Пробить потолок

Они уехали. После тяжёлых, безмолвных объятий и слов, которые ничего не значили, Стью и Бонни Хоппс погрузились в такси и исчезли в вечерней снежной мгле, увозя с собой остатки домашнего тепла и последние призраки нормальной жизни. Оставили после себя пустоту в квартире, пахнущую её шампунем, и непосильную, гранитную тяжесть в его груди. У Джуди осталась неделя. Семь дней, отсчитанных безжалостным секундомером судьбы. У Ника — неделя ужаса. Ужаса, смешанного с лихорадочной, безумной надеждой, которая с каждым днём становилась всё призрачнее, всё ядовитее. Он ловил себя на том, что пристально вглядывается в монитор, ожидая, что вот-вот кривая пульса дрогнет, частота дыхания изменится. Любое движение, любой звук заставлял его вздрагивать и замирать, как охотничью собаку на стойке. Но ничего не происходило. Только монотонное бип-бип-бип и механическое шипение аппарата. Он был готов на всё. Его мозг, отчаявшийся и измождённый, в тихие, предрассветные часы выдавал чудовищные, логичные в своей безумности планы. Противоядие. Ключ, который искал Калеб. Что, если… что, если он сам примет сыворотку? Добьётся контроля, стабилизирует изменения, а затем отдаст ей свою «очищенную» кровь? Это же логично. Он сильнее. Выносливее. У него больше шансов выжить в этой химической войне и выйти из неё победителем. Потом он спасёт её. Это была красивая, героическая, самоубийственная сказка. Но он отказывался от этой мысли, как только она приходила. Не потому что боялся. А потому что понимал — это путь в никуда. Торны были гениями, пусть и безумными, и потратили годы. У Ника не было ни времени, ни знаний, ни гарантий, что его «очищенная» кровь не убьёт её окончательно. План был не просто глупым. Он был проявлением той самой отчаянной, слепой гордыни, которая уже однажды привела к катастрофе. Попыткой взять под контроль то, что контролю не поддавалось. Поэтому он оставался там. В палате. Проводил каждую секунду рядом с ней, наблюдая за адской картиной, которая стала его единственной реальностью. Это был его собственный, персональный ад. Его котёл, в котором он уже жил, дышал, существовал. Стерильные стены, гул аппаратуры, запах лекарств и её слабый, звериный запах — это была вся его вселенная. И он с ужасом понимал, что даже если она уйдёт, он останется здесь. Навсегда. Его душа навсегда прикована к этому стулу, к этой койке, к образу маленького серого тельца с закрытыми глазами. Он не хотел и не мог представить, как будет жить с этим «после». Поэтому «после» для него просто не существовало. Он выбрал одиночество. Окончательно и бесповоротно. Телефон лежал в кармане куртки, сброшенной на стул, и периодически вибрировал, как назойливая муха. Буйволсон звонил. Сначала настойчиво, потом всё реже, с обречённостью в голосе, оставляемом на автоответчик. Ник игнорировал. Пусть увольняют. Пусть вычёркивают из списков. Что такое служба, карьера, долг перед департаментом по сравнению с этим немым ожиданием у края пропасти? Это всё стало бессмысленным шумом. Финик писал. Короткие, рубленые сообщения без привычного панибратства. «Как она?», «Что по врачам?», «Лис, выйди на связь». Ник даже не удосуживался прочитать уведомления до конца. Глаза скользили по всплывающему тексту, не цепляясь за смысл. Зачем? Ничего не починить. Ничего не исправить. Все мосты были сожжены, и он сам поджёг фитиль. Слёз больше не было. Они вышли из него в те несколько раз, когда, сидя рядом с ней, он рыдал навзрыд — тихо, чтобы не смущать медперсонал, но с такой животной, неконтролируемой болью, что потом долго не мог отдышаться. Теперь внутри была только сухая, раскалённая пустыня. Он был взрослым мужчиной, который пару раз позволил себе такую слабость, и теперь стыдился этого, хотя стыд тоже был каким-то далёким, неглубоким чувством. Медсёстры и санитары давно перестали его трогать. Он стал частью палаты — немой, неподвижной статуей скорби у койки №37. Его не выгоняли. Возможно, сработало слово капитана. Возможно, врачи, видевшие подобное не раз, понимали — выгнать его значило совершить акт жестокости, несовместимый с клятвой Гиппократа. Он спал урывками, в странных, неестественных позах на жёстком стуле или склонившись головой на край её постели. Сон был не спасением, а продолжением кошмара. Он проваливался в чёрные, беспросветные ямы, а потом вырывался из них с рывком, в холодном поту, с диким стуком сердца. Первым делом его взгляд, затуманенный сном, искал аппарат. Зелёные линии, цифры… всё те же. «Стабильно критично». И тогда он делал глубокий, дрожащий вдох, и ад продолжался.

***

Оставалось два дня. Сорок восемь часов. Срок, данный ей её же родителями. Срок, который висел над ним дамокловым мечом. И тогда зазвонил телефон. Не общий, больничный, а его, личный. Вибрация была настойчивой, назойливой. Ник посмотрел на экран. Стью Хоппс. Как бы он ни хотел, как бы ни пытался отгородиться от всего мира, проигнорировать этот звонок он не мог. Это было бы трусостью последней степени. Его рука, холодная и дрожащая, потянулась к аппарату. Палец дрогнул над кнопкой, и он нажал. — Да? — его голос прозвучал хрипло, чужим шёпотом. — Привет, сынок. На том конце воцарилась тяжёлая, густая тишина. Такой тишины, которая громче любых слов. Что можно сказать? Всё уже было сказано. Всё было написано цифрами на мониторах и безразличием её неподвижного тела. Вся правда лежала здесь, перед ним. — Ник, — наконец заговорил Стью, и его голос был низким, усталым, пропитанным той же безнадёжностью, что висела в палате. — Уже зима. Скоро праздники… Я… я знаю, что не должен этого говорить. Не должен давить. Но мы с Бонни решили. Мы её отключим. Завтра. Слово «завтра» прозвучало как выстрел. Ник физически отшатнулся, будто его ударили. — Мы не хотим… тащить эту иллюзию надежды через Новый год, — продолжал Стью, и в его голосе слышалась непроходящая, вымотанная боль. — Лучше попрощаться с Джуди сейчас. Чисто. Тянуть… не имеет никакого смысла. Ты же сам видишь. Ник ненавидел этот момент. Он запомнит его на всю оставшуюся жизнь — как сидел в этой стерильной коробке, слушая, как отец любимой девушки спокойно, методично хоронит её заживо. Ему говорили правду. Чёртову, беспощадную, взрослую правду. И он не хотел в неё верить. Отказывался всеми фибрами души. — Мы хотим… успеть оправиться за оставшееся до праздников время, — Стью говорил, не ожидая ответа, будто зачитывая заранее подготовленный, мучительный текст. — Чтобы с другими детьми… хоть как-то его отметить. А не сидеть в трауре с первого дня. И тут в Нике что-то сорвалось. Тот самый хрупкий контроль, что он ещё как-то держал, лопнул. Он знал, что не должен этого говорить. Знал, что его слова будут жестокими, ранящими. Но они вырвались сами, из самой глубины его ледяного, яростного отчаяния. — А сколько продлится для вас этот «траур»? — его голос прозвучал грубо, но в нём отчётливо дрожала неподдельная, детская обида. — Пару дней? Неделю? Вы хотите после ёлки и шампанского просто… просто начать жить дальше? Как будто ничего и не было? Он плакал. Снова. Стыдные, горячие слёзы текли по его щекам, и он даже не пытался их смахнуть. Это было жалко. Унизительно. Он потерял всю ту личность, что годами выстраивал — дерзкого, неуязвимого, циничного лиса. Она всё растворила. В нём не осталось ничего, кроме неё. И теперь её отнимали. — Я… я не хочу так жить, — выдохнул он, и это была самая честная фраза за всю его жизнь. Не дав ему договорить, на том конце раздались короткие гудки. Стью сбросил трубку. Ник сидел, сжимая в руке безмолвный телефон, и смотрел в пустоту. Через пару минут звонок раздался снова. Один гудок. Два. Он не отвечал. Просто смотрел, как экран вспыхивает и гаснет. Потом тишина. Стью больше не звонил. Ник опустил телефон на колени, затем медленно, как глубокий старик, поднялся и подошёл к ней. Он склонился над её тельцем, и снова, как заклинание, как последнюю молитву, начал шептать. Умолять. В его голосе не было надежды. Была только слепая, отчаянная вера в чудо, которое должно было случиться прямо сейчас. — Вернись. Хоть на секунду. Хоть чуть-чуть. Пошевелись. Дай знак. Любой. Пожалуйста. Я не могу… я не отпущу. Не уходи. Не оставляй меня одного. Я не готов… Он говорил, и слёзы капали на простыню рядом с её лапкой. Он плакал, как тот взрослый, но одновременно маленький мальчик в его душе, что когда-то стоял на похоронах матери и умолял её открыть глаза. Он бросил преступный мир, как она просила. А потом потерял её из-за собственной глупости. А теперь терял её. Неужели все, кто ему по-настоящему дорог, обречены просто уходить? Он не выдержит этого. Он сломается окончательно. Развалится на куски прямо здесь, на этом холодном линолеуме. И тогда раздался звук. Тихий, но отчётливый. Хруст. Не кости, а скорее… хряща. Как будто что-то внутри сдвинулось, перестроилось. Ник в панике отскочил от койки, боясь, что нечаянно надавил на неё, причинил боль. Истерика мгновенно сменилась леденящим, чистым страхом. Его взгляд устремился на экран аппарата. Цифры пульса, всё те же монотонные 70, вдруг поползли вверх. 75… 80… 85… Зелёная кривая на экране стала резкой, зубчатой. Он замер, не веря своим глазам. Потом взгляд метнулся к ней. Её длинные, бархатистые уши — те самые, что всё это время беспомощно лежали по бокам головы, — слабо дрогнули. Потом ещё раз. Кончики повернулись, словно ловя далёкий звук. А потом её тельце, такое маленькое и хрупкое, затряслось. Не конвульсиями, а мелкой, частой дрожью, пробежавшей от кончиков ушей до задних лапок. Сердце Ника остановилось, а потом рванулось в бешеную скачку, заглушая все звуки мира. Паника, острая и слепая, ударила в голову. Это хорошо? Это плохо? Агония? Пробуждение? Конец? Единственная связная мысль пронзила мозг: ВРАЧ. Он вылетел из палаты так, что дверь захлопнулась о стену. Его крик, хриплый, разорванный, эхом разнёсся по коридору: — ВРАЧА! СРОЧНО! К НОМЕРУ 37! С НЕЙ ЧТО-ТО ПРОИСХОДИТ! Он метался, хватал за рукава первых попавшихся медсестёр, его лицо было искажено такой дикой смесью ужаса и надежды, что они, не спрашивая, бросались за ним. Спустя какое-то время — секунды? минуты? вечность? — он ворвался обратно в палату уже с дежурным врачом и двумя медсёстрами. Его оттеснили, попросив держаться в стороне. Он застыл у двери, вжавшись в косяк, не дыша, сжимая дверную ручку так, что металл трещал. То, что он увидел, заставило мир вокруг поплыть и лишиться всех красок, кроме одной. На койке лежала уже не крольчиха. Лежала Джуди. Её тело, всё ещё слишком маленькое и хрупкое на больничной койке, вернуло человеческие очертания. Длинные ноги, тонкие руки, знакомый изгиб шеи. Кожа была бледной, почти прозрачной, и местами, на плечах, вдоль позвоночника, ещё сохранялись участки тонкого серого меха, будто не желающего окончательно отступать. Но это была кожа. Человеческая кожа. И её лицо. О, Боги, её лицо. Знакомые черты, те самые, что он мысленно рисовал тысячи раз за эти дни. Веки были закрыты, длинные ресницы лежали на синяках под глазами. А из густых пепельных волос, растрёпанных на подушке, всё ещё торчали… уши. Длинные, заячьи уши, но теперь они казались частью её, не чужеродным придатком, а естественным, хоть и невозможным, продолжением. Это была она. Настоящая. Его Джуди. Не призрак, не воспоминание. Плоть и кровь, пусть и измученная, изменённая, но она. Он не слышал криков врачей, которые командовали друг другом, меняя детскую маску ИВЛ на взрослую, ставили капельницу, успокаивая её бешено колотящееся сердце, что отражалось на мониторе частой, неровной пилой. Он не видел ничего, кроме неё. Всё внутри него сжалось в один тугой, болезненный ком, а потом распрямилось с такой силой, что он едва не рухнул на пол от головокружения. Она вернулась. Это было более чем «незначительное изменение в лучшую сторону». Это было чудо. Это означало, что её не отключат завтра. Это означало, что у неё есть шанс. Это означало, что в его личном аду наконец-то погасли самые страшные огни и где-то вдалеке забрезжил слабый, немыслимый свет. Он не знал, что будет дальше. Не знал, проснётся ли она, будет ли собой, что останется от этих ушей, от этого меха. Но сейчас, в эту секунду, это не имело значения. Её не убьют. Она дышит сама, своим, уже почти человеческим телом. И этого было достаточно. Пока что — более чем достаточно. Он медленно сполз по стене на пол, уткнулся лицом в колени и просто сидел, беззвучно сотрясаясь, пока вокруг кипела работа по спасению жизни, которая только что совершила невозможное — шагнула назад из небытия.

***

Ещё две недели. Четырнадцать дней, каждый из которых был похож на предыдущий, как две капли стерильной воды. Они тянулись в бесконечной, монотонной веренице, нарушаемой лишь сменой дежурств и тихими шагами медсестёр. Ничего не происходило. Она всё также лежала без сознания, неподвижная, ушедшая в себя. Но в этой неизменности было главное изменение: её тело окончательно вернулось к себе. Плавно, почти незаметно, словно отступающий прилив, исчезли последние следы зверя. Исчезла шерсть, оставив после себя лишь гладкую, бледную кожу, покрытую сеточкой синих вен у запястий и на висках. Исчезли уши — не отвалились, а словно растворились, уступив место её обычным, аккуратным ушным раковинам, которые теперь прятались в гуще пепельных волос, растрёпанных на подушке. Она была человеком. Полностью. Той самой Джуди Хоппс, какой он знал её, с её рельефом ключиц, веснушками на носу, знакомой линией губ. Разве что похудевшей до состояния хрупкой фарфоровой куклы, и с синяками под глазами, похожими на фиолетовые тени. Запястья и лодыжки очерчивали грубые шрамы. Свидетельство — ее встречи с Калебом, но это мелочи. И Ник гордился ей. Глупо, иррационально, до слёз. Гордился каждым её спокойным вдохом, каждым ударом сердца на мониторе. Она боролась. Все эти недели, пока мир снаружи жил своей жизнью, пока решались её судьбы без её ведома, она где-то в глубинах своей комы вела свою, тихую, невероятно тяжёлую войну. И победила. Вытолкнула яд, вернула себе своё тело. И он будет рядом. Сколько потребуется. До конца. Он ввёл новые ритуалы. Каждые два дня он приходил с небольшим букетом. Не пышным, не траурным — живым, нежным. Небольшие хризантемы, альстромерии, веточки эвкалипта. Он ставил их в простую стеклянную вазу на тумбочку, менял воду. Это было глупо. Она же не видит. Но он хотел, чтобы, очнувшись, она сразу увидела что-то красивое. Чтобы даже в небытии подсознательно знала — её ждут. В мире, где она есть, для неё есть место и свежие цветы. За весь этот долгий месяц тишины лишь дважды палату посетило эхо внешнего мира. Бонни Хоппс. Она приезжала одна, молчаливая и осунувшаяся. Её визиты были похожи на короткие, тяжёлые паломничества: ранний поезд, такси до больницы, несколько часов в кресле рядом с Ником, вечерний поезд обратно. Они не разговаривали. Что можно было сказать? Они просто сидели рядом, два островка немой скорби и надежды у одной постели. Она тоже приносила цветы — полевые, из Малых Норок, уже засушенные от долгой дороги, но от этого ещё более трогательные. С её последнего визита прошло три дня. Отца Джуди, её братьев — не было видно. Молчал и телефон Ника. Мир, казалось, смирился и отступил, предоставив его его добровольному заточению. И он ждал. Как тот самый преданный пёс, который не отходит от постели больного хозяина. Его жизнь сузилась до ритма её дыхания, до смены цветов в вазе, до тихих разговоров, которые он вёл сам с собой, а точнее — с ней. Его главной, неимоверной радостью, маленькой победой каждого дня, было то, что он мог держать её за руку. Не лапку, а именно руку. Худую, лёгкую, с тонкими пальцами и бледными ногтями. Он брал её в свои ладони, согревая, и касался с такой нежностью, будто боялся разбить этот хрупкий момент. Боялся, что это мираж, что она вот-вот растворится, как те звериные уши, ускользнёт прямо из его пальцев обратно в тёмные воды комы. Время было безжалостным машинистом, ведущим поезд в никуда. За окном зима вступила в свои полные права, снег лежал плотным, грязноватым саваном. И незаметно подкрался канун Нового года. Вечер 30-го декабря Ник провёл, как обычно, у её постели. Но сегодня он не молчал. Он рассказывал. Тихим, монотонным голосом, больше похожим на колыбельную, он говорил о своём детстве. О тех редких, тёплых крупицах счастья, что у него были: о матери, учившей его читать по вывескам в рыночном ряду; о первом заработанном долларе, потраченном на жвачку; о том, как однажды, уже будучи шулером-подростком, он спас от банды старого, больного енота-торговца — не из благородства, а потому что тот ему был должен. Глупые, разрозненные истории. Он шепотом, почти неслышно, упомянул: — Завтра Новый год, знаешь ли. Если очнёшься… это будет лучший подарок. Но я не давлю. Ты проснёшься, когда сама захочешь. Всё в порядке. Я подожду. Он говорил это в пустоту, не ожидая ответа. Но, казалось, тишина в палате стала чуть более внимательной.

***

Утро 31 декабря. Ник пришёл раньше обычного. В руках он нёс букет. Побольше, наряднее. Нежно-розовые розы, белоснежные фрезии и несколько воздушных веточек эвкалипта. Цвет праздника, которого не будет. Цвет надежды, которая уже почти не теплилась. Он аккуратно поставил их в вазу, поправил, на секунду залюбовался — искренне, по-детски улыбнувшись их нежной красоте. Потом, как всегда, перевёл взгляд на неё. Привык к тому, что увидит спящее, безмятежное лицо. Но привычной картины не было. Её глаза были открыты. Не закатившиеся, не мутные, а её глаза. Большие, фиолетовые, с небольшими искорками. Они были полны боли, растерянности, невероятной усталости, но в них горел сознательный свет. Она смотрела прямо на него. И её губы, бледные и потрескавшиеся, старались растянуться. Через боль, через слабость, со всей силой, на какую была способна, она пыталась улыбнуться. Ник замер. Мир вокруг остановился, звуки исчезли. Он не верил. Сознание отказывалось принимать этот образ. Он медленно, будто боясь спугнуть видение, опустился на свой стул, не отрывая от неё взгляда. Его рука, будто сама по себе, потянулась и накрыла её руку, лежащую поверх одеяла. Он сжал её ладонь — осторожно, как всегда. И тогда он почувствовал ответ. Очень слабый. Почти неуловимый. Но это было давление. Её пальчики дрогнули и слегка сжали его в ответ. Сердце в его груди сделало что-то немыслимое — оно замерло, а потом рванулось так, что захватило дух. Горло сдавило. — Зайка… — его голос прозвучал хрипло, срывающимся шёпотом. — Ты проснулась… Те же слова. Те самые, что он сказал ей тогда, в его гостиной, когда она очнулась после успокоительного. Мир замкнул круг. Она открыла рот, пытаясь что-то сказать, но из горла вырвался лишь сухой, беззвучный хрип. Боль промелькнула в её глазах — от беспомощности, от жажды. Ник мгновенно сообразил. Он рванулся к кувшину с водой на тумбочке, налил в стакан, его руки дрожали, вода расплёскивалась. Он вернулся, осторожно поднял её голову, поднёс стакан к её губам. — Пей, медленно. Она сделала несколько мелких, жадных глотков, и он видел, как её лицо оживает, как мускулатура горла работает, принимая влагу. Когда она закончила, он вытер ей губы краем простыни. — Это… лучший подарок на Новый год, — прошептал он, и его голос наконец обрёл твёрдость, наполнился такой тёплой, безудержной радостью, что слёзы сами подступили к глазам. — Лучший из всех возможных. Она откинулась на подушки, её взгляд, всё ещё непонимающий, скользнул по палате, по цветам, по нему. Он увидел немой вопрос: Как долго? Что случилось? — Ты была в отключке больше месяца, Зайка, — сказал он мягко, гладя её руку большим пальцем. — Сегодня 31 декабря. Твои родители… — его осенило. Мысль, резкая и ясная, пронзила эйфорию. — Мне нужно им позвонить! И врачам! Чёрт, точно, врачей! Зайка, мне нужно… — он уже вскочил, готовый броситься к двери, но услышал тихий, едва различимый звук. Он резко обернулся. Она смотрела на него. Её губы снова шевельнулись. На этот раз вышло чуть громче, хриплый, срывающийся шёпот, который он разобрал скорее по губам, чем услышал: — Не… уходи… Два слова. Просьба. Приказ. Мольба. Он улыбнулся ей. Улыбкой, которую она, наверное, никогда раньше не видела — абсолютно искренней, беззащитной, полной такой любви и облегчения, что она, даже в своём полубредовом состоянии, должна была это почувствовать. — Я быстро, Зайка! Обещаю. Теперь всё будет хорошо. Подожди пару минут, ладно? И он выскочил в коридор, не бегом, а почти летел, его шаги гулко отдавались в пустом праздничном холле. «Проснулась! Она проснулась!» — кричало всё его существо. В палате Джуди медленно, с невероятным усилием, опустила веки, но не чтобы уснуть. Она была уставшей до костей, до каждой клеточки. Боль, настоящая, физическая боль от долгого лежания, от слабости, от воспоминаний, что уже начинали пробиваться сквозь туман, пульсировала в каждом нерве. Но она не могла позволить себе отключиться. Не сейчас. Она заставила себя снова приоткрыть глаза, уставившись в потолок. Потом медленно, сантиметр за сантиметром, повернула голову в сторону двери, куда он скрылся. Он вернётся. Тот, с кем она уже мысленно простилась и о ком безумно тосковала в своих тёмных снах. Тот, кого думала, что никогда больше не увидит. И сейчас ей нужно было просто… продержаться. Не провалиться обратно в темноту, пока он здесь. Пока он рядом. Это было единственной целью, на которую хватало сил.