Пробить потолок

Машину Ника доставили под его окна ещё в тот самый день, когда их привезли в больницу — тихая, эффективная забота Буйволсона, который ненавидел беспорядок даже в таких мелочах. Но сейчас им предстоял путь не на ней. У выхода из больницы, прислонившись к своему чёрному фургону, их ждал Финик. Он не задавал вопросов. Не строил тяжёлые, полные смысла гримасы. Он просто кивнул, открыв заднюю дверь, его обычная насмешливая маска была заменена на редкую, почти неловкую сдержанность. Джуди была ему безмерно благодарна за эту тишину. Никаких «как вы?», никаких намёков на пережитое. Просто тихий транспорт из одного убежища в другое. Они погрузились внутрь. Фургон пах кофе, паяльником и вечной тайной. Джуди, уставшая до костей, не спрашивала, куда их везут. Ей казалось логичным: её — домой, в её убогую однушку, Ника — к нему. Завтра они встретятся в участке, надев свои служебные маски, и попытаются собрать осколки нормальности. Но Финик остановился у знакомого кирпичного дома — у дома Ника. Ник, уже собиравшийся выходить, заметил, что Джуди не двигается. Он обернулся, и на его усталом лице промелькнула слабая, почти невидимая усмешка. — Зайка, ты что, не идёшь? — его голос прозвучал хрипло, но без напряжения. Финик что-то пробормотал про «не задерживать», и Ник коротко кивнул ему: «Спасибо, что подбросил». Это было всё. Никаких долгих объяснений. Просто факт: она выходит с ним. Джуди, чувствуя странную тяжесть в конечностях — смесь усталости и смутного, непонятного ожидания, — вышла из фургона и молча пошла за ним к подъезду. В лифте тишина стала звонкой, нарушаемой лишь мягким жужжанием механизма. Джуди уставилась на цифры, медленно сменяющие друг друга, а потом, не выдержав этого немого давления, спросила, глядя в пол: — Почему ты снова стал называть меня «Зайкой»? Вопрос, казалось, застал его врасплох. Он медленно повернул к ней голову. Что говорить? Он и сам не совсем понимал почему это прозвище так легко снова вырвалось. Раньше… это было чтобы позлить. Указать на разницу. На то, что она тут чужая. Потом… просто вошло в привычку. «Джуди» звучало как-то… официально. Серьёзно. Он использовал его, только когда всё было по-настоящему плохо. А после их ссоры…старался держать дистанцию. Называть ее по фамилии или вообще избегать обращений. Воспринимать только как коллегу. Равного. Лифт остановился. Дверь открылась. Они вышли в тихий, пустой коридор. Оставив ее вопрос без ответа.  Ник вставил ключ в замочную скважину, не глядя на девушку. Сегодня это глупое «зайка» просто вырвалось. После этих двух дней в палате… оно снова стало… правильным. Парень толкнул дверь и вошёл внутрь, закончив свою мысль. Джуди последовала за ним. Она решила не пытаться добиться от него ответа. Пусть ее вопрос останется риторическим, ему таким и суждено быть.  В квартире было тихо и прохладно. Осенний холод уже пробирался сквозь щели в рамах. Скоро зима. Ник, скидывая куртку, бросил беглый взгляд на Джуди. На ней была та же одежда, что и в ту роковую ночь на фабрике — поношенные джинсы, тёмная кофта, всё в пыли и пятнах, пахнущее дымом и страхом. Молча, он провёл по ней глазами, и в его взгляде не было осуждения, только усталая констатация факта. — Нам обоим нужно переодеться, — просто сказал он. Они разулись. Джуди, по привычке, старалась ступать бесшумно, будто её присутствие здесь было нарушением какого-то негласного правила. Ник провёл её в спальню. Она стояла посреди комнаты, чувствуя себя незваным гостем, пока он рылся в шкафу. Через минуту парень протянул ей сложенную стопку одежды. — Вот. Согреешься. Это был тёплый голубой свитшот из мягкого хлопка с белыми манжетами и тёмно-серые спортивные шорты. Простые, утилитарные, пахнущие стиральным порошком и… им. Джуди молча взяла их и ушла в ванную. Свою грязную одежду она аккуратно сложила на крышке корзины для белья, будто оставляя за дверью весь кошмар последних дней. Вещи Ника были на ней велики. Шорты спадали с бёдер, и ей пришлось туго затянуть шнурок на талии. Рукава свитшота закрывали её кисти, и она закатала их до приемлемой длины. Ткань была мягкой, тёплой и невыносимо уютной. Она пахла им. Это было одновременно и облегчением, и новой формой пытки. Когда Джуди вышла, Ник был на кухне, заваривая зелёный чай в большом керамическом чайнике. Он переоделся в синие спортивные штаны и простой белый свитер, закатав рукава до локтей. При виде её в его одежде, слишком большой для её хрупкой фигуры, что-то в его глазах дрогнуло — что-то тёплое и беззащитное, что он тут же спрятал. — Голодна? — спросил он, голосом нарочито обыденным. — Нет, — коротко ответила Джуди, садясь за кухонный стол. Он слегка нахмурился, но не стал настаивать. Вместо этого достал с верхней полки упаковку попкорна и запустил микроволновку. Затем, наконец, повернулся и прислонился к столешнице, его зелёные глаза пристально изучали её лицо. — Завтра всё станет сложнее, — констатировал он факт, который и так висел в воздухе. Но потом неожиданно спросил: — Тебе не нравится, когда я зову тебя «Зайкой»? Вопрос застал её врасплох, поставив в лёгкий ступор. Она открыла рот, но не нашла слов. Ник, увидев её замешательство, поспешно отвёл взгляд, как бы отмахиваясь от собственной дерзости. — Извини. Это, наверное, лишнее. Я больше не буду. И тут, неизвестно откуда взявшимся порывом, Джуди остановила его. — Нет! Мне нравится! Слова вырвались громче, чем она планировала. Она почувствовала, как жар поднимается к щекам, и опустила глаза, смущённая собственной откровенностью. Ник поднял на неё взгляд. Сначала удивлённый, а потом… потом его лицо озарила медленная, настоящая улыбка. Не саркастическая, не защитная. Искренняя. Он смотрел на неё так, будто она только что решила для него какую-то невероятно сложную задачу. — Хорошо, — тихо сказал он, и в этом одном слове был целый мир понимания. — Я тебя понял. Он развернулся, чтобы достать готовый попкорн, высыпал его в большую белую миску и взял чайник. — Бери кружки. Он повёл её не к кухонному столу, а в гостиную, к дивану напротив тёмного экрана телевизора. Поставил миску с попкорном посередине журнального столика. Джуди, всё ещё ощущая лёгкое головокружение от своего признания, молча опустилась на диван, стараясь соблюсти разумную дистанцию. Она не понимала, что происходит. Это было за пределами всех их негласных договорённостей и служебных протоколов. — Ник, — тихо спросила она. — Что мы делаем? Он, не глядя на нее, взял пульт и начал листать меню выбора фильмов на телевизоре. Его движения были спокойными, уверенными, будто в этой ситуации не было ничего необычного. — Собираемся смотреть фильм, разве не очевидно? — ответил он, как будто это было самым естественным делом на свете. Джуди поджала губы. Часть её хотела спорить, требовать объяснений, вернуть всё в знакомые рамки начальника и подчинённого, партнёров по несчастью. Но другая часть — усталая, израненная и до смерти напуганная грядущим днём — молчала. Это был последний вечер. Последний клочок тишины перед бурей. Последний шанс сделать вид, что мир может быть обычным. Что они могут быть просто двумя людьми в тёплой квартире. Она откинулась на спинку дивана, сделала глоток горячего чая и кивнула — не ему, а самой себе. Ладно. Пусть будет так. Ник выбрал какую-то лёгкую комедию. Попкорн закончился быстро, к середине второго фильма Джуди уже не могла скрыть зевоту. Ник, не говоря ни слова, взял плед со спинки дивана, придвинулся к ней ближе и накрыл их обоих. Его движения были осторожными, почти робкими. Её голова, тяжёлая от усталости и этого странного, мирного тепла, непроизвольно склонилась к его плечу. Она тихо вздохнула, погружаясь в дремоту. Ник посмотрел на неё. В тусклом свете экрана её лицо казалось удивительно молодым и беззащитным. Он поправил плед, укрывая её получше, и снова уставился в телевизор, но уже ничего не видел. Было только десять вечера, но истощение накрыло и его. Он осторожно взял пульт и выключил экран. Комната погрузилась в тишину, но теперь это была не тяжёлая, а какая-то… принятая тишина. Тишина передышки. Он перевёл взгляд на Джуди, крепко спавшую у его плеча. Девушка со стальным стержнем внутри и сердцем, которое она так отчаянно пыталась защитить броней упрямства. Он двигался с предельной осторожностью, освободил своё плечо, встал и затем, затаив дыхание, взял её на руки. Она мягко обвила его шею во сне, её голова устроилась у него на груди. Он отнёс её в спальню, уложил на свою кровать и укрыл одеялом. Затем ушёл в ванную. Умываясь ледяной водой, он долго смотрел на своё отражение в зеркале. На измождённое лицо с тёмными кругами под глазами, на шрам над бровью, оставшийся после «разговоров» с Торнами. Он был запутан. И он был напуган. Не только чудовищем, бродившим где-то в городе. А тем, что происходило здесь, между этими четырьмя стенами. Этой тихой, хрупкой близостью, которая росла, как трещина в броне, которую он так долго выстраивал. Они оба избегали говорить об этом, как будто слова могли всё разрушить, обратить эту неловкую нежность обратно в служебные отношения или, что ещё страшнее, в боль. Вернувшись в спальню, он замер на пороге. Джуди сидела на кровати. Она не спала. Её взгляд был пустым, устремлённым в стену, а плечи слегка вздрагивали от прерывистого дыхания. — Эй, Зайка, — тихо окликнул он. — Плохой сон? Она медленно перевела на него взгляд. Её фиолетовые глаза были затуманены не сном, а чем-то другим — остатками старого кошмара. — Ник, я… — её голос сорвался на первой же ноте, став тонким и беззащитным. Он не стал ждать. Лёг рядом с ней на кровать, притянул к себе, накрыв их обоих одеялом. Она вцепилась в него, пальцы впились в ткань его свитера, будто он был якорем в бушующем море её воспоминаний. И она заговорила. О том, что они оба так отчаянно замалчивали. — Когда тебя ударили… когда ты бросился… я думала, ты мёртв. Они унесли тебя, и я не могла пошевелиться. Они говорили, что исправят тебя, сделают «настоящим хищником»… — её слова лились тихим, надтреснутым потоком. — Меня приковали. И я… я подумала, что это конец. Что я потеряла тебя. Потом дым, огонь, обрушение… Я отключилась, думая только о том, что всё зря. Он молчал, лишь крепче прижимая её к себе, его подбородок касался её волос. Он слушал, и его собственное сердце сжималось в ледяной комок от той картины, которую рисовали её слова. Он боялся за неё в ту секунду больше, чем когда-либо боялся за себя. — Финик вытащил меня. Привёл сюда. Было так странно находиться тут без тебя. Всё пахло тобой, но тебя не было. Все эти дни… я смогла найти тебя только благодаря этому… проклятому дару «Зверя». Я боялась, что с тобой что-то сделают. Но больше всего… больше всего я боялась опоздать и найти тебя мёртвым. Слёзы, тихие и горькие, потекли по её щекам, впитываясь в ткань его свитера. Он перевернул её, чтобы видеть лицо, и большими пальцами осторожно смахнул влагу. — Всё позади, — прошептал он, заставляя её смотреть на себя. — Я здесь. Со мной всё в порядке. Мне ничего не кололи. И ты… ты не монстр, Джуди. Ты просто стала… больше собой. Больше той Зайкой, которой всегда была. Она смотрела на него, и в её глазах медленно проступало понимание. То самое понимание, которое пришло к нему тогда, в её кухне, когда он кричал, что не знает, что будет делать, если она умрёт. Она чувствовала то же самое. Этот всепоглощающий, необъяснимый ужас потери. Они лежали так, глядя друг другу в глаза, и тишина между ними стала иной — густой, насыщенной всем не высказанным. Ник, действуя под непонятным мотивом, медленно, давая ей время отстраниться, наклонился и коснулся её губ своими. Поцелуй был нежным. Исследующим. В нём не было страсти отчаяния — только тихое, безграничное облегчение от того, что они оба здесь, живы, и могут это чувствовать. Джуди закрыла глаза, её пальцы мягко коснулись его щеки, как бы подтверждая реальность происходящего. Она не отстранилась, а, наоборот, притянула его ближе, отвечая на его осторожность такой же тихой, но твёрдой уверенностью. Когда им наконец понадобился воздух, они разомкнули губы, но не отдалились. Ник прижался лбом к её лбу, глаза закрыты. Он боялся открыть их. Боялся увидеть в её взгляде сожаление, осознание ошибки, что-то, что разрушит эту хрупкую, невероятную близость, к которой они наконец подошли, переступив через все свои страхи и броню. Но когда он всё же открыл глаза, он увидел в её фиолетовой глубине не сожаление, а то же самое смятение, ту же самую надежду и тот же немой вопрос: «И что теперь?» Он снова лёг рядом, притянув её к себе, девушка прижалась к его груди, дыхание постепенно выравниваясь. Слов не было. Их было слишком много, и все они были слишком опасны. За окном, в холодной ночи большого города, бродило чудовище. Завтра им предстояло снова надеть броню, взять оружие и выйти на охоту. Но сейчас, в этой тихой комнате, под одним одеялом, они были просто Ником и Джуди. Двумя ранеными, запутавшимися людьми, которые нашли в друг друге не просто спасение, а нечто гораздо более страшное и прекрасное. И пусть этот мир рухнет завтра. Сейчас он принадлежал им.