Пробить потолок

Глубокая ночь. Удушливая тьма на задворках городской свалки, где пахло разложением, химикатами и отчаянием. Здесь, среди груд ржавого металла и спрессованного мусора, лежало нечто, что ещё недавно было Калебом Торном. Теперь это была агония, облечённая в плоть. Его тело, изуродованное формулой  образца №13, не просто трансформировалось — оно непрерывно бунтовало против самого себя. Кости не закреплялись в новых позициях, а продолжали медленно, с противным скрежетом, смещаться под кожей, выпирая буграми в неестественных местах. Каждое движение, каждый вдох отзывался острой, разрывающей болью где-то внутри, будто органы были проткнуты осколками его же собственного скелета. Шерсть, жёсткая и клочковатая, местами выпадала, обнажая воспалённую, покрытую язвами кожу, от которой уже тянуло сладковатым, тошнотворным запахом гниющего мяса. Тело не справлялось. Оно умирало, пытаясь стать чем-то другим, и в этом мучительном процессе рождалось лишь чудовище, запертое в петле собственной пытки. Он лежал, тяжело хрипя, и вдруг сквозь звон в ушах услышал шаркающие шаги. Перед ним вырос силуэт — ободранный, вонючий, с пустыми глазами. Бродяга. — Чего валяешься, красавец? — сиплый голос прозвучал слишком громко. — Подвинься, место моё тут. Калеб попытался что-то просипеть, но из горла вырвался лишь булькающий звук. Боль вспыхнула с новой силой. — О, немой, да? — бродяга фыркнул, нагло садясь на ящик неподалёку. — Или просто с кайфа валишься? Поделился бы, а? Где взял? Каждое слово было каплей раскалённого металла, падающей в кипящее море его ярости. Его хищная часть, и так рвущаяся наружу от боли, завыла внутри, требуя тишины, чтобы этот шум, эта наглость, это ничтожество исчезло. — У-уйди… — выдавил наконец Калеб, но это прозвучало как жалкий, животный рык. — Ага, так и ушёл, — бродяга усмехнулся, явно наслаждаясь своей мнимой властью над тем, кто казался ещё более жалким. Он пнул ногой пустую банку, которая покатилась и ударилась о бок Калеба. Тонкая нить терпения, и так висевшая на волоске, лопнула. С рыком, в котором не было ничего человеческого, только чистая, неконтролируемая ярость хищника, Калеб рванулся вперёд. Его деформированная рука с когтями, больше похожими на ржавые кривые ножи, впилась в грязную куртку бродяги. Тот даже не успел вскрикнуть от удивления — только его глаза, тусклые и глупые секунду назад, расширились в абсолютном, животном ужасе. Потом был хруст, рвущийся брезент, тёплая, липкая влага, хлещущая на руки, на землю, в пасть, полную осколков зубов. Тишина. Тяжёлая, звонкая. Только хриплое дыхание Калеба и тихий, щемящий звук капающей на мусор крови. Он отпрянул, глядя на то, что сделал. На бездыханное тело, на застывший в последнем мгновении шока взгляд. Кровь, тёмная и густая, медленно стекала с его когтей и капала с искажённой морды, смешиваясь со слюной. И странное дело — на миг адская боль отступила. Её затмило другое чувство. Отвратительное, первобытное, пьянящее. Сила. Власть. Жизнь, взятая так легко. Это было ужасно. Это было… восхитительно. Паника тут же накрыла его, холодная и рациональная. Шум. Кто-то мог услышать. Его могли найти. Нужно бежать. Сейчас. Он метнул последний взгляд на труп, на тёплую лужу, впитывающуюся в землю, и скользнул в тень, как призрак, оставив после себя только смерть и тишину. Ему нужно новое укрытие. Новое логово. Хотя где его дом? У хищника, которым он стал, дома нет. Его дом — улица. Тень. И страх, который он теперь может сеять.

***

Два дня в больничной палате текли вне времени. Они существовали в странном, хрупком пузыре, где не было ни прошлого, ни будущего, только тихое «сейчас». Джуди почти не отходила от кровати Ника. Он пришёл в себя, они обменялись короткими взглядами, полными непроизнесённых слов, и просто… остановились. Они не обсуждали пожар, похищение, чудовище. Эти темы висели в воздухе тяжёлым, невысказанным грузом, и оба молчаливо согласились не трогать его, чтобы не обрушить хрупкий мир, который они выстроили меж четырёх стен. Никто её не выгонял. Медсёстры принесли лишнюю подушку, а потом и раскладушку. Она спала рядом, и они просто существовали в одном пространстве, дыша одним воздухом, пропитанным запахом лекарств и немого соглашения.  Говорили они о пустом. Джуди рассказывала о детстве на ферме в Малых Норках — смешные, нелепые истории про братьев, про побег поросёнка, который устроил погром в огороде, про первую попытку испечь пирог, закончившуюся пожаром на кухне. В этих рассказах не было никакого скрытого смысла, никакой морали. Просто жизнь. Простая, далёкая, чистая. И Ник слушал. Не просто делал вид. Он слушал внимательно, не пропуская деталей, иногда задавая уточняющие вопросы: «А как звали того поросёнка?», «И что сказал отец, когда увидел пирог?». Его зелёные глаза, обычно такие острые, были спокойными, почти мягкими. О своём детстве он говорить не любил. Когда она вскользь спросила, он лишь коротко, будто отрезая, ответил: «В подростковом возрасте болтался там, где сейчас Финик. Потом… потом мама помогла выбраться. Поступил в академию». Он замолчал, его взгляд упёрся в стену. — «Миры, вроде бы, разделил. Но иногда они… просачиваются». Он не стал развивать, и Джуди не стала спрашивать. Она видела — эта история была не краткой, а глубокой и болезненной. Она читала это в напряжении его плеч, в тени, промелькнувшей в его глазах. Не сейчас. Сейчас нельзя. Эти два дня обоих совершенно не волновало дело. Они построили иллюзию, что его не существует. Ник догадывался, что с ней было, надеялся, что Финик сдержал слово и она была в безопасности, у него дома. Но как только эти мысли начинали подползать, он усилием воли гнал их прочь. Они оба пережили слишком много. Хотелось забыться. Хоть ненадолго. Буйволсон, навестил их лишь в первый день. Строго, но с беспокойством сказал восстанавливаться и ни о чем не думать. Время есть. И время было. До того самого момента. Тишину палаты разорвала вибрация телефона Джуди. Неизвестный номер. Она взяла трубку, предчувствуя недоброе. — Джуди, это Бен. —  Она включила громкую связь. — Слушай, я…Бого запретил вам что-либо сообщать. Но я считаю, что это важно.  Голос Бенджамина Когтяузера звучал непривычно серьёзно, без намёка на обычную добродушность. — На свалке, на окраине. Вчера ночью. Нашли… тело. Мужчины, бездомного. Он был… он был разорван. Не просто убит. Разорван, Джуди. Как диким зверем. Но… но раны, по словам патологоанатома, не совсем соответствуют известным хищникам. Слишком много повреждений. Слишком… яростно. Мы думаем… мы думаем, это мог быть он. Калеб. Джуди замерла. Она смотрела на Ника, который внимательно прислушивался, его лицо стало каменным. — Мне жаль, что я разрушаю ваше… восстановление, — продолжал Бен, и в его голосе слышалась искренняя боль. — Но вы должны быть начеку. Все выходы из города уже перекрыты плотнее, но… он же ушёл и тогда. Я не прошу вас бросаться в работу. Вы оба уже слишком много пережили из-за этого дела. Просто будьте осторожны. Вот и всё. Связь прервалась. Тишина в палате стала иной — густой, тяжёлой, звонкой от невысказанного. Они молчали, глядя в разные углы комнаты, избегая глаз друг друга. Хрустальный купол, который они так тщательно выстраивали за эти два дня, был вдребезги разбит одним звонком. Бен не хотел зла. Он хотел предупредить. Но он вернул их в реальность, где на улицах бродило чудовище, истекающее гноем и ненавистью, и где их немое соглашение было лишь отсрочкой. Первым заговорил Ник. Его голос был низким, ровным, лишённым интонаций. — Я пойду, напишу заявление на выписку. Под свою ответственность. Он посмотрел на Джуди. В его глазах не было прежней ярости или страха. Была только усталая, неизбежная решимость. — Нам, похоже, пора выбираться. Из этого спокойствия, в которое мы так хотели верить. Джуди молча кивнула. Она видела, как меняется его лицо, как с него сползает маска того спокойного, почти домашнего Ника, которого она видела последние дни. Возвращался детектив Уайлд. Циничный, острый, готовый снова нырнуть в тень. Он встал, слегка пошатываясь от слабости, и вышел из палаты, чтобы найти дежурного врача. Джуди осталась сидеть, глядя на пустую кровать рядом. Было странно и чуждо — эти два дня видеть его настоящим? Не в роли наставника или раздражённого партнёра, а просто человека. С усталой улыбкой, слушающего её глупые истории. С проблеском той самой, невысказанной заботы в глазах. Их никто не трогал. Никто не напоминал о мире за стенами. Может, Буйволсон отдал приказ оставить их в покое? Может, все понимали, что они держатся друг за друга, как за последнюю соломинку в шторме? Неважно. Бен, пусть и из лучших побуждений, вернул бурю прямо к ним в палату. Иллюзия спокойствия испарилась. Им пора было возвращаться. Возвращаться к делу, к охоте, к тому чудовищу, которое они сами выпустили. Ещё ничего не было решено. Война только начиналась. И они оба знали, что выйти из неё такими же, какими были до всего этого, уже не суждено.