Томас в лабиринте сердца.

Год в Тихой Гавани научил их немногому, но это немногое было жизненно важно: как ловить рыбу сетями, сплетенными из лиан, как предсказывать шторм по цвету облаков и как жить с пустотой внутри, стараясь не смотреть друг другу в глаза слишком пристально. Особенно это последнее удавалось Томасу хуже всего. Он сидел на привычном валуне у кромки воды, бессмысленно глядя на бесконечный горизонт. Солёный ветер трепал его тёмные волосы, но не мог развеять тяжёлое облако, нависшее над его мыслями. Прошёл год. Двенадцать месяцев с тех пор, как корабль «Правой Руки» доставил сюда измождённых, побеждённых, но живых беглецов. С тех пор, как они уничтожили ПОРОК, но плата оказалась слишком высокой. — Он опять там, — сказала Бренда, прислонившись к косяку хижины, где Хорхе с Минерой перебирали последние, драгоценные гвозди. — Оставь его, сестра, — ответил Хорхе, не поднимая головы. — Каждый носит своё бремя по-своему. — Его бремя съедает его заживо, — парировала Бренда. — Он почти не спит. Я слышу, как он ворочается каждую ночь. А днём… он просто тень. Минхо, точивший на камне самодельный нож, фыркнул, но в его сарказме не было обычной злости, только усталая горечь: — Прекрасный лидер. Сидит, любуется закатом, пока мы тут крепость из палок и песка строим. Может, он решил, что спасение мира — это разовая акция? Кончилось шоу, можно в отставку. — Замолчи, Минхо, — тихо, но твёрдо сказала Минера. — Ты знаешь, что это не так. Он не «любуется». Он там тонет. И мы все это видим. Они видели. Видели его неестественную худобу, глубокие тени под глазами, которые не скрывало даже тропическое загар. Видели, как он механически выполнял простейшую работу, а потом замирал, уставившись в одну точку, словно видя что-то за гранью реальности. Его руки иногда непроизвольно сжимались в кулаки, а по ночам из его хижины доносились сдавленные крики. Его демон имел имя, лицо и цвет глаз. Светло-пшеничные волосы, слипшиеся от пота и крови в ту последнюю минуту. И глаза. Карие, цвета тёмного шоколада, которые всегда удивляли своей глубиной — в них можно было утонуть, — и в то же время поражали яркостью, искоркой живого, дерзкого ума. Теперь в кошмарах Томаса эта глубина становилась бездной отчаяния, а яркость — предсмертным блеском. И всегда, всегда один и тот же финал: он не успевает. Его руки скользят. Лекарства нет. Он держит на руках умирающего Ньюта и понимает, что та странная, тёплая тяжесть в груди, которую он годами носил с собой, была любовью. И понимает он это ровно в тот миг, когда теряет её навсегда. — Ресурсы на нуле, — вернул всех к суровой реальности Хорхе, постукивая почти пустым ящиком. — Гвозди, скобы, проволока. Даже прочные верёвки. Без этого наш частокол развалится при первом же серьёзном шторме. Аптечка — несколько бинтов да травяные отвары Фрайпана. На материке, на той старой запасной базе «Правой Руки», должно остаться снаряжение. — Значит, нужна экспедиция, — заключила Бренда. — Я поведу, — сразу сказала она. — Минхо, ты со мной. Фрайпан — его знания растений и медицины критичны. — А Гробовщик? — спросил Минхо, кивнув в сторону одинокой фигуры на скале. — Он же наш бесстрашный предводитель. Сидит, философствует. Наступила тяжёлая пауза. — Его надо взять, — неожиданно сказала Минера. Все посмотрели на неё. — Он сгниёт здесь, — объяснила она просто. — Он не выздоравливает. Он хоронит себя заживо рядом с… с памятью о Ньюте. Движение, опасность, цель — возможно, это единственное, что может его выдернуть. Он знает местность лучше любого из нас после всего того, что мы пережили. — Это риск, — покачал головой Хорхе. — В его состоянии… он может быть обузой. Или принять неверное решение. — Он рискует сойти с ума здесь, на глазах у всех, — парировала Бренда. — И это уже происходит. Я согласна с Миной. Он идёт с нами. Не как лидер, если не захочет. Как… как часть команды. Чтобы вспомнил, кто он. Решение было принято. Вечером у общего костра Фрайпан раздавал свою «стряпню» — на этот раз это было тушёное мясо некой птицы с кореньями, имевшее странный фиолетовый цвет, но на удивление приятный вкус. — Выжимка местных ягод для цвета и антисептик, — как всегда невозмутимо пояснил он, видя их удивлённые взгляды. — Ешьте, здоровее будете. Томас взял миску, поблагодарил кивком и отодвинулся к краю круга. Он ковырял еду ложкой, не чувствуя вкуса. Смех ребят, рассказы о прошедшем дне — всё это доносилось до него как сквозь толстое стекло. Он ловил на себе взгляды — Бренды, полный беспокойства, Минхо, в котором теперь читался не только сарказм, но и какая-то усталая досада, Фрайпана — спокойный и оценивающий. «Они говорят обо мне, — тупо констатировал он внутри себя. — Жалеют. Или злятся. Или уже просто не знают, что со мной делать. И они правы. Я бесполезен. Ньют справился бы лучше. Он всегда находил слова, находил выход…» И снова перед внутренним взором всплыли эти глаза. Не в смертной муке, а в жизни. Яркие, полные огня и какой-то безрассудной нежности, когда он смотрел на Томаса, когда называл его «Томми». Почему он тогда не видел? Почему он был так слеп? — Завтра на рассвете, — раздался рядом голос Бренды. Она села на песок, не глядя на него. — Экспедиция на материк. За ресурсами. База «Правой Руки». Я, Минхо, Фрайпан. И ты. Томас медленно повернул к ней голову. — Зачем я? — Его голос был хриплым от неиспользования. — Потому что ты нужен, — ответила она прямо, глядя на огонь. — Потому что здесь ты медленно умираешь, и все это видят. А на материке… там хотя бы есть шанс, что ты вспомнишь, как бороться. Хотя бы за свою жизнь. Она встала и ушла, не дожидаясь ответа. Томас снова посмотрел на море. На горизонте собирались тучи. Шторм. Внутри него и снаружи. Он не чувствовал ни надежды, ни страха. Только тяжелое, свинцовое безразличие и вечно ноющую боль в груди, на том месте, где, как он теперь понимал, жила любовь. Любовь, которая теперь была лишь призраком, преследующим его в кошмарах и в памяти о светло-пшеничных волосах и глазах цвета шоколада.