло, ты чет попутал, походу, — Рома толкает мужика на площадку. — Со мной разговаривать будешь.              — Малец, ты совсем охренел? — растерянно верещит тот, что аж все лицо красными пятнами покрывается.              — Че те от моей матери надо? — смотря свысока, шипит Пятифанов.              — Денег она мне должна! Десять рублей!              Ромка кривится. Стоило бы и догадаться, что мать опять не удержалась и выпросила у какого-то местного забулдыги бабки. Роме это порядком осточертело.              — Съеби нахуй, дядя, чтоб я тебя тут не видел, — выплевывает ядовито Ромка, а сам решает, что с матерью всё же надо пойти опять побазарить.              Мужик аж багровеет от злости. Замахивается неуклюже. Рома его руку перехватывает и сдавливает, не сильно, чтобы дошло, что не на того он тут клешни свои распускать вздумал.              — Сучонок!              Пятифанов устает играть в эти игры, просто бьет наотмашь куда-то в челюсть, отчего дядька падает на пол, хватаясь за лицо. Уже захлопывая за собой дверь, Рома слышит, как тот кряхтит ему вслед:              — Уголовник!              Разбираться с такими типами Роме совершенно не вкатывало. Они как-то с Кирей на пару наткнулись на сборище подобных на теплотрассе. И те сами к ним пристали, за что и получили по шапке каждый.              Когда Рома выходит из дома, мужика и след простыл. Ну, видать, оклемался и уполз. До ларька, где работает мама, доходит быстро. Что там пару домов пройти всего.              — Привет, мам, — Пятифанов заглядывает внутрь небольшой кирпичной коробки, видит мать, сидящую за прилавком и решающую очередной кроссворд.              — Привет, сынок, что-то случилось? — мама всегда только по одному его взгляду могла понять, что за разговор им предстоит. Да и догадаться было не сложно, потому что разговор у них всегда был почти один и тот же и по одному и тому же сценарию.              — Ага, мужик какой-то к нам домой приходил, сказал, ты ему бабки должна, — с ходу говорит Рома.              Оксана поджимает губы и отводит глаза в сторону. Пятифанов только устало вздыхает и присаживается на рядом стоящую табуретку, смотрит на мать не отрываясь, прекрасно понимая, чем все это закончится.              — Ну и нахуя, мам?              Женщина не отвечает.       Тут в окошко ларька кто-то стучит. Оксана открывает, сбегая от нравоучений сына к покупателю.              — Здравствуйте, можно, пожалуйста, хлеба черного одну буханку и… ой, — Рома смотрит в окошко и видит Антона. Тот сразу притихает, смотря сначала на его мать, а затем на него.              — Привет, Тох, — кивает Пятифанов.              — Привет, — говорит он и продолжает молчать.              — Так чего тебе, мальчик? — подает голос женщина, ставя перед парнем буханку хлеба.              — А… печенье еще, «Юбилейное», — отмирает Петров и протягивает деньги.              Оксана отдает товары, Антон кивает, быстро говорит спасибо, кивает Роме и уходит.              — Друг твой? — переводит взгляд на сына Оксана.              — Одноклассник, — быстро поясняет Рома. — Ты тему-то не переводи. Деньги зачем занимала? — возвращается к тому, с чем пришел, парень.              — Ну не кипятись, сынок. Отдам я ему скоро, все хорошо, просто Колька нервный, всё переживает, что я не отдам. А я отдам, слышишь! — эту сказку Рома уже устал слушать. Одна и та же пластинка раз за разом.              — Когда у тебя зарплата? — без лишних разглагольствований спрашивает парень.              — Через неделю, как положено, — отвечает ему мать. — Да, сразу как придет, пойду и отдам.              — Нет, это я пойду и отдам, — резко говорит ей Рома. — А ты, пожалуйста, прекрати этой херней заниматься, — с нажимом в голосе продолжает, стараясь не сорваться на крик.              — Не учи меня жить! — настроение матери резко меняется. — Ишь командир нашелся! Ты что-то совсем от рук отбился! Думаешь, раз я одна у тебя осталась, так со мной можно не церемониться? Я одна вкалываю тут за гроши, пока ты хер знает где шляешься!              Рома знал, что так будет. Она каждый раз сначала уверяет его, что всё решит сама, что нормально всё, а потом кричит, чтобы он не лез куда не просят.              — Тебе самой-то не противно? — выплевывает Рома.              И не дожидаясь ответа, покидает ларек, хлопая хлюпкой дверью. Достало. Он бы рад был матери помочь. Только в поселке для него работы нет, даже захудалой стройки, чтобы мешки таскать. Нахер он тут никому не сдался, и так ни у кого денег нет, чтобы еще шкетам вроде него платить. Вот в городе, как он слышал, можно было что-то выручить. Да только в город-то хрен уедешь, тоже бабки нужны для начала. И, помимо этого, как он бросить друзей может на произвол судьбы в этом пропащем месте. Не жизнь, а ведро с помоями.              Рома курил редко. На него никотин практически не действовал, только запах противный на коже оставлял. Но иногда хотелось просто постоять и потупить в никуда, затягиваясь едким дымом. Он доходит до какой-то детской площадки, на которой никого не было. На детей дышать этой дрянью он бы не стал, как делают многие. Вероятно, из-за того, что нюх у них не такой острый, как у Ромы, они и не чувствуют это блевотное амбре алкоголя и табака, которым дышат на своих отпрысков, зато сам Рома чувствует, и его чуть ли не выворачивает каждый раз. Только достав из внутреннего кармана олимпийки сигарету, стрельнутую у Бяши специально для таких вот моментов, и зажигалку, Рома замечает, как к площадке идут Антон со своей сестрой и еще какой-то девочкой. Значит, не судьба.              Пятифанов остается сидеть на скамейке, убрав все обратно в карман. Антон замечает его не сразу, а вот девочки да. Оля дергает брата за рукав, привлекая внимание. Они с Петровым снова сталкиваются взглядами. Антон что-то им говорит, и те, кивнув, бегут на горку.              Сам же парень подходит ближе.              — Привет.              — Здоровались уже, — бросает Ромка.              — А ты чего один? — Петров, конечно, мастер начинать беседы. Хотя, может, это просто Пятифанов не в духе сегодня.              — Тебя ебет? — Рома был из того типа людей, которые могли поделиться проблемами только с самыми близкими, и Антон пока в число этих людей не входил.              Петров сконфуженно пожимает плечами, опуская глаза, а потом молча садится рядом, смотря на сестру с подругой. Рома замечает, что тот тоже в каком-то подавленном настроении и состоянии.              — А с тобой-то че? — вырывается само собой.              Антон смотрит на него мельком.              — Тебя волнует? — зеркалит он фразу, однако менее грубо.              Рома криво ухмыляется, думая, что Петров сегодня все-таки сам не свой.              Так и сидят, наблюдая, как девочки качаются на качелях, прыгают по классикам и играют в догонялки. Картина маслом, просто.              Рома устало скатывается по спинке скамьи и засовывает руки в карманы шорт. Антон же закидывает ногу на ногу, откидываясь назад. Пятифанов думает про себя, что Петров слишком сильно пыжится, демонстративно еще так. Это выглядит забавно. Обычные пацаны с района бы точно Антона где-нибудь в углу зажали и спрашивать с него начали. Такие порядки, такие законы. И, Рома не кривя душой, мог признаться, что и сам подобным промышлял время от времени. А Петров явно был не из тех, кто мог дать сдачи, но, видимо, то ли привык к тому, что Рома его не трогает и даже как-то слишком к нему снисходителен, то ли просто не отдавал себе отчета, перед кем он тут выпендриваться вздумал. Пятифанов смеется, думая, что уж слишком сильно, видимо, со своей наблюдательностью переборщил. Надо было не трогать тогда Бабурина, дать волю и посмотреть, что будет.              — Ты чего? — Антон косится на него, слегка поворачивая голову.              — Да ниче, анекдот вспомнил, — вяло отзывается Рома, запрокидывая голову наверх и смотрит Петрову прямо в глаза, будто в первый раз замечая, какие же они у него зеленые. Антону, видимо, такое пристальное внимание с чужой стороны совсем не нравится. Роме часто говорили, что взгляд у него тяжелый, но что поделать, от бати достался. Да и как еще малолеток стращать, чтобы авторитет поддерживать. Не бить же их в самом деле, а то сядет на пожизненное.              — Тебя, че, с малявками запрягли возиться? — спрашивает Рома.              Антон вдруг резко меняется весь, мрачнеет. Пятифанов щурится, видя, как по лицу парня будто тень пробегает. Но он молчит, лишь челюсть сжимает в какой-то немой злобе.              — Антоша, покрути нас! — слышится звонкий голос девочки.              — Иду, — наваждение проходит.              А Рома так и продолжает смотреть, не отрываясь, как Петров улыбается сестре, осторожно раскручивая карусель. Его часто бесило то, как друзья комментировали его отношение к Антону. Не его была проблема, что они не видели в нем того же, что и Рома. Он знал, нутром ощущал, что в Антоне есть что-то другое, необычное, что-то, что как-то связано с этим местом прочными узами и привлекающее волка. Возможно, это и было самым опасным и пугающим во всей этой ситуации. Пятифанов несколько раз ловил себя на мысли, что хочет просто свернуть эту тонкую шею, вырвать сердце или всадить острые когти поглубже и посмотреть, что будет. В маньяки он не метил, и мысли эти пропадали так же быстро, как и появлялись. Рома вспоминает, какой ощутил азарт, пока гонялся за Петровым по всему лесу, как выслеживал, будто видел в нем не человека, которого надо спасти, а жертву, какого-нибудь кабана, зайца или косулю. Списал все на полнолуние. Луна извращала, заставляла отринуть все человеческое и просто выть, рвать, грызть, разрывать еще теплую плоть когтями и упиваться свободой.              Это был не дар, а проклятие.              Рома аж дергается, когда Оля с подружкой весело спрыгивают на землю, забавно покачиваясь из стороны в сторону и смеясь. Что-то тут же противно ворочается внутри, напоминая, что у него такого детства уже никогда не будет. Не будет заботливого старшего брата, не будет всей этой легкой беззаботности. Впереди его ждет неизвестность, но совсем не такая, как у нормальных детей. И вполне вероятно, что он едва ли сможет найти свое «долго и счастливо». Где еще на свете найти таких же самоотверженных, которые, как его мать или мать Кирилла, выйдут замуж за проклятого и согласятся всю жизнь бороться с волком внутри мужа. Стоит отдать отцу должное, в полнолуния он умудрялся себя контролировать, и даже после Афгана не перестал. Видимо, за столько лет это уже вошло у него в привычку. А Рома только вопросами задавался, получится ли у него так же? И это было единственное, в чем он хотел быть похожим на него. От всего остального просто тошнило. И от себя порой тоже тошнило.              — Антош, мы с Лизой хотим пойти поиграть! — весело кричит через всю площадку Оля.              Рядом стоящая Лиза активно кивает головой, отчего хвостики на ее голове смешно болтаются. Антон соглашается отвести девочек.              — Пока, — чуть повысив голос, обращается он к Роме.              — Слышь, Тоха, а ты потом куда? — Пятифанов поднимается со скамейки и перепрыгивает небольшой заборчик, служащий сомнительным ограждением, и, не дожидаясь ответа, продолжает: — не хочешь прошвырнуться? — предложение его продиктовано исключительно тем, что Роме было скучно. А сидеть и вариться в своих мыслях настроение как-то пропало.              Антон задумывается на мгновение, хмурится и губы кривит, будто вспоминает что-то неприятное, а потом кивает:              — Можно.              — Заебись, — улыбается Ромка, сверкая клыками. И тут же ловит на себе укоризненный взгляд.              — Че?              — За языком следи, тут дети, вообще-то, — серьезным тоном говорит Антон.              Рома смотрит на девочек, которые с интересом за ними наблюдают. На вид им лет по десять, они с Бяшей в этом возрасте уже Камасутру читали. Это было, к слову, единственное, что Бяша прочитал за жизнь в полном объеме. А где он вообще эту книжку взял неизвестно.              — Звиняйте, — бросает Рома.              Он не видит смысла так печься о детях, они же все равно наверняка все эти слова уже где-то слышали, а научиться их употреблять это дело времени. Но, видимо, в семье Петровых все были такие порядочные и правильные. Тем не менее, оставшуюся часть пути Рома всё же старается обходиться без обсценной лексики, только чтобы не слушать нравоучения.              Антон отводит девочек к тёте Яне. Женщина еще раз благодарит его за то, что он сбегал до магазина. Петров только кивает. Ему не сложно было помочь. Когда парень уже сбегает по ступенькам, чтобы вернуться к Пятифанову, который ждал его за забором, на крыльцо выбегает Оля.              — Тош, а маме еще долго будет плохо? — с волнением спрашивает девочка.              Антон оборачивается на сестру и даже не знает, что ответить. Вчерашний вечер всплывает в голове неприятными воспоминаниями.              В доме пахло странно, чем-то едким и резким. Из гостиной громко орал телевизор. Мама лежала на диване, а рядом стояла наполовину пустая бутылка с водкой. Антон тогда так и застыл, увидев ее в таком состоянии. Судя по всему, когда он сказал, что идет найти сестру, она уже была пьяна и продолжила напиваться даже после того, как он ушел.       Антон смог прийти в себя, только после того, как в комнату зашла Оля. Он быстро вывел девочку в коридор, сказав, что мама приболела и надо оставить ее одну.              Поужинали в тишине вареной картошкой. Антон с трудом уложил сестру спать. Девочка все порывалась пойти проверить, как там мама. Антону пришлось врать еще больше и уговаривать её остаться в кровати.       Сам он долго уснуть не мог. Все думал, что такого заставило мать пренебречь своими же принципами. Она ведь на Новый Год даже шампанское никогда не пила. Ему почему-то стало от этого противно. Родители ведь всю жизнь твердили ему, что алкоголь зло, и страшные истории рассказывали про то, как всякие алкаши свои жизни в стаканах топят, потому что больше ничего не могут и не хотят.       Нет, он не стал думать, что его мама вдруг внезапно стала алкоголичкой, но, если что-то заставило ее сделать это раз, вдруг она повторит это и во второй, и в третий? Что тогда?              Когда они проснулись, женщина всё ещё спала. Антон решил не ждать ее пробуждения. Он быстро собрал сестру, напоил ее чаем с бутербродами и увел гулять. Всяко было лучше, чем сидеть и ждать, пока мама придет в себя.              — Не знаю, Оль, — отвечает Антон. — Я зайду за тобой вечером, хорошо?              — Хорошо, — соглашается девочка и уходит в дом.              Рома прекрасно слышал их разговор, но в чужие семейные дела решил пока не лезть.              Они идут куда-то по гравийной дороге, которая тянется через весь поселок беспрерывной линией. Когда дома вокруг начинают редеть, и по бокам остаются только зеленые поля, заросшие репейником и люпином, Антон удивляется тому, как оказывается мало он все еще знает о месте, где живет почти целый год. И что карьер в лесной глуши не единственное интересное, скрытое от глаз посторонних, место.              — Тут раньше колхоз был, — начинает Рома. — Скота, как помню, дед рассказывал, голов двести. Все как на подбор, — когда он описывает корову, то улыбается и пальцами показывает рога. — А потом все по пизде пошло.              Последние слова говорит со смешком и смотрит на Петрова, ловит реакцию. Антон лишь вертит головой по сторонам, но, как оказалось, все же слушает чужие рассказы. Ему было интересно узнать хоть что-то новое. Мама лишь изредка делилась своими воспоминаниями о детстве здесь, в основном говорила о чем-то незначительном, лишь вскользь упоминая, как жил поселок в те времена.              — А что с коровами случилось?              — Ну, когда кризис бахнул, с ними долго не церемонились, — спокойно отвечает Пятифанов. Ясно же дело было, куда скот девался.              Антон кивает, он понимает, но всё равно как-то грустно осознавать, что всех просто пустили на убой.              — Пришли, — говорит Рома, и Антон тут же видит, как из-за поворота выглядывают два строения из белого кирпича с треугольными крышами.              Заброшенные, полуразвалившиеся фермы стояли среди зарослей кустарника и крапивы. Одно здание было разрушено больше второго, большие дыры в потолке и стенах было видно даже с большого расстояния. Окна с давно выставленными рамами пустыми квадратами смотрели во все стороны, позволяя увидеть, что находится внутри. Второе здание выглядело чуть менее плачевно, потолок еще сохранился, однако оконные проемы в нем были заколочены досками, а большие деревянные ворота едва держались на старых проржавевших петлях. Между двумя строениями был проход, соединяющий фермы друг с другом. В каком состоянии находится он, было непонятно.              К этим памятникам колхоза ведет довольно хорошо протоптанная тропинка, кое-где еще можно увидеть столбики от когда-то стоявшего здесь забора. Антон думает, что это место выглядит как мечта для любого ребенка. Находящаяся в отдалении от поселка, скрытая от посторонних озабоченных глаз, огромная заброшенная ферма явно привлекала к себе внимание. Здесь никто не увидит, как ты ползаешь по едва живым кирпичам и доскам, держащимся на добром слове.              Рома прямой наводкой идет к более целому зданию.              — Высоты-то хоть не боишься? — между делом спрашивает он, открывая одну створку ворот. Та выглядит довольно тяжелой и громоздкой, но Пятифанов, кажется, даже не напрягается.              — Нет, — буркает в ответ Антон, заглядывая внутрь. Там было темно, хоть глаз выколи, тихо и пахло как в подвале. Какими-нибудь холодными вечерами здесь наверняка можно было собраться, разжечь костерок и болтать всю ночь о том и сём, а утром забраться на крышу и встретить рассвет.              — Аккуратно, не напорись на доски с гвоздями, — предупреждает Рома и тут же растворяется в темноте.              Антон следует за ним. Зрение подводит его. Глаза, привыкшие к солнечному свету, совсем не хотят адаптироваться к внезапной смене, а фиолетовые круги не позволяют рассмотреть даже то, что находится прямо под носом. Петров делает несколько шагов в сторону, где, как ему кажется, находится Рома, но внезапно пол под ногами резко пропадает. Антон падает, но вовремя подхвативший его Пятифанов уберегает его от неприятной встречи с грязным бетоном.              — Как ты тут хоть что-то видишь? — непонимающе ворчит Антон, и ему кажется, что Рома шепчет про себя что-то нецензурное.              Пятифанов берет Петрова за предплечье и ведет за собой, отпихивая ногой все, на что парень может ненароком напороться. Они проходят несколько метров и резко останавливаются. Антон, не ожидая этого, врезается в чужую спину.              — Теперь надо лезть, — радостно сообщает Рома, указывая на какую-то деревяшку, болтающуюся на ржавых петлях, а следом поднимает ее, демонстрируя Антону путь на чердак. Петров осторожно заглядывает внутрь, откуда-то с чердака все же пробивается тусклый свет, видимо, где-то в крыше есть дыра, это немного спасает положение и позволяет рассмотреть хоть что-то. Проход напоминает дымоход, только более широкий, кое-где кирпичи уже повыпадали, поэтому забраться наверх казалось совсем не трудно.              — Дамы вперед, — язвит Пятифанов, повыше отодвигая своеобразную дверь.              — Не смешно, — буркает в ответ Антон, но все же заползает внутрь.              Антон оказывается в узком пространстве, щурится, стараясь понять, как ему и где лучше зацепиться.              — Знаю, там темно как в очке, но ты давай на ощупь, — смеется Рома.              Петров цепляется за все, что только попадется под руку, и опирается ногами на стены. Пыль неприятно кружит вокруг, оседая на очках, волосах и лице, забиваясь в ноздри и рот.              — Ну че? — спрашивает Рома, когда Антон все же добирается до чердака.              — Я тут, — хриплым голосом отзывается Петров и тут же начинает отряхиваться.              Пятифанов уже через секунду оказывается рядом.              Антон, протерев окуляры краем футболки, нацепляет их обратно и осматривается. Весь чердак завален опилками и досками. В центре же действительно оказывается большая дыра, освещая небольшой участок, который выглядит довольно ненадежным. По всей видимости, кроме света, через эту дыру так же попадал и дождь, отчего доски прогнили и могли провалиться вниз от одного неудачного шага.              — Это еще не все, — Рома вновь хватает Антона и тащит за собой куда-то дальше. Где-то сбоку оказывается есть проход на чердак соседней фермы, состояние которой было сильно хуже. Там никакого настила из досок и опилок уже давно не было, остались лишь длинные продольные и перпендикулярные балки, образующие каркас. Тут и там валялись листы шифера, упавшие сюда с крыши, от которой ничего почти не осталось.              Рома отпускает Антона, а сам резво прыгает на ближайшую перекладину.              — Прыгай, — кидает он Петрову и сам уносится по бревну дальше.              Парень растерянно смотрит на то, как Пятифанов бесстрашно носится туда-сюда, совершенно не смотря, куда ступает его нога. Любая заброшка была раем для детей, это всем известный факт, но не каждый ребенок был достаточно смел, чтобы исследовать ее полностью. Антон высоты и правда не боялся. Он боялся упасть и сломать себе что-нибудь.              Поэтому Петров так и стоит в переходе, смотря на не внушающее доверие бревно, на которое ему предполагается прыгнуть. Только вот как это сделать так, чтобы не навернуться вниз, ему было решительно непонятно.              — Ты че застрял? — кричит ему Пятифанов.              А Антон только смотрит на него в смятении.              — Список пополняет, Тох, — прыгая обратно к нему и создавая вибрации по всему каркасу чердака, говорит Рома.              — Список чего? — недоуменно спрашивает Антон и берется за протянутую ему руку. Когда Петров, не без помощи, все же перепрыгивает пропасть длиной аж в сорок сантиметров, Рома хмыкает.              — Причин, почему ты проблемный, — объясняет он.              — Тебе говорили, что ты грубый? — бубнит Петров.              Рома смеется, открыто и искренне. И все же отходит от него, не глядя идя вдоль балки. Антон сразу же цепляется руками за один из столбов, которые служат опорой как для него в этот самый момент, так и для всей этой конструкции.              — Дохуиллиард раз, — отвечает на вопрос Пятифанов. И, дойдя до центрального столба, садится на бревно, свешивая ноги. — Сам дойдешь или тебя как принцессу за ручку вести?              Он издевается. Антон точно видит, что издевается. И как бы ни тряслись у него ноги, а ладони не потели, он больше не намеревается принимать его помощь. Ему вообще кажется, что Ромка прикалывается над ним все это время. Хотя это он сам позвал его прогуляться, а не наоборот. Впрочем, вот это было не то, чтобы странно. В отличие от Петрова, у Ромы, по всей видимости, никаких комплексов на этот счет не было. И, может быть, эта легкость в общении с ним и подкупала Петрова?              Смотря за робкими попытками Антона пройти чуть дальше, чем на полметра, Рома пересаживается так, чтобы опираться спиной на столб, и ставит одну ногу рядом. Его расслабленность бесит Антона. Почему он так не может? Почему боится и шага сделать? Почему ему опять страшно, а Ромка выглядит так, словно у него есть пара лишних жизней?              — Просто иди по центру, — раздает ценные советы Рома.              Петров не отвечает и старается смотреть только на свои ноги. Кроссовки не скользят по дереву, бревно в принципе довольно широкое для того, чтобы просто взять и пройти. Парень делает вдох и отпускает столб. Делает пару шагов вперед, забавно расставив руки в стороны, и еще раз, и еще. А потом замирает, встав прямо перед Ромой и смотря на него сверху вниз с лучезарной улыбкой.              Рома улыбается во все тридцать два, беззвучно смеется, глядя в счастливое лицо Петрова. Однако, испуганное «ой» тут же заставляет его рефлекторно поймать неуклюжего парня за руку.              — Тох, заебешь, чесслово, — беззлобно кидает Пятифанов.              Антон только виновато и нервно улыбается и поджимает губы.              — Сюда сядь, — Рома быстро меняется с ним местами, а сам решает пробежаться по перекладинам, чтобы занять себя хоть чем-то, кроме спасения этого недоразумения.              — Извини, — шепчет Антон, и не будь у Ромы такой от природы хороший слух, он бы точно не расслышал этого бормотания. Расстроенное лицо маячит перед глазами, а Пятифанов окончательно принимает себя как безнадежного альтруиста и помощника для всех сирых и убогих.              — Да, забей, — кидает Рома. — ты не первый, кого вечно спасать приходится.              — А кто еще? — чтобы перевести тему, спрашивает Антон.              Рома мельком смотрит на него, а затем подпрыгивает, хватается за перекладину сверху, подтягиваясь несколько раз.              — Да все, мало-помалу. Жизнь тут хоть и спокойная, но знаешь, — он вновь оказывается рядом с Антоном и садится на бревно, — кто в лесу заплутает ненароком, кто заболеет херней какой-нибудь.              Антон кивает. Пятифанов все меньше кажется ему пугающим и все больше таким же обычным подростком, как и он сам. Хоть и характер у Ромы был не сахар.              Они сидят в тишине некоторое время, каждый думая о своем. Солнце все вокруг окрашивает в золото, приятный запах нагретого дерева заполняет легкие, и все проблемы вдруг кажутся такими мелкими и незначительными. Антон понимает, что скоро ему все-таки придется вернуться домой. Настроение матери он предугадать не может, но надеется, что у нее хватит совести, чтобы не закатить истерику. Парень уверен, что не сможет сдержаться в этот раз и всё же разругается с ней, высказав всё, что думает.              — О чем задумался? — вырывает Антона из рассуждений Ромкин голос.              — Мама напилась, — глухо отзывается Петров. Ему тяжело делиться таким, но держать в себе всё это просто невыносимо.              Рома удивленно смотрит на парня, склоняя голову набок.              — Че, первый раз, что ли, — со смешком бросает Пятифанов, не догоняя, почему Петров говорит об этом, как о конце света.              Антон смотрит на него недоуменно.              — Да, в первый раз.              И тут до Ромы доходит, что не у всех родители периодически упиваются вусмерть. Сам он столько раз заставал мать за стопкой, что уже перестал обращать на это всякое внимание. А у Антона все опять было не как у нормальных людей. Пятифанов даже не знает, что ему ответить. Они действительно жили в кардинально разных мирах.              — Неважно, — отмахивается Антон. — мне надо за сестрой.              Рома пожимает плечами. Ну надо, так надо. Изначально он хотел забраться с Антоном на крышу, показать вид, так сказать, но увидев, как тот справляется, решил это отложить на потом. Время у них еще наверняка будет.              Спускаются они гораздо быстрее. Пятифанов только придерживает дверцу прохода на чердак, чтобы Антону не прилетело по голове.              — Ты иди пока, я ща, — бросает Рома и уходит за угол.              Антон смотрит ему вслед, а потом до него все же доходит, куда и зачем отошел парень. Естественные потребности никто не отменял.              Петров успевает выйти на тропинку, когда из-за поворота выходит троица ребят. В одном из них он сразу же узнает Семена Бабурина. Его гнусавый, противный голос невозможно было ни с чем спутать. Еще два парня шли по обеим сторонам, заливаясь смехом, словно гиены.              — Опа-а, — Сема его замечает и криво, мерзковато улыбается, оголяя желтые зубы. — Какие люди, Петров.              Антон осознает, что просто мирно разойтись у них не получится.              — Привет, Сема, — тихо здоровается парень. Ромки все еще не видно.              — Ты чего это тут по чужой территории шляешься, очкарик? — подходит ближе Бабурин. Его дружки тут же обступают Антона с двух сторон.              Петров закатывает глаза.              — А что, она ваша, что ли? — настроение у Петрова последние дни было не к черту, и только ему удалось расслабиться и забыться на мгновение, как тут же появилась эта головная боль.              — Как мы заговорили, — ядовито выпаливает Семен.              — Да уж точно не твоя, — хихикает парень справа.              Антон устало смотрит на всех троих. Возможно, присутствие где-то рядом Ромы делает его чуть смелее, а возможно, ему самому уже надоело быть тем, кто даже ответить нормально не может. В школе он всегда терпел, чтобы не разжигать конфликты. Однажды в шестом классе он все же влез в драку, и родителей вызвали к директору в тот же день. Отец тогда сказал, что не так они его воспитывали, а мать кричала, что он ее опозорил. С того дня Антон больше не пытался защищаться, позволяя хулиганам делать все, что те хотят. Обида на родителей осела где-то глубоко в душе, но поделать ничего было нельзя, оставалось лишь терпеть издевательства и молчать. А сейчас они были не в школе, и Бабурин не побежит жаловаться классному руководителю, как сделал тот пацан, имя которого Петров уже не помнит.              — Отвали, Сём, — бросает Петров и собирается обойти его. Но, как неожиданно, его сразу же останавливают и толкают назад.              — А ты борзый, — подает голос второй незнакомый парень.              — Подержите его, парни, — усмехается Бабурин. — Проучим очкарика.              Антон бьет первый. Кулак врезается куда-то в щеку Семена, заставляя того отшатнуться.              — Ты совсем охуел? — верещит тот.              Тут Петрова все же хватают за руки, заламывая их за спиной. Антон брыкается и вертится, стараясь освободиться.              — Отмудохай его как надо, — выплевывает один из парней, обращаясь к Семену.              — Очкарики дохера смелые стали, — поддакивает второй.              Антон понимает, что его выпад их только разозлил, но ни о чем не жалеет. Двое валят его на землю, а Семен подходит, хватает его за футболку, замахиваясь. Петров с ненавистью смотрит прямо в маленькие поросячьи глазки Бабурина и ждет удара.              — Ударишь и я сломаю тебе твои культяпки, — холодным тоном говорит объявившийся Пятифанов.              Сема сразу же застывает, поднимая глаза. Секунды хватает на то, чтобы осознать, кто стоит перед ним.              — Бля, — испуганно икает Бабурин. — Ромыч, — тянет он, — ты не подумай, я тут… это…              Двоица, пришедшая с ним, тут же отходит на несколько шагов, обернувшись на Пятифанова. Антон лежит на земле, смотря на чистое голубое небо, и хочет рассмеяться. За последние несколько дней Пятифанов слишком часто оказывался в нужном месте в нужное время. К такому можно было и привыкнуть.              — Сема, — щурится Рома. — Ты мне скажи, ты совсем тупой? Хуль тебе одно и то же по несколько раз объяснять надо?              Бабурин съеживается от чужого тона. Он ничего не забыл. Его лицо все еще помнит, насколько тяжелый у Пятифанова кулак и как больно им получать по носу. Но кто же мог знать, что тот окажется рядом с Петровым даже тут. Они с ребятами его здесь вообще никогда не видели, а тут нарисовался и не абы с кем. Семену явно не везло в жизни. А особенно ему не везло с Антоном, который бесил одним лишь своим видом, но которого по какой-то неясной причине Пятифанов защищал чуть ли не как Бяшку. Когда эти двое друзьями закадычными стать успели, он не знал, а потому лишь поджал губы, с презрением смотря на развалившегося на земле Петрова.              — Сдрыснул быстро и чтоб глаза мои тебя нахуй рядом больше никогда не видели, втыкаешь? — выплевывает Пятифанов. — Руки об тебя марать не охота сегодня.              Семен удивляется, но лишь быстро кивает. Вот сейчас-то ему точно два раза повторять не надо. Не хочет марать руки? Да и Бог с ним. Драпать надо, пока цел.              Все трое быстро удаляются, направляясь куда-то вдоль дороги в противоположную от поселка сторону.              — Тох, ты прям… бедствие какое-то, блять, — хмыкает Рома, подавая Антону руку.              Антон не отвечает. Да и что тут скажешь? Пока он дома сидел, конечно, столько проблем вокруг себя не создавал, но стоило лишь выйти на улицу, как те находили его одна за другой. С чем это, однако, было связано, понять было тяжело. Совокупность факторов, наверное.              До поселка они добираются без происшествий. Рома даже удивляется. Как это Петров умудрился ни споткнуться, ни просто потерять равновесие на ровном месте. Чудеса. Когда он озвучивает эту свою мысль, то в ответ получает лишь не впечатленный взгляд. Антону самому немного стыдно, но сделать с этим, увы, он ничего не может.       — Не знал, что ты драться умеешь, — как бы между делом бросает Рома. Он видел, что Петров совсем в мямлю играть не стал и ударил по самодовольной роже Бабурина первым. Не сильно, так, задел слегка. Но Пятифанов оценил рвение. Антон для него выглядел совсем рохлей, а тут вон как оказалось.       — Я и не умею, — отвечает парень, отводя глаза в сторону.       Пусть и про себя, но впервые Рома признает, что ошибся в своей оценке. Хотя в их мире быть не конфликтным, добрым мальчиком значило быть грушей для битья, Антон доказывал немного обратное.       Правильно говорят, что в тихом омуте черти водятся. И Роме хотелось узнать, какие же черти обитают в душе этого светлого парня.              Пятифанов провожает его до тёти Яны.              Антон ненадолго пропадает в доме, а затем выходит вместе с сестрой. Девочка сразу же начинает что-то бурно рассказывать, путаясь в словах и прыгая с темы на тему, пока Петров только тепло ей улыбается.              Рома, смотря на то, как блондинистые волосы блестят в лучах вечернего солнца, впервые думает, что Антон красивый. По обычному красивый. Смазливый даже. Девочкам такое должно нравится.       Эта мысль, однако, тает в его разуме сразу же, как только появляется.              Они быстро прощаются и расходятся в разные стороны.