Кровь и статика

— Сегодня мы скорбим о потере нашего соотечественника, но наша приверженность истине сильна как никогда. — Слова лились уверенным потоком, даже несмотря на то, что виновником "пропажи" был, непосредственно, сам Винсент, без колебания врущий стеклянному глазу габаритной камеры. И он, возможно, будет не против убить ещё одного человека прямо сейчас, если эта блондинка не перестанет размазывать сопли по его ресепшену. Это мешало и вместе с тем действовало на нервы больше, чем Уиттман предполагал до начала эфира: он действительно хотел использовать экспрессивность её горя и добавить драмы к новостям, чтобы затмить заголовки об Аласторе – ведь это так волнующе и душещипательно для зрителей! Однако при слове "потеря" блондинка взревела так, что Винсент рефлекторно чуть не помял листки в своих руках – так что, не отрываясь от вещания, он с нажимом толкнул стул девушки ногой, деликатно откатывая её из кадра и, завершая эфир своей фирменной фразой, понижением тона сделал дополнительный акцент на смене последнего слова, которая значила для него больше, чем кто-либо в студии или за экраном телевизора мог предположить. — Помните: доверяйте нам свои новости. Уиттман привычно застыл, пока лампы не погасли, а камеры не начали откатывать от ресепшена. Он выдохнул, опустив плечи и прикрывая глаза на пару мгновений, прежде чем в его пиджак вцепилась блондинка – её дрожащий, высокий голосок был заложенным, срывающимся на всхлипы на полусловах, которые она едва выдавливала. — Разве было обязательно надевать тот же костюм, в котором его в последний раз видели? Ты будто издеваешься над его пропажей, Винсент, это просто извращение! Уиттман, придя в себя, слегка скривил губы, недовольно глянув на фамильярно сжатые кулачки девушки на его груди. "Извращение"? Их, точнее уже её, нахождение в этой студии – вот это извращение, раз она даже не понимает, для чего он на самом деле надел эту безвкусицу. Винсент положил листки на ресепшн, переведя взгляд на её опухшие, заплаканные глаза, выглядящие безобразно с размазанной чёрными пятнами и разводами тушью. Он принял максимально сочувствующий вид, на который только было способно его актёрское мастерство, аккуратно убирая от себя её руки и, в надежде на то, что она от него отцепится, успокаивающе бормотал: — Дорогая, это не для того, чтобы вызвать у тебя ещё больше горя. Я уверен, тебе сейчас невыносимо тяжело, — Он поправил смявшуюся ткань своего пиджака и перекрутившуюся брошь в виде кораблика на нагрудном кармане. Теперь уже говоря правду, Уиттман пояснил: — но это важно для бизнеса. Люди не любят резких перемен, и чем более гладкой будет... замена, тем меньше убытков она принесёт. — Он поднялся со стула, положив ладонь на миниатюрное, подрагивающее плечо дамы прежде, чем она успела вставить слово — Мы все скорбим о нём, и, поверь мне... Винсент запнулся, когда откуда-то издалека внезапно донеслась музыка, а затем, пару мгновений спустя, приглушённое пение. Его периферия поймала еле видную отсюда незнакомую огненно-рыжую голову на сцене за, слава богу переставшей рыдать, блондинкой, непонимающе хлопающей своими длинными ресницами, когда он, так же непонимающе нахмурившись, обогнул её, подходя ближе к открытой двери, ведущей в соседний зал. — Да ты издеваешься... — выдохнул телеведущий себе под нос, глядя на выступление певца перед целой толпой, которая, видимо, материализовалась там, пока он был погружён в вещание. Это было, насколько он успел понять, новым интерактивом от Боба, который с каждым таким нововведением заставлял Винсента всё чаще напоминать себе о списке причин, почему его нельзя просто пришить; ибо это в самом деле выглядело как чистейшая издёвка над Уиттманом, едва ли успевшим отбить себе своё место в телестудии, которое теперь будто выглядело не настолько эффективным и многообещающим по сравнению с... чем бы это выступление ни было. — Почему я издеваюсь? — растерянно пробормотала девушка, тихонько всхлипнув. Винсент непонимающе глянул на неё, уже стоящую рядом, прежде чем закатить глаза и раздражённо отмахнуться, на этот раз не фильтруя ни резкость тона, ни выражения. — Господи, да ты тут причём? — Он проигнорировал насупившеюся на него блондинку, завистливо разглядывая массу людей, окружающих сцену; на его виске проступила височная мышца, когда глаза вернулись к артисту, только что объективно неплохо потянувшему высокую ноту, в надежде на то, что тот сейчас каким-нибудь удачным образом помрёт сам, и Винсента перестанет душить это острое, навязчивое желание занять его место. — Его нанял Боб, чтобы развить телестудию в новом направлении, — объяснила девушка, проследив за взглядом Уиттмана. — Для разнообразия, как он сказал. И я с его идеей согласна, на самом деле – не вещать же только весь этот... мрак. Блондинка обняла себя за плечи, поёжившись, пока Уиттман, всё-таки обративший на неё внимание, безучастно смотрел, как на её симпатичном бледном лице проступала чистейшая тоска; дополняющие картину чёрные подтёки под глазами придавали ей почти траурный, но какой-то зрелый вид. Хотя, почему "почти"? Её ухажёр, скорее всего, всё ещё валяется сейчас в том мусорном баке, если его не нашли какие-нибудь падальщики или чего похуже – она-то этого не знает, но по её разбитому виду можно было сказать, что что-то такое она себе и воображает. Винсент отвёл неосознанно разгладившийся взгляд, решив не углубляться ни в свои методы, ни в страдания девушки, имя которой даже не помнил – бесполезная бессмыслица, ибо, ко всему прочему, наверняка она больше в этой студии не появится – он мимоходом слышал пару слов о её увольнении. Вместо этого его больше волновало то, что она сказала: "Не вещать же весь этот мрак." Изначально Уиттман хотел пропустить это мимо ушей, но, оглядев толпу людей, которых было, грубо говоря, дохрена, он рассудил, что, возможно, блондинка была более умной, чем Винсент полагал – либо она просто не поняла, что ляпнула. В любом из случаев её слова имели смысл: зачем внушать уставшим людям ещё больше чувства угнетения от трагедии, если вместо этого более целесообразно будет добиться их расположения через "развлечение"? Телеведущий, не сдержавшись, поднял брови и фыркнул от очевидности, которая всё это время лежала на поверхности, пока Винсент клин клином вышибал, пытаясь вызвать неправильные эмоции у зрителей – теперь он понял. Его слегка распахнутые голубой и зелёный глаза стали будто ярче, когда он, не заботясь о том, насколько сумасшедшим сейчас выглядел, бесконтрольно усмехнулся, глядя на таких же воодушевленных зрителей, которые нашли утешение среди трагедий мира и своих личных драм в, уже подходящем к кульминации, выступлении. Уиттман же, в свою очередь, нашёл новый подход к достижению цели: более понятный, более гарантирующий, который ещё и увековечит его в позитивного рода роли. Осталось дело за малым: элиминировать и выступить лучше. Всё равно этот рыжий соловей ничего полезного из своей деятельности не выжмет – так зачем растрачивать его место и возможности попусту? Поёт он отменно, Винсент себе в этом не врал, но, в отличии от артиста, у него помимо способностей была цель грандиознее, и способ, который её достижение обеспечит и который телеведущий хотел получить любыми правдами и неправдами – ибо теперь это казалось единственным, что сдвижет его с мёртвой точки ничего не приносящего цикличного вещания, и чем обратит намного больше взглядов на себя; а если хочешь что-то, просто забери. И он знал, что справится лучше, чем любой другой на его месте, которое он так или иначе получит.

***

Ожидание стало уже почти чем-то привычным и не напряжным – по крайней мере не так задевающим нервные струны, как это было при первом его подобном времяпровождении перед убийством телеведущего. На этот раз Уиттман даже успел обеспечить себя каким-никаким алиби: по окончании работы он вместе со всеми вышел из здания, специально мимоходом заговаривая с парочкой работников и коллег по пути "домой", прежде чем отделиться от них и скользнуть переулками обратно в телестудию. Алиби слабое, и в противном случае это, естественно, не будет железобетонным доказательством его невиновности, однако и хуже не сделает – просто сольёт его ко всем остальным работникам, где он в своей овечьей шкуре и затеряется. Плюс был в том, что рыжий паренёк оказался трудягой, как выяснил Уиттман по их короткому перебросу слов до его ухода: артист собирался остаться на сцене чуть дольше, своей сверхурочной репетицией создавая Винсенту намного меньше головняка и вместе с тем идеальные обстоятельства для его шага на новую ступень. Если выражаться точнее, то на труп. Он бесшумно прошёл в студию, выловив момент, когда артист был занят бумагами в своих руках – трости у Уиттмана с собой не было, и он заключил, что придётся выкручиваться подручными средствами. Гетерохромные глаза бродили по пространству зала, ища что потяжелее и поудобнее, пока не остановились на высоких лампах на ножках, освещающих его будущую сцену и, пока ещё живого и ничего не подозревающего, артиста. Винсент подкрался ближе и взял одну в руки, слегка качнувшись от её увесистости, и без особых церемоний впечатал в голову едва успевшего обернуться рыжего. От удара лампа с резким мерцанием погасла, громко треснув – а может, это был хруст вдавленной внутрь кости черепа – за воплем вокалиста Винсент не различил. Глядя на дезориентированного, истерично хнычущего артиста, Уиттман лишь взял лампу покрепче. — Мои извинения, но на этой сцене изначально не было места для нас обоих, — прошипел Винсент, занося лампу в руках над головой, — а уступать я не собираюсь, — он широко улыбнулся, прежде чем ударил ещё раз, вбивая кровавое лицо рыжего в пол, пока не затихли срывающиеся на хрипы крики. Выпрямившись, Уиттман, тяжело дыша, оценил картину – зрелище было чудовищным: глаза вокалиста были широко выкачены, некогда ровная переносица сместилась под неестественным углом, что было едва заметно за бордовыми ручейками крови, стекающими с разорванной кожи по впадинам деформировавшейся головы, и каши под мокрыми, слипшимися волосами, что, кажется, было кусочками мозга. Детально разглядывать этот винегрет у Винсента желания не было от слова совсем, как и убирать это всё. Он лишь бросил сломанную лампу на пол, по которому уже расползлась лужа крови, прежде чем его периферия зацепилась за листки, разбросанные неподалёку от трупа – он поднял самые близлежащие к нему, пробегаясь по тексту репетиций, пока не наткнулся на письмо: "Как Ваши продюсеры, мы приглашаем Вас на встречу, как и было оговорено, чтобы обсудить некоторые детали для Вашей дальнейшей работы в телестудии. Надеемся, что для Вас не проблема, если она проведётся на мероприятии, в котором будут участвовать медийные деятели из теле- и радиостудий, так как у нас назначены там дополнительные деловые встречи с клиентами. В ином случае свяжитесь с нами по указанному под адресом номеру. ...

С уважением, Стив и Фрэнк"

Уиттман решил, что отметит сегодняшний день в календаре красным кружочком, ибо тот был неприлично удачен. Телеведущий почти что благодарственно взглянул на кровавое месиво перед собой, игнорируя заполнивший глотку густой комок тошноты, прежде чем положить письмо в карман брюк и широким шагом направиться к выходу из этой душной медным запахом кровавой бани.