Пробить потолок

Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. Десять тысяч восемьдесят минут бесконечного ожидания, в котором каждая секунда была наполнена гулом тишины и запахом антисептика. Состояние Джуди оставалось стабильно критическим. Словосочетание, которое звучало как насмешка. «Стабильное» — значит, не ухудшается. «Критическое» — значит, не улучшается. Она зависла в узкой щели между жизнью и смертью, между человеком и зверем, и врачи, со всеми своими сканерами и зондами, могли лишь констатировать этот факт. Надежда, та хрупкая, дрожащая свечка, которую Бонни и Стью зажгли в первую ночь, гасла с каждым днём. Её пламя съеживалось, тускнело, оставляя после себя только едкий дым отчаяния. По их лицам, всё более осунувшимся, по их тихим, обрывистым разговорам по телефону с другими детьми, по тому, как Бонни иногда просто сидела и гладила сложенную на коленях детскую кофточку Джуди, было видно — они готовились к похоронам. К похоронам дочери, которая физически ещё дышала, но уже ускользнула от них в какую-то иную, недоступную реальность. Бонни, с материнской решимостью, которой позавидовал бы любой сержант, взяла Ника в оборот. Она заставила его принять душ, побриться, надеть чистую, выглаженную рубашку. Он подчинялся молча, как автомат. Внешне он стал выглядеть почти нормально. Если не считать глаз. Его взгляд, обычно такой острый и насмешливый, теперь был пустым. В нём не было ничего — ни злости, ни печали, ни даже усталости в привычном смысле. Была только выжженная пустошь, сквозь которую он смотрел на мир, как сквозь толстое, мутное стекло. Он функционировал. Но человек внутри был отключён. За неделю он механически, с беспощадной эффективностью, разобрал все бумаги по делу «Зверь». Строки сливались в единый серый поток: «препарат… необратимые изменения… смерть в результате острой полиорганной недостаточности, вызванной передозировкой…» Смерть Калеба была признана несчастным случаем, трагическим итогом его же безумия. Ник в уме крутил другую версию, чёткую, как фотография: её рука, вонзающая шприц ему в шею. Самооборона. Или акт милосердия, положивший конец мукам. Но в отчёт он это не внёс. Зачем? Им всем и так хватало проблем. Элвис Торн тихо ожидал пожизненного в камере предварительного заключения. Ещё один призрак, ещё одна закрытая страница. В участке к нему боялись подходить. Тень, которая сидела за его столом, внешне напоминала детектива Уайлда, но от того дерзкого, самоуверенного лиса, что мог словесно разделать кого угодно, не осталось и следа. Он работал. Методично, безэмоционально, как преданный пёс, выполняющий команду. А в обед, словно по неумолимому внутреннему таймеру, он садился в машину и ехал в больницу. Он не ел. Еда казалась ему чем-то абсурдным, почти кощунственным. Зачем подпитывать тело, когда душа умерла? Он просто приходил, садился на свой стул-пост у её кушетки и сидел. Иногда брал её лапку — уже не руку, а именно лапку с мягкими подушечками — в свою руку, ощущая под пальцами тонкую кость и тёплую шерсть. Это было всё, что ему было нужно. Вся его вселенная свелась к этому квадратному метру пространства: стул, кушетка, она, и монотонный звук аппарата, отсчитывающего искусственные вдохи. *** В конце недели он остался допоздна. За окном уже давно стемнело, снег в свете фонарей казался синим. В палату тихо вошли её родители. Их лица были застывшими масками, за которыми бушевала буря. С ними был врач — не обычный дежурный, а та самая, главный специалист по сложным биохимическим отравлениям, женщина средних лет с умным, усталым лицом. В её взгляде читалась привычная к горю решимость — та, что за годы работы научила произносить самые страшные слова, не роняя собственного достоинства. — Мистер Уайлд, — тихо сказала Бонни. — Нас просили зайти в кабинет. Ник кивнул, не отрывая взгляда от Джуди. Он понимал. Ничего хорошего на таких собраниях не говорят. Он встал, его тело было тяжёлым, как из свинца, и последовал за ними по яркому, бездушному коридору. Кабинет главного врача был стерильным и неуютным. Папки, компьютер, модель молекулы ДНК на полке. Стью и Бонни опустились на кресла у массивного стола. Ник остался стоять у стены, прислонившись к ней, скрестив руки на груди. Он хотел, чтобы это закончилось как можно быстрее. Хотел вернуться в ту тишину, где был только он и она. Врач (её звали доктор Рейн, сущность слона) открыла толстую медицинскую карту. Звук перелистывания страниц был громким в тишине кабинета. — Миссис, мистер Хоппс. Мистер Уайлд, — начала она, и её голос был ровным, профессиональным, но без холода. — Я попросила вас встретиться, чтобы обсудить текущее состояние Джудит и… возможные перспективы. — Ухудшилось? — тут же выпалила Бонни, её пальцы вцепились в рукав Стью. — Нет, — доктор Рейн покачала головой. — Состояние остаётся стабильным. Критическим, но стабильным. Ник почувствовал, как что-то ледяное и тяжёлое опускается у него в животе. Стабильным. Но зачем тогда нас здесь собрали? — Понимаете, — продолжила врач, и в её тоне появилась та самая, невыносимая осторожность, — мы наблюдаем пациентку уже больше недели. За это время не зафиксировано ни малейших признаков улучшения работы высшей нервной деятельности. Ни реакции на внешние раздражители, ни изменений в активности мозга, характерных для возврата к сознанию. Более того, процесс… реконфигурации организма под воздействием чужеродного препарата, кажется, завершился. Биохимические показатели стабилизировались на новом уровне. Уровне, соответствующем… — она сделала паузу, подбирая слова, — соответствующем текущей биологической форме. Ник уже сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони, оставляя глубокие, болезненные полумесяцы. Каждое её слово было как удар тупым ножом. — Мне очень тяжело это говорить, — голос доктора Рейн дрогнул, впервые за весь разговор. — И я не могу дать вам ложных надежд. На основании имеющихся данных и мирового опыта (которого, увы, почти нет)… вероятность того, что Джудит когда-либо вернётся в сознание в её человеческом облике, крайне мала. Фактически… близка к нулю. В воздухе что-то порвалось. Бонни издала тихий, сдавленный звук, будто её ударили под дых. Слёзы, которые она, казалось, уже выплакала, снова хлынули по её щекам беззвучными потоками. Стью молча взял её руку в свою огромную, грубую ладонь и стал гладить, его собственное лицо было каменным, но в глазах стояла такая боль, что на них было невозможно смотреть. А Ник… внутри него что-то взорвалось. Холод сменился белой, ослепляющей яростью. — И что вы нам предлагаете? — его голос прозвучал резко, грубо, перебивая тягостное молчание. — Констатировать факт и разойтись? Все в комнате вздрогнули и уставились на него. Доктор Рейн посмотрела на него прямо, и в её взгляде не было осуждения. Была только та же самая, бесконечная усталость. — Мистер Уайлд, я понимаю, как это звучит. Но я обязана донести до вас все варианты. Продолжение искусственной вентиляции лёгких в данной ситуации… это поддержание биологических функций тела, в котором, по всей видимости, уже нет личности, которую вы знали. Мы не лечим. Мы просто… откладываем неизбежное. У меня есть моральные и профессиональные основания предложить вам рассмотреть вопрос об отключении пациента от аппарата ИВЛ, чтобы позволить природе сделать свой выбор. — ОНА ЖЕ УМРЁТ! Крик вырвался из Ника сам собой, оглушительный, полный животного ужаса и неверия. Он не мог в это поверить. Не мог допустить, что этот человек в белом халате имеет право произносить такие слова. Иметь совесть их произносить. — Николас. Голос Стью прозвучал тихо, но с такой неоспоримой, отцовской твердостью, что Ник замолчал, задыхаясь. Кролик повернулся к врачу. Его лицо было пепельным, но голос не дрогнул. — Доктор. Если… если в течение следующей недели не произойдёт никаких изменений к лучшему… — он сделал глубокий, прерывистый вдох, будто поднимая невероятную тяжесть, — …мы даём согласие. На отключение. НЕТ. Слово застряло в горле Ника, не находя выхода. Он смотрел на Стью широко раскрытыми глазами, в которых плескалась паника и предательство. Вы не можете. Вы не имеете права. Это же ваша дочь! — Бонни? — тихо спросил врач. Мать Джуди, вся в слезах, лишь молча, с бесконечной мукой в глазах, кивнула, прижав платок к губам. Она не могла вымолвить ни слова. Но и не возразила. — Мы… — Стью снова заговорил, и его голос наконец дал трещину, — мы сегодня вечером уезжаем обратно, в Малые Норки. У нас… есть другие дети. Им тоже нужны родители. Они напуганы, они ничего не понимают… Пожалуйста, держите нас в курсе. Если что-то… изменится. — Конечно, — глухо, почти шёпотом, отозвалась доктор Рейн. — Мы свяжемся с вами немедленно. Ник больше не мог этого выносить. Он развернулся и вылетел из кабинета, хлопнув дверью с такой силой, что стеклянная вставка задребезжала. Его шаги гулко отдавались в пустом коридоре. В ушах звенело. Они хотят её отключить. Признать, что она умерла. Что больше не вернётся. Её собственные родители… так легко… «У нас есть другие дети». Да, логично. Рационально. У них есть жизнь, хозяйство, другие ребята, которым нужна забота. Он всё понимал. Головой. Но сердцем, всей своей израненной душой — нет. Сейчас она нуждается больше всех на свете! Она борется где-то там, в темноте, одна, а они уже готовы опустить занавес. Он ворвался обратно в её палату. Тишина, нарушаемая только бип-бип-бип, встретила его как упрёк. Он подошёл к кушетке и упал на стул, его тело вдруг лишилось всех сил. Он решил все дела. Закрыл все расследования. Теперь у него не было никаких оправданий, чтобы уйти. Он не уйдёт отсюда. Не отойдёт от неё ни на шаг. Не позволит им, этим разумным, взрослым людям, совершить самое чудовищное убийство — убийство надежды. Его взгляд скользил по её маленькому серому тельцу, по знакомой до боли картине: подрагивающие усы, ритмичное движение грудной клетки. Она уже слишком долго в этом облике. Шансы вернуться назад… врач сказала «близки к нулю». «Практически невозможны». Но «практически» — не «абсолютно». Он не мог смириться с мыслью, что оставит её. Что она оставит его. Что от неё останется лишь горстка воспоминаний: её улыбка, её упрямый взгляд, её руки, бьющие его в грудь. Не она. Она должна быть здесь. Должна улыбаться, смеяться, доказывать всем, что она лучший офицер в Зверополисе, и морочить ему голову своими идеалистическими принципами. А не это. Не лежать здесь, на грани, между мирами, медленно превращаясь в памятник собственной трагедии. Он наклонился ближе, так близко, что его дыхание шевелило мех на её ухе. И начал говорить. Шёпотом. Сначала сбивчиво, потом всё увереннее, отчаяннее. — Зайка… слушай меня. Ты должна вернуться. Ты слышишь? Я знаю, что ты там. Я знаю, что ты борешься. Не сдавайся. Пожалуйста. Не уходи. Не оставляй меня здесь одного. Я… я не справлюсь. — Его голос сорвался. — Ты же обещала. Не словами, но… ты же всегда была со мной. Даже когда мы ругались. Не уходи сейчас. Просто… вернись. Я буду ждать. Сколько угодно. Но вернись. Он умолял. Впервые в жизни по-настоящему, без гордости, без защиты, умолял. О невозможном. О чуде. За его спиной, в дверном проёме, молча стояли Стью и Бонни. Они не вошли. Они просто наблюдали — за ним, склонившимся над их дочерью, за этим сильным, сломленным лисом, который отказывался отпускать даже призрак. Их собственные сердца были разорваны на части. Это была их плоть и кровь. Их маленькая Джуди, которая, казалось, уже ускользнула от них в какую-то непроглядную даль. И им, возможно, действительно предстояло похоронить свою дочь. Как бы они этого ни хотели избежать. Как бы им ни хотелось, чтобы эта неделя принесла чудо.