Томас в лабиринте сердца.

Возвращение «Бергов» с грузом вызвало в Гавани кратковременный всплеск радости. Но эта радость померкла, как только Минхо, Бренда и Скотт выгрузили из кабины не только ящики с припасами, но и тяжёлую, гнетущую тишину, окутавшую экспедицию. Новости разнеслись мгновенно. Вечером вся «верхушка» — те, кто принимал решения ещё со времён Глейда и Бесплодных земель — собрались в просторной, но насквозь пропахшей дымом и маслом хижине Хорхе. Воздух был густым не только от жары. — Координаты я проверил, — говорил Скотт, выведя на грубый деревянный щит карту, начертанную углём. Точка в руинах Последнего города была обведена жирным кругом. — Сектор 7. Это почти эпицентр. Глубоко. После взрывов и обрушений проход туда наверняка завален. Это не прогулка за ресурсами. Это спелеология в бетонных джунглях. — И всё это на основе одной записи какого-то перепуганного учёного? — Галли скрестил руки на груди, его тон был скептическим, но в глазах читалась тревога за Бренду. — Мы год живём здесь. Никаких сигналов, никаких рейдов, никаких признаков «Порока» или этого… «Клейна». Может, всё давно мертво. Может, это ловушка, настроенная на самоуничтожение. — А может, там лежит то, что навсегда избавит нас от страха, — парировала Бренда. Её взгляд был твёрд. — «Нечто, что может всё изменить». Это не про ещё одну коробку гвоздей. Это про знание. Что, если «Порок» не просто пытался найти лекарство, а наткнулся на нечто большее? На причину Вспышки? На способ не просто выжить, а вернуть мир? Или… на абсолютное оружие, которое теперь валяется без присмотра. Мы можем себе позволить игнорировать это? Хорхе медленно чистил «Коготя», его лицо было непроницаемо. —Риск огромен. Город — кладбище. Радиация, структурные обрушения, кто знает, какие мутанты могли завестись в подвалах за год. Но Бренда права. Незнание — это тоже риск. Медленная смерть здесь может быть так же верна, как быстрая там. Затем наступила пауза. Самый сложный вопрос висел в воздухе, неозвученный, пока Минера не произнесла его вслух, тихо, но чётко: —Кто пойдёт? И… пойдёт ли Томас? Все взгляды непроизвольно метнулись к двери, за которой, они знали, Томас стоял, прислонившись к стене снаружи, или сидел на камне в темноте. Его не позвали внутрь. Все понимали, что формальное обсуждение его участи может его сломать… или спровоцировать. — Он не в себе, — первым высказался Галли. — Вы все видели. Он на автопилоте. Отправить его обратно в то место… это как бросить раненого зверя в капкан, из которого он едва выбрался. Он может застыть там. Или принять решение, которое погубит всех. Его психика — непредсказуемый фактор. — Его психика — это то, что может спасти всех, — возразил Минхо. Его голос звучал не с сарказмом, а с холодной, железной убеждённостью. Он был лучшим другом Томаса, он знал его до дна. — Да, он в дыре. Да, он винит себя за Ньюта каждый божий день. Я вижу это. Но вы забываете, кто он. В Лабиринте, когда мы все теряли надежду, он не терял. В городе, когда всё рушилось, он находил путь. Его инстинкт, его «чуйка» — они никуда не делись. Они просто… придавлены. Там, в городе, где каждый камень будет кричать ему о том дне, они могут либо добить его, либо… разбудить. И если разбудят — он будет самым ценным активом в этой аду. Он знает те тоннели, ту архитектуру лучше любого из нас. Он помнит. — Это жестоко, Минхо, — мягко сказала Минера. —Мир жесток, — отрезал Минхо. — Мы не можем позволить себе роскошь беречь его чувства, если на кону стоит будущее Гавани. И его собственное будущее. Здесь он медленно угасает. Там… там у него будет шанс либо сгореть окончательно, либо снова найти то, ради чего стоит бороться. Даже если это борьба с призраками. Фрайпан, молчавший всё это время, заговорил своим размеренным тоном: —Его состояние — это рана. Глубокая, гноящаяся. Её нельзя игнорировать. Но иногда, чтобы рана затянулась, нужно удалить осколок, который сидит внутри. Для него весь Последний город — такой осколок. Возможно, ему нужно вернуться, чтобы вытащить его. Или умереть, пытаясь. Оба исхода… честнее, чем эта полужизнь здесь. — А если он подведёт в решающий момент? — настаивал Галли. — Из-за эмоций, из-за видений? —Тогда я буду там, чтобы его подстраховать, — сказал Минхо, глядя Галли прямо в глаза. — И Бренда. И Скотт. Мы не бросим его. Но мы и не дадим ему саботировать миссию. Мы используем его ум, его память. А его призраки… с ними ему придётся разбираться самому. Это его крест. Хорхе тяжко вздохнул, отложив тряпку. —Решение за ним. Мы не будем его заставлять. Но мы предложим. Чётко, ясно, без прикрас. Сказать, что мы нашли, куда идём, зачем, и какой он нам нужен. Не как лидеру. Как специалисту. Как ключу. А там… пусть выбирает. Его выбор и будет ответом на все наши вопросы о его состоянии. Наступило молчание. Они понимали — это азартная игра с самой высокой ставкой. Отправить сломленного гения в самое пекло его кошмаров. Но и оставлять его здесь, чтобы он продолжал разлагаться заживо, губя моральный дух всех остальных, тоже было непозволительно. Бренда кивнула. —Я поговорю с ним. После всех. Скажу, как есть. Обсуждение перешло к логистике, составу группы, снаряжению. Но главный вопрос — вопрос о Томасе — повис в душном воздухе хижины неразрешенным. Все знали: его решение определит не только судьбу экспедиции, но и то, останется ли Томас в их памяти героем, тихо сошедшим с дистанции, или человеком, нашедшим в себе силы для последнего, самого страшного забега. Забега не на свободу, а в самое сердце тьмы, которую он оставил позади. И холодная, расчётливая часть его сознания, та самая, что когда-то вывела их из Лабиринта, возможно, уже сейчас, в тишине ночи, взвешивала все «за» и «против», ведя безмолвный диалог с тем, чьё письмо лежало у него на груди.— Отлично, продолжаем сцену обсуждения в Тихой Гавани. --- Возвращение «Бергов» с грузом вызвало в Гавани кратковременный всплеск радости. Но эта радость померкла, как только Минхо, Бренда и Скотт выгрузили из кабины не только ящики с припасами, но и тяжёлую, гнетущую тишину, окутавшую экспедицию. Новости разнеслись мгновенно. Вечером вся «верхушка» — те, кто принимал решения ещё со времён Глейда и Бесплодных земель — собрались в просторной, но насквозь пропахшей дымом и маслом хижине Хорхе. Воздух был густым не только от жары. — Координаты я проверил, — говорил Скотт, выведя на грубый деревянный щит карту, начертанную углём. Точка в руинах Последнего города была обведена жирным кругом. — Сектор 7. Это почти эпицентр. Глубоко. После взрывов и обрушений проход туда наверняка завален. Это не прогулка за ресурсами. Это спелеология в бетонных джунглях. — И всё это на основе одной записи какого-то перепуганного учёного? — Галли скрестил руки на груди, его тон был скептическим, но в глазах читалась тревога за Бренду. — Мы год живём здесь. Никаких сигналов, никаких рейдов, никаких признаков «Порока» или этого… «Клейна». Может, всё давно мертво. Может, это ловушка, настроенная на самоуничтожение. — А может, там лежит то, что навсегда избавит нас от страха, — парировала Бренда. Её взгляд был твёрд. — «Нечто, что может всё изменить». Это не про ещё одну коробку гвоздей. Это про знание. Что, если «Порок» не просто пытался найти лекарство, а наткнулся на нечто большее? На причину Вспышки? На способ не просто выжить, а вернуть мир? Или… на абсолютное оружие, которое теперь валяется без присмотра. Мы можем себе позволить игнорировать это? Хорхе медленно чистил «Коготя», его лицо было непроницаемо. — Риск огромен. Город — кладбище. Радиация, структурные обрушения, кто знает, какие мутанты могли завестись в подвалах за год. Но Бренда права. Незнание — это тоже риск. Медленная смерть здесь может быть так же верна, как быстрая там. Затем наступила пауза. Самый сложный вопрос висел в воздухе, неозвученный, пока Минера не произнесла его вслух, тихо, но чётко: — Кто пойдёт? И… пойдёт ли Томас? Все взгляды непроизвольно метнулись к двери, за которой, они знали, Томас стоял, прислонившись к стене снаружи, или сидел на камне в темноте. Его не позвали внутрь. Все понимали, что формальное обсуждение его участи может его сломать… или спровоцировать. — Он не в себе, — первым высказался Галли. — Вы все видели. Он на автопилоте. Отправить его обратно в то место… это как бросить раненого зверя в капкан, из которого он едва выбрался. Он может застыть там. Или принять решение, которое погубит всех. Его психика — непредсказуемый фактор. — Его психика — это то, что может спасти всех, — возразил Минхо. Его голос звучал не с сарказмом, а с холодной, железной убеждённостью. Он был лучшим другом Томаса, он знал его до дна. — Да, он в дыре. Да, он винит себя за Ньюта каждый божий день. Я вижу это. Но вы забываете, кто он. В Лабиринте, когда мы все теряли надежду, он не терял. В городе, когда всё рушилось, он находил путь. Его инстинкт, его «чуйка» — они никуда не делись. Они просто… придавлены. Там, в городе, где каждый камень будет кричать ему о том дне, они могут либо добить его, либо… разбудить. И если разбудят — он будет самым ценным активом в этой аду. Он знает те тоннели, ту архитектуру лучше любого из нас. Он помнит. — Это жестоко, Минхо, — мягко сказала Минера. — Мир жесток, — отрезал Минхо. — Мы не можем позволить себе роскошь беречь его чувства, если на кону стоит будущее Гавани. И его собственное будущее. Здесь он медленно угасает. Там… там у него будет шанс либо сгореть окончательно, либо снова найти то, ради чего стоит бороться. Даже если это борьба с призраками. Фрайпан, молчавший всё это время, заговорил своим размеренным тоном: — Его состояние — это рана. Глубокая, гноящаяся. Её нельзя игнорировать. Но иногда, чтобы рана затянулась, нужно удалить осколок, который сидит внутри. Для него весь Последний город — такой осколок. Возможно, ему нужно вернуться, чтобы вытащить его. Или умереть, пытаясь. Оба исхода… честнее, чем эта полужизнь здесь. — А если он подведёт в решающий момент? — настаивал Галли. — Из-за эмоций, из-за видений? — Тогда я буду там, чтобы его подстраховать, — сказал Минхо, глядя Галли прямо в глаза. — И Бренда. И Скотт. Мы не бросим его. Но мы и не дадим ему саботировать миссию. Мы используем его ум, его память. А его призраки… с ними ему придётся разбираться самому. Это его крест. Хорхе тяжко вздохнул, отложив тряпку. — Решение за ним. Мы не будем его заставлять. Но мы предложим. Чётко, ясно, без прикрас. Сказать, что мы нашли, куда идём, зачем и какой он нам нужен. Не как лидеру. Как специалисту. Как ключу. А там… пусть выбирает. Его выбор и будет ответом на все наши вопросы о его состоянии. Наступило молчание. Они понимали — это азартная игра с самой высокой ставкой. Отправить сломленного гения в самое пекло его кошмаров. Но и оставлять его здесь, чтобы он продолжал разлагаться заживо, губя моральный дух всех остальных, тоже было непозволительно. Бренда кивнула. — Я поговорю с ним. После всех. Скажу, как есть. Обсуждение перешло к логистике, составу группы, снаряжению. Но главный вопрос — вопрос о Томасе — повис в душном воздухе хижины неразрешенным. Все знали: его решение определит не только судьбу экспедиции, но и то, останется ли Томас в их памяти героем, тихо сошедшим с дистанции, или человеком, нашедшим в себе силы для последнего, самого страшного забега. Забега не на свободу, а в самое сердце тьмы, которую он оставил позади. И холодная, расчётливая часть его сознания, та самая, что когда-то вывела их из Лабиринта, возможно, уже сейчас, в тишине ночи, взвешивала все «за» и «против», ведя безмолвный диалог с тем, чьё письмо лежало у него на груди