Кровь и статика

В Вирджинии радио всё ещё любили – голоса по-прежнему вторгались в хаотичное бытие людей фоном или отвлечением: привычные, родные, не требующие взгляда; они существовали как тиканье часов или шум улицы за окном, удобно подстраиваясь под ритм ненужностью взгляда. Однако к сорок седьмому году в домах начало появляться всё больше экранов. Картинка, свет, живой человек – всё это давало убеждение, что больше не нужно было представлять, как выглядит голос. Людям показывали, куда смотреть: лица в экранах, которые не просто говорили, а присутствовали, отвечая взглядом, улыбаясь вовремя. Погода с наглядной картой, новости с картинками, вечерние передачи – всё было цепляющим поводом задержать взгляд, остаться, досмотреть, постепенно привыкая к мысли, что теперь голос всегда идёт вместе с лицом, с удобной наглядностью. Голоса остались: в приёмниках, в ночных эфирах, в тех домах, где ещё не выключали свет перед сном. Но днём люди начинали выбирать экран – потому что смотреть было легче. И Винсент уловил это одним из первых. — ... это всё на сегодня. И помните: доверьте нам свою погоду! Фраза привычно, но не менее устойчиво разнеслась эхом по студии, предвещая конец эфира. Винсент произносил эти слова, кажется, уже в тысячный раз за свою карьеру: они обещали стабильность, доверие, внушаемое слово за словом, эфир за эфиром – пока мантра не станет привычной, ожидаемой, перерождаясь во что-то большее. В конце концов, Рим тоже был возведён не за один день, так что это жалкое вещание погоды было лишь началом, обещающим новые двери, новые возможности и высоты, которые они открывали. Более светлое будущее. Хоть пока что оно и представляло собой лишь студийные лампы, ослепляющие невольно метнувшиеся к свету гетерохромные глаза. Винсент со вздохом одёрнул себя и бесполезным жестом поправил вечно выбивающуюся прядь на уже частично седеющих, но тщательно уложенных волосах, плывя в такт стуку своей трости меж суетящихся работников; его взгляд безучастно скользил по силуэтам и громоздким оборудованиям, пока не остановился на внезапно занявшем поле зрения крупном мужчине с, под стать ему, басистым голосом, только по которому было очевидно, что он директор. Винсенту, как и всем в этой студии, он был давно знаком как Боб – в принципе, об этом мужчине сказать больше было особо нечего: видели его вне кабинета дай Бог на корпоративах и при важных событиях, логика важности которых остаётся не до конца уловимой. — Винсент Уиттман, — к телеведущему протянулась мясистая рука с броским перстнем, контрастирующим с его строгими, будто всегда оценивающими, глазами. Хватка была такой же крепкой, как и запах табака, который будто облепил директора вторым, невидимым слоем кожи. — Хотел бы обсудить с тобой пару моментов, касающихся твоей работы. — Неужели есть замечания? — в хватке Винсент не уступал, хоть и от одного лишь делового тона Боба его натянутая улыбка стала выглядеть почти заметно неестественней, своеобразной гармоничностью вписываясь к лживо бодрой ноте голоса. — Как раз наоборот, Уиттман, я хотел бы похвалить твой подход, — директор сделал затяжку из сигары, а улыбка Винсента стала менее похожей на признак инсульта. — Должен признать, отчасти как раз благодаря нему наша телесеть держит планку, даже несмотря на... — он неопределённо обвёл рукой воздух, прежде чем скривить тонкие губы под седыми усами и коротко прочистить горло. — ...положение мира на данный момент. И всё больше людей хотят стать частью развития телевидения, — Боб сделал небольшую паузу, за которую Винсент успел воодушевиться догадкой о повышении, уже вообразив себе рабочие будни, в кои-то веки не крутящиеся заезженной пластинкой только вокруг тошнотворной погоды и спортивных новостей. — В том числе и кандидаты на телеведущих. Директор позволил словам осесть, невозмутимо глядя на Винсента в упор, пока на лице ведущего медленно расплывалось чистейшее недоумение. Он понятия не имел, за какие грехи ему это досталось – это и выводило из себя больше всего. Уже не слишком контролируя нервный оскал, Винсент переспросил, в его прозрачном голосе, сквозящем едва прикрытым возмущением, скользнул почти истеричный, беззвучный смешок: — Простите, что? Я правильно понимаю, к чему вы клоните? — Уиттман приподнял бровь, прежде чем его рука привычным движением прижалась к груди. — При всём уважении, но я разве допускал какие-либо оплошности, которые были бы достаточной причиной, чтобы посчитать, что я не справлюсь, когда телевидение начнёт набирать больше оборотов? Винсент неосознанно начал бродить по помещению, чтобы стряхнуть с себя желание съязвить. Пальцы автопилотом метнулись к надоедливой пряди, зачесывая назад с бо́льшим усилием, чем требовалось, прежде чем он вернул напряжённый взгляд к директору, остановившись. — Вы действительно думаете, что рациональным ходом будет заменить профессионала... — он запнулся, прежде чем почти что выплюнуть слово, своим мерзким привкусом на языке заставляющее скривиться: — ...дилетантными новобранцами? Наша телестудия только начинает развиваться – и, поверьте мне, это лишь поспособствует упадку качества телевидения; и тогда люди уж точно перманентно останутся в пыльной эпохе радио. Разве это то, чего мы хотим добиться, Боб? — Винсент умолк на пару мгновений, прежде чем приблизиться к директору, разведя руки, его голос стал ровнее, твёрже. — Нам нельзя сейчас сдавать позиции. Не тогда, когда с нами ко всему прочему конкурирует прекрасно известная вам радиостанция с тем смазливым метисом в арсенале, про которого уже газеты печатают. Вы читали сегодняшние заголовки? Директор сохранял молчание ещё какое-то время, потупившись куда-то в сторону броши в виде рыбы на пиджаке Винсента – на мгновение на его насупившемся лице промелькнула тень неуверенности, но, прежде чем Винсент успел ощутить триумф победы, он вперился взглядом в глаза телеведущего, наклонившись к нему ближе: — Телестудия моя, а не "наша", Уиттман, прошу не забываться, — Боб ткнул рукой с дымящейся между пальцев сигарой в поморщившегося Винсента, сталь в пониженном на октаву голосе заставила телеведущего невольно сделать шаг назад, сжав трость в кулаке до побеления костяшек. — Я пришёл сюда не совещаться с тобой, и уж тем более не спорить о том, что мне делать – я сообщаю, что решение уже принято, и с завтрашнего дня двое новых сотрудников будут вести эфиры. — Директор выпрямился и поправил свои манжету; его тон стал тише, но не слабее. — Ты всегда на высоте, Винсент, но мне нужно разнообразие в новостях. И те двое показали хороший потенциал. — Разнообразие... — Винсент едко повторил, отведя взгляд, прежде чем невесело фыркнул себе под нос, с нажимом оперев острый конец трости на пол, подавляя навязчивое желание воткнуть его в Боба. — Сделаем, как скажете, директор. — Телеведущий слегка опустил голову в знаке капитуляции. Внезапно спокойная, гладкая нота голоса звучала как никогда естественно – ибо, даже прощаясь с директором и шагая к себе домой, он прекрасно знал, что соврал.

***

Миловидная парочка, скромно флиртующая друг с другом на людях – разве не прелесть? Возможно, Винсент не отрицал бы, или был вовсе равнодушен, если бы эти люди не были теми, кто украл его студию, его место на сцене, его вещание в конце концов, превратив это в вульгарный цирк, который Уиттман имел несчастье созерцать воочию из тени студии. И это те "потенциалы", на которых директор променял достойного телеведущего? Уиттман изначально не ждал многого от профанов, ничего не смыслящих в том, как следует вести новости – но с таким легкомыслием и пренебрежением относиться к тому, что будет инструментом массового влияния? Никакой экспрессии в вещании, никакого серьёзного подхода к работе – это то «разнообразие», которого хотел Боб? Было настолько смешно, что доходило до абсурда. Винсент бы понял "женщину на корабле" – это то, что вполне смогло бы выстрелить, даже если эта симпатичная блондинка как соведущий на деле не много из себя представляет; но шатен, рядом с ней сидящий и между делом ей подмигивающий, был для Уиттмана сродни неправильностью. Его начинало раздражать само существование этого мужчины на Земле просто потому, что он посягал на его личную территорию, претендовал на его замену, будто Винсент был недостаточно хорош. Уиттман скривился от несправедливости происходящего, исподлобья сверля взглядом телеведущего, и сжал челюсти до боли, пока в ушах не начало звенеть – хотя даже это не могло заглушить навязчивый хоровод угнетающих мыслей и сомнений, тисками сдавливающих рёбра и заставляющих его угловатые черты мрачнеть с каждым, уже не различимым, но всё более раздражающим словом шатена, в унисон сливающимся воедино с невыносимой хореоманией в голове, доводя до точки безумия. В попытке заземлиться, он вцепился в трость сильнее, прежде чем почти рассеянно глянуть на неё – лицо Винсента переменилось, когда в голову ударило осознание: а что ему мешало сократить его срок? Директора он не мог просто убить, нет, это безрассудно и нерационально – но кто заметит пропажу пустышки в безвкусном костюме, которая по своей сути не может принести в общество ничего полезного, кроме двузначных взглядов, посылаемых своей глупенькой коллеге? В конце концов, люди пока ещё даже не успели привыкнуть к резкой перемене вещания – если не медлить, то это недоразумение не станет существенным, и Уиттман сможет незаметно влиться обратно без особых сложностей и последствий. На его лице расползлась улыбка, граничащая с оскалом: от затеи Винсент отказываться не собирался, как и от своего места здесь. Эта незначительная помеха не поставит крест на его карьере, на всём том, чего он достиг и чего был намерен достигнуть. Вместо этого она лишь разжигала в нём желание превзойти, затмить устаревшее и воссоздать эпоху чего-то нового, за чем последует призна́ющее его как лидера человечество. А там, где есть желание, есть и способ. Полоснуть глотку или две – неважно, пока он может подниматься выше. Даже если по чужим головам.

***

Оставшееся время до конца смены телеведущего Винсент пережидал в слегка взведённом расположении духа, между делом листая купленную этим утром газету, для которой у него до этого момента времени и желания не было. Страницы были заполнены скандальными заголовками и новостями о трупах на болотах, разбавленные неприметным юморным разделом – Винсент впитывал их все, даже почти усмехнувшись над одним из прочитанных анекдотов, прежде чем глянуть на следующий заголовок. И снова этот метис. Уиттман нахмурился, пошуршал страницами к началу, чтобы глянуть на дату. Не вчерашняя. Винсент почувствовал, как дёрнулось нижнее веко. Его уже начинала слегка напрягать сенсационность некоего Аластора – частота и громкость его появления в газетах как минимум озадачивала, ибо об этом метисе ни слова не было слышно до какого-то момента, после которого о "Дебюте восходящей звезды радио" жужжат чуть ли не по утюгам. Да Винсент свою родную мать видел реже, чем его имя на страницах газет! Он никак не мог взять в толк, что в Аласторе было такого особенного: в конце концов, всё, чем он теоретически мог зацепить людей – это голос и слог. Если это не подкуп, что маловероятно, то что ж он за человек такой, раз о нём пишут так нескромно, раз он уже завоевал такое количество внимания, едва ли начав карьеру? Это... интриговало, в какой-то степени. И было раздражающе загадочным, скребясь где-то под рёбрами, обращая на себя больше внимания, чем Винсент был намерен уделить конкуренту. Бросив газету в ближайшее мусорное ведро, Винсент рассудил, что обязательно доберётся до сути, чтобы обогнать Аластора и жужжать по утюгам уже своим именем, но не сейчас – его способ вернуться на телевидение уже прощался со своей блондинистой подружкой. Винсент выскользнул из студии первее и, сделав небольшой крюк, загнул в неприметный переулок, выжидая. Хоть его движения и были плавными, сердце бешено стучало о рёбра, а уголки губ почти хищно поднялись, когда он увидел приближающегося к нему телеведущего. Рассуждать о том, стоит ли это того, времени уже не было – так что Уиттман снял колпачок с острого конца трости и взял её в руку покрепче, на пару мгновений перестав дышать, прежде чем, наконец увидя шатена перед собой, резким движением со смачным сопроводительным звуком разрезающейся плоти полоснул горло ведущего, который сразу же отшатнулся, рефлекторно поднеся руку к пульсирующе брызжущему ярко алой кровью горлу. Уши Винсента заполнили булькающие, захлёбывающиеся хрипы уже бывшего телеведущего, пока он откидывал трость в сторону и подхватывал слабеющее тело, закруживая в своеобразном, импровизированном танце вглубь тени переулка, и закинул в ближайшую мусорку – на адреналине Винсент справился без особой возни. Густой и плотный медный запах разбрызганной по лицу Уиттмана и всему, что было вокруг него, крови ударил по рецепторам, и на мгновение ему стало тошно: внутренности скрутило, в глазах слегка помутнело, а конечности и голова стали предательски ватными – однако это всё было лишь физиологическими факторами. В его голове, помимо звука дико бьющегося сердца и отголосков задыхающихся, отвратно клокочущих хрипов шатена, был штиль: необъяснимое спокойствие, которое Винсент осмысливать не хотел. Глядя на свои слегка трясущиеся, окрашенные ярко алым руки сквозь такого же цвета обилие мелких капель на стекле очков, Уиттман судорожно вздохнул, прежде чем найти трость и вернуть колпачок на место. Телеведущий кинул последний, безразличный взгляд на мусорку: — Ничего личного, приятель, — тихим, удивительно ровным голосом промурлыкал Винсент с мягкой улыбкой, противоречащей ощущаемому презрению к ведущему. Он поправил выбившиеся пряди липких от крови волос, падающие на лоб, и забытыми переулками поспешил домой, чтобы смыть с себя эту мерзость и подготовиться к завтрашней работе, которую у него никто уже не отнимет.