Пробить потолок

Шум за стеной был настолько громким, что казалось, с потолка вот-вот посыплется штукатурка. Что-то тяжёлое с грохотом протащили по полу, кто-то заорал в ответ, и всё это перекрыл нечеловеческий, раздражённый визг — сущностный крик барсука в момент конфликта. Ник Уайлд заставил себя открыть глаза, ещё не осознавая, где он. Сознание медленно, как тяжёлый груз, всплывало из глубин сна. Он лёжал на боку, правая рука затекла, потому что… потому что на ней спала Джуди. Полностью, уткнувшись носом в его грудную клетку, один пепельный локон прилип к её слегка раскрытым губам. Она дышала ровно, глубоко, но лицо даже во сне было немного нахмурено, будто она видела тревожные сны. Его левая рука лежала поверх одеяла, обнимая её за плечи, пальцы почти касались её волос. Ник медленно мигнул, пытаясь осмыслить эту картину. Его? Обнимающего? Джуди Хоппс? В её квартире? Память вчерашней ночи обрушилась на него цельным, тяжёлым блоком: фургон Финика, клуб, её кроличьи уши, слёзы, его слова… и этот поцелуй в лоб. Едва уловимый. Безумный. Он заставил себя не дёргаться. Телефон на тумбочке показывал 11:07. Суббота. Выходной. Но в его голове уже стучал список дел: доложить Буйволсону о Торнах, вызвать на допрос и надавить, проследить, чтобы их не выпустили под залог… Дело не терпело отлагательств. Но его тело, тяжелое и уставшее, не хотело двигаться. Здесь было… тихо. Если не считать соседей. Тепло от её тела проникало под голую кожу торса. Он снова посмотрел на неё. С растрёпанными волосами и тёмными тенями под глазами от вчерашнего кошмара, но она выглядела ужасно мило. Хрупко. Настояще. И это видение вызвало в его груди что-то тёплое и тревожное одновременно. «Как она здесь вообще живёт?» — мысленно процедил он, отрывая взгляд от её лица и переводя его на потрескавшийся потолок. Такой шум был нормой? Он вспомнил её слова в самом начале — про «барсуков сверху». Значит, да. Он попытался аккуратно высвободить свою онемевшую руку, чтобы переложить её на подушку. Сделал это медленно, как сапёр с миной. Но как только его тепло исчезло, она хмуро хмыкнула во сне, её брови сдвинулись, и она проснулась. Не резко, а медленно, с тихим недовольным пыхтением, поднося руки к вискам. Голова, очевидно, гудела адски. Ник замер, оперевшись на локоть, наблюдая за ней. Он не мог сдержать лёгкую, непроизвольную улыбку, уголки его губ дрогнули. Она была похожа на сонного, раздражённого крольчонка. — Доброе утро, Зайка, — произнёс он, и его бархатный голос прозвучал чуть хрипло от сна, но с той самой, привычной усмешкой. Эффект был мгновенным. Джуди резко распахнула глаза. Сначала они были мутными, несфокусированными, но через секунду фиолетовая радужка сузилась до точки, уставившись прямо на него. Шок. Полный, животный шок, будто она увидела привидение у себя в постели. События вчерашней ночи, видимо, ещё не выстроились в чёткую цепь, и последнее, чего она ожидала, проснувшись, — это Ника Уайлда, лежащего рядом и смотрящего на неё с этой чёртовой ухмылкой. — Д-доброе… утро, — прошептала она наконец, голос был сиплым и крайне неуверенным. Молчание повисло между ними, густое и неловкое. Ник усмехнулся уже в голос, тихо, и покачал головой, будто говоря: «Ну надо же, влипли». Затем его лицо стало серьёзным, а взгляд — внимательным, сканирующим. — Как ты себя чувствуешь? — спросил он просто. Джуди медленно села, отстраняясь от него, и снова схватилась за голову. Похоже, воспоминания начали накатывать волнами: клуб, Лео, горький напиток, Ник, вырывающий стакан… машина, тошнота, его руки, удерживающие её, Финик, игла в руке… Его слова. Его взгляд. Его поцелуй. — Голова… раскалывается, — прошипела она, избегая его глаз. — Но в остальном… вроде ничего. Ник кивнул, приняв её слова как факт, и встал с кровати. Его движения были грациозными, несмотря на усталость. Он натянул свою помятую футболку, которую снял ночью из-за духоты. — Я пойду, приготовлю завтрак. Нам нужно поговорить, — сказал он, уже направляясь к двери. Его тон был ровным, деловым, отсекая пространство для возражений. Джуди открыла рот, чтобы что-то сказать — протестовать, спросить, что он тут вообще делает, почему не уехал — но потом просто сжала губы и молча кивнула. Бежать от разговора было бессмысленно. Рано или поздно он должен был состояться. Она поднялась на шатающихся ногах. Мир немного плыл, и в висках пульсировала тупая боль. Она дошла до ванной, умылась ледяной водой, что немного прояснило сознание. Глядя в зеркало на своё бледное отражение с синяками под глазами, она глубоко вдохнула. «Соберись, Хоппс», — прошептала она себе. Затем зашла на кухню. Ник стоял спиной к ней, изучая содержимое её холодильника. Дверца была открыта, и он, казалось, не просто смотрел на пустые полки, а пытался понять какую-то сложную головоломку. Его спина была напряжена. Она невольно поджала губы. Да, она так и не дошла до магазина. Снова. Он закрыл дверцу с мягким щелчком и обернулся. Его зелёные глаза, обычно такие насмешливые, сейчас смотрели на неё с немой, скептической укоризной. — Зайка, — произнёс он, растягивая слово. — Ты вообще что-нибудь ешь? — Нууу… — Джуди почувствовала, как горит лицо. Она не смогла подобрать слов. Ник лишь тяжело вздохнул, и она ясно услышала, как он пробормотал себе под нос: «Надо будет закупить ей продуктов». Это замечание, сделанное не для неё, а как констатация факта, задело её сильнее любой прямой критики. Это была та самая снисходительная забота, от которой её тошнило. Он молча вскипятил воду в её стареньком чайнике и сделал два стакана растворимого кофе. Порошок плохо размешался, оставляя комочки на дне. Противный на вкус, но пить можно было. Они сели за крошечный кухонный стол друг напротив друга. Каждый уставился в свою кружку, как в магический кристалл, где можно было увидеть всё, кроме слов, которые нужно было сказать. Ник сделал глубокий, шумный вдох, затем выдох. И начал первым. Голос был ровным, отчётливым, как на докладе. — Финик подтвердил наши догадки насчёт Торнов. Старший брат, Калеб, был менеджером и поставщиком «Грозы» Горского. Элвис — мозг операции. Они работали над формулой кучу лет, с перерывом. «Зверь» — не просто наркотик. Это попытка «починить» сломанный ген, отвечающий за Проявление. Они верили, что творят революцию. Он говорил кратко, без эмоций, просто излагая факты. Джуди слушала, гордо вздёрнув подбородок, стараясь не показывать, как внутри всё сжимается от страха при воспоминании о вчерашнем наркотике в её крови. Её взгляд стал стальным, решительным. Она кивала, впитывая информацию. Когда он закончил, в кухне снова повисла тишина, нарушаемая только бульканьем воды в батарее. Ник снова вдохнул, и на этот раз в его глазах промелькнула тень того, что предстояло сказать. — Теперь… насчёт ночи в клубе, — начал он, и его голос потерял былую ровность. Ему было тяжело. Он отвел глаза, уставившись в стену над её головой. Пальцы сжали кружку так, что костяшки побелели. Затем он сорвался. Голос резко повысился, наполняя маленькое пространство кухни. — Я ПРОСИЛ тебя ждать у бара! Мы ОБСУДИЛИ правила! Мы, чёрт возьми, Джуди, всё обсудили! Ты сказала, что поняла! Так какого хрена ты ушла?! Я искал тебя по всему клубу, боясь, что с тобой что-то случилось! Что, между прочим, И ПРОИЗОШЛО! Его слова ударили по ней, как хлыст. Джуди вскочила со стула, её собственная ярость, копившаяся от беспомощности и страха, вырвалась наружу. — У тех людей был «Зверь»! Я была обязана это проверить! Я выполняла правила — следила и слушала! И, между прочим, я тоже полицейская! Я была на работе! Я не могла просто закрыть глаза и сидеть сложа руки! — МОГЛА! — он перебил её, тоже вскакивая. Стул с грохотом опрокинулся за его спиной. — И ДОЛЖНА была! Я СКАЗАЛ тебе это сделать! Напряжение между ними нарастало, сгущая воздух. Они стояли друг напротив друга через стол, два взведённых курка. — Ник, ты не можешь вечно контролировать каждый мой шаг! — кричала она, и в её голосе звенели слёзы ярости. — Я вполне способна постоять за себя! — Постоять?! — он фыркнул, и в этом звуке было столько презрения к её наивности, что её передёрнуло. — Да если бы я не появился, ты бы… Чёрт, кто знает, что бы с тобой было! Тебя накачали наркотиком! Тем самым, что мы расследуем! А ты говоришь, что справилась бы сама! — Ладно, да! — она не отступала, её голос тоже сорвался на крик. — Всё пошло не совсем по плану! Но я достала образец! У нас есть «Зверь»! Ник опешил. Его гневная маска на миг сползла, сменившись чистым, ледяным непониманием. — Погоди. Какой образец? — Таблетка. Она у меня в пиджаке. Это нечто большее, чем просто наблюдать! Я достала улику! Вещественную! Мы можем отдать её в лабораторию! Ник замер. Он смотрел на неё, и в его глазах что-то менялось. Гнев не ушёл, но к нему примешалось нечто другое — шок, переходящий в леденящее душу осознание. Он медленно, слишком медленно, перевёл взгляд с её лица куда-то в пространство, словно собираясь с мыслями. А потом схватился за голову, с силой проводя руками по волосам. — То есть, — его голос упал до опасного, сдавленного шёпота, и от этого каждое слово звучало как отдельный удар, — ты рисковала своей жизнью… ради какой-то таблетки? Джуди дёрнула подбородком вверх, бросая вызов. — Да! Рисковала! И сделала бы это снова! — СНОВА?! — он взорвался, его зелёные глаза впились в неё, полные уже не просто гнева, а настоящего ужаса. — ДЖУДИ, это дело не стоит твоей жизни! Оно не стоит того, чтобы ты умерла за него! Я не готов… чтобы ты умерла! Он выкрикнул это последнее слово, и оно повисло в воздухе, оголённое и страшное. Джуди уже плакала, слёзы текли по её щекам сами собой, но она не сдавалась. — А я готова! Я готова умереть за это дело, если потребуется! Он резко развернулся от неё и со всей силы, с коротким, звериным рычанием, ударил кулаком в стену. Глухой удар, крошащаяся штукатурка. Джуди инстинктивно отпрыгнула назад, испугавшись не столько за стену, сколько за ту ярость и боль, что излучало всё его тело. Она замолчала, затаив дыхание. Ник отвернулся, зашагал по тесной кухне, поправляя растрёпанные волосы дрожащими пальцами. Он был не просто взбешён. Он был в отчаянии. Эта девчонка… она не просто бросилась в пекло, как он когда-то. Она смотрела в лицо опасности и говорила: «Я готова». Она была готова к самому худшему. И это пугало его до оцепенения. Он остановился в шаге от неё, заставив себя посмотреть в её глаза. Слёзы беззвучно лились по её бледным щекам, но её взгляд не опускался. В нём была та самая стальная решимость, которую он в ней и ненавидел, и… обожал. — Пожалуйста, Зайка, — его голос стал тихим, почти умоляющим, потеряв всю свою привычную твёрдость. — Я очень тебя прошу, не рискуй ты так. Что бы я делал, если бы ты умерла? — Он выдохнул, и в этом выдохе слышалась вся его собственная, старая, незаживающая рана. — Что я скажу Буйволсону? Я упустил тебя. Оставил там одну, и ты попала в неприятности. Я несу за тебя ответственность. Последнюю фразу он произнёс с такой горечью, словно это было не право, а проклятие. Джуди знала, что её слова будут ударом ниже пояса. Знала, что ранят его больнее любого упрёка. Но они вырвались сами, подстёгнутые обидой и желанием защитить свою правоту. — Если ты так боялся, что я попаду в неприятности, — прошептала она, и её голос дрогнул, — то и не должен был оставлять. Она попала прямо в цель. В самое сердце его вины. В ту самую яму, которая грызла его с той ночи в архиве, с того момента, как он понял, что привёл её в логово. Он сжал зубы так, что на скулах выступили жёсткие бугры. Глаза его на мгновение потеряли фокус, уставившись куда-то внутрь себя, в тот внутренний ад, куда она только что заглянула. Она была права. Абсолютно. Спустя кажущуюся вечность он медленно поднял на неё взгляд. Боль и вина в его глазах были настолько явными, что у Джуди перехватило дыхание. — Ты права, — тихо, хрипло сказал он. — Я не должен был. Больше он ничего не добавил. Просто развернулся, поднял с пола свою куртку, которую скинул на стул ночью, и, не глядя на неё, начал натягивать на себя. Джуди с болью отвернулась, не в силах больше смотреть на его спину, и почти побежала в спальню. Она упала на кровать, зарывшись лицом в подушку, и наконец дала волю тихим, сдавленным рыданиям. Почему он был для неё так важен? Почему его слова, его страх за неё резали её саму? Она — полицейская. Её работа — это риск. Она была готова рисковать. Он делал то же самое каждый день, но почему-то считал, что может запретить это ей? Разве он не видел в ней равного? Она услышала щелчок закрывающейся входной двери. Тихий, но окончательный. Он ушёл. Ушёл и оставил её одну. Чувство опустошения и новой, острой тревоги заставило её резко вскочить с кровати. Она выбежала в коридор. Его кроссовок не было у двери. Что-то надорвалось у неё внутри, тонкая нить, которая только начала натягиваться между ними. Она медленно прошла на кухню, словно в тумане. На столе стояли две кружки остывшего кофе. Его — нетронутая. Рядом с её кружкой лежала скомканная, а потом аккуратно расправленная бумажка. Записка. Джуди взяла её дрожащими пальцами. «Отдыхай до понедельника. Тебе нужно восстановиться. Дело подождет. Я разберусь со всем сам. Таблетку отвез в лабораторию (взял из твоего пиджака). Если что — звони. Мне жаль, что я Я просто переживаю за тебя, Зайка. Сложно объяснить почему. — Н.» Почерк был его, стремительный и угловатый, но последняя фраза, та, что после зачёркнутой, была написана менее уверенно, буквы дрожали. «Разберусь со всем сам». Эти слова отозвались в ней глухим, яростным ударом. Он снова делал это. Снова отодвигал её в сторону. Снова показывал, что её место — не в центре событий, а на обочине, где она будет «безопасно отдыхать». После всего, что она сделала, после того, как она чуть не погибла, доставая ему улику! Горечь и злость подступили к горлу, жгучие и солёные. Она злилась на него. Злилась на их ссору. На себя — за то, что позволила ему увидеть свои слёзы. И больше всего — за то, что беспокоилась о нём сейчас, когда он ушёл один, в своё привычное одиночество, навстречу опасности, от которой так отчаянно пытался её оградить. Она скомкала записку в тугой шарик и с силой швырнула его в мусорное ведро под раковиной. Хлопнула дверцей так, что та жалобно взвизгнула. Нет. Она не позволит. Она не даст ему просто взять и действовать в одиночку. Она — его напарник. По приказу капитана. И по собственному выбору. Она тоже отвечала за это дело. Она тоже хотела докопаться до истины. И она не будет стоять в стороне, как бы ему ни хотелось спрятать её под стеклянный колпак. Никто не мог её осудить за то, что спустя двадцать минут, когда первая волна гнева схлынула, оставив после себя ноющую пустоту и тихую, упрямую решимость, она медленно, почти на цыпочках, словно боясь, что её засекут, подошла к мусорному ведру. Она достала скомканный бумажный шарик, аккуратно разгладила его на столешнице ладонью, прижимая края. Бумага была мягкой, на ней остался отпечаток её пальцев и следы от слёз. И ещё долго она сидела за кухонным столом в тишине своей одинокой квартиры, перечитывая одну и ту же фразу, написанную дрожащей рукой, и не сводя глаз с этих слов, которые значили для неё сейчас больше, чем все крики и все упрёки: «Я просто переживаю за тебя, Зайка. Сложно объяснить почему.»