Кровь и статика

Сегодняшний день ощущался странно. Как перетянутая струна на уставшем инструменте, которой оставалось чуть-чуть, чтобы с финальным аккордом порваться. Однако она упорно не рвалась, словно заставляя перебирать аккорды дальше в ожидании, когда пальцы начнут оставлять на ней кровь. Винсент, проходя в свой кабинет, мимоходом взял стопку писем – просто чтобы не лежали. Бумага приятно шуршала под пальцами: почти каждое из них было аккуратно сложенным, пахнущим чужими руками, чернилами и ожиданиями. Зрители будто взяли за правило писать в телестудию о чём-то своём, как если бы он теперь обязан их выслушивать. Почему-то в Уиттмане их письма теперь не вызывали прежнего чувства – даже если они были пропитаны восхищением, которого он, вроде бы, хотел. И всё же, сев за стол, Винсент раскрыл первый конверт, затем второй, сам не зная, для чего: чтобы определиться, убедиться или просто чтобы занять мысли чем-то, кроме въевшегося в память "Нет". Он поймал себя на том, что, читая письма, замечает даже не столько содержание, сколько тон: липкую готовность в каждом из них, бросавшуюся своей одинаковостью в глаза. Строки тянулись к нему, как руки из темноты, и почему-то каждая была уверена, что имеет право. Кто-то благодарил за "просветление"; кто-то интерпретировал акты; кто-то восхвалял форму; кто-то предлагал свои варианты. Почерк был разным, но интонация оставалась одной и той же – тягучей, всеядной, будто люди не обращались к нему, а проверяли, насколько далеко можно зайти, оставаясь в тени его имени. Только на десятом письме он понял, что ищет глазами собственное имя. И не находит. Ни разу, ни в одном из них не промелькнуло ни "Уиттман", ни даже "Винсент", на худой конец. Все они поголовно обращались к "Богу развлечения", повторяя как мантру одни и те же слова: "мы верим", "мы следуем", "мы готовы". Готовы к чему – письма не уточняли. Он откинулся на спинку кресла и некоторое время просто смотрел на раскрытые листы, распластанные на столе, как чьи-то обескровленные тела. Странное чувство: не отвращение, нет, оно было бы проще – скорее лёгкое смещение центра тяжести, словно его незаметно сдвинули в сторону от самого себя. Эти люди любили не его, а то, что стояло поверх него, поверх кожи, имени, голоса. Они любили титул, отражение в экране – образ, к которому он сам же их и приучил. И вдруг стало неловко оттого, что они научились слишком хорошо. А Винсент в ответ более не чувствовал того будоражащего щекотания нервов от титула – слово звучало, как белый шум, будто сказанное совсем не тем голосом и не с тем взглядом. Не тем человеком. Струна внутри дрогнула, но всё ещё не рвалась.

***

Винсент понял, что, опёршись плечом на стену коридора, включает приёмник уже после того, как тишину служебного коридора разрезали статические помехи. Рука сама нашла регулятор: знакомую шероховатость пластика, лёгкий ход колёсика... Прокрутка давала тот же тупой покой, какой другие находят в никотине: механическое действие, позволяющее сделать вид, что ещё что-то контролируешь. Он даже не успел решить, зачем включает радио. Эфир ожил первее – мягким треском и сразу музыкой: низкой, лениво тянущейся, как дым. Привычной, как шаги в коридоре, которые знаешь на слух. Сердцебиение уставившегося на радио Уиттмана уловило улыбку в голосе Аластора раньше, чем уши. — Доброе утро, дорогие слушатели, — голос вошёл в пространство без стука; с той вежливостью, за которой всегда пряталась ухоженная зубастость. — Сегодня у меня для вас на завтрак занимательная пища для размышлений. Пауза – как раз такая, в которую обычно безмолвно вмещалось имя Винсента. Уиттман едва заметно сжал пальцы на корпусе приёмника. — Представьте себя на мгновение посередине большого города, который вы выстроили сами, — почти задумчиво начал Аластор. — С башнями, мостами, площадями... И вдруг вы осознаёте, что все дороги в нём ведут к вам. Музыка аккуратно заполнила тишину на несколько выверенных мгновений, словно плавно давая понять, что это филосовское размышление вовсе не абстрактно, что это ранее безмолвное "Винсент" теперь смотрело на него своей формулировкой в упор. Затем – щелчок, намекающий на смену фокуса. — Прелесть, дорогие мои, в том, — продолжил Аластор, — что людям как раз очень нравится ставить себе центр; возвышать кого-нибудь. — Почти насмешливая пауза, в которой ощущение наблюдения стало близко к осязаемому. — Это так удобно. Так... уютно. Музыка на фоне сменила тональность, но не перетягивала на себя внимание – по крайней мере, Винсент вслушивался только в дыхание по ту сторону. — Однако рано или поздно настигает любопытный вопрос: уютно ли центру без перерыва держать конструкцию, пока конструкция держит его? — Пауза захлопнулась тихо и безошибочно. — Уютно ли осознавать, что в ней нет места тем, кто смотрит не снизу вверх? Пальцы Винсента на корпусе радио побелели. — Вызывает ли это осознание чувство власти, господства... — Аластор почти нежно протянул слова, — ...или холода между лопаток? Негромкий смешок прошёл по частотам тонкой трещиной, прежде чем послышался тихий, короткий скрип – радиоведущий поправил микрофон. — Занимательная дилемма, скажу я вам, — голос стал почти ленивым. — Но ещё занимательнее наблюдать за тем, как центр себя поведёт. Повисла затяжная, почти ласковая тишина, после которой Аластор заметно понизил ставший заговорщическим тон: — Так что сегодняшний эфир не о городах и их империях, а о выборе. — Короткая пауза, как лёгкое касание по горлу. — И если вы вдруг почувствуете, что ваша позолоченная клетка стала тесной, а взгляды – прозрачными... — Усмешка заметно разрезала эфирную паузу. — Сделайте движение. Я люблю, когда двигаются. Он ненадолго смягчил голос, почти доверительно: — А кое-кто из вас делает это особенно красиво. — Вот теперь Винсент был готов поклясться, что почувствовал взгляд Аластора через частоты. — Я, право слово, с нетерпением жду продолжения. Я всё ещё слушаю. Щелчок. За ним – музыка, сменяющая тему. Эфир продолжал существовать другой рубрикой, как ничего не случилось; в Винсенте же будто наконец лопнула та самая перетянутая струна – беззвучно, но так, что отчётливо отозвалось в рёбрах. Уиттман не сразу понял, что перестал дышать: воздух в лёгких словно споткнулся на полпути. Он даже не пытался убедить себя, что это было «не о нём», в этом банально не было смысла – тело уже тепло откликнулось, как на прикосновение по имени. Слово "красиво" отозвалось где-то под рёбрами. Он выключил радио слишком резко – щелчок переключателя отозвался болью в пальцах. На секунду показалось, что тишина стала оглушающей. Слова Аластора легли в груди тяжёлым теплом, как металл, который только что держали в огне. Винсента раздражало даже не то, что радиоведущий вызванным ощущением отношения и причастности вновь залез ему под кожу, а то, как он это делал: без давления, без призыва, без требования. Как будто он не тянул за нитки, а просто проверял, какие из них уже натянуты. Аластор по прежнему не пытался его остановить – и, что было хуже, даже не подталкивал, при всём при этом оставаясь правым. И если бы Уиттман сейчас начал формулировать аргументы против, то спорил бы даже не с ним. С собой. В нём что-то неприятно дёрнулось, словно требуя движения «здесь и сейчас» – Винсент остановил себя на полпути от того, чтобы сломать радио, слишком удачно лежащее под перенапряжёнными пальцами. Уиттман опёрся свободной рукой о служебный столик, когда из передавленной грудной клетки вырвался смех: неправильный, резкий; похожий скорее на выдох побитой собаки. Следом же пришла мысль – и даже не словами, а вкусом: горячим, металлическим, как кровь на языке. "Тебе мешает моя система?" Винсент всё ещё сжимал приёмник, но уже как чьё-то плечо, когда следом же пришло: "Хорошо. Я её разнесу." Ослабляя хватку, он почти облегчённо улыбнулся – не залу и не зеркалу. Сама завершённость выбора улыбнулась через него.

***

Лампы в студии горели сегодня ярче, чем когда-либо: то ли самоощущение, то ли студия улыбалась его намерению – Уиттмана ответ не волновал. Он сел за ресепшн только тогда, когда убедился, что камеры стоят как нужно, а сам он выглядит как ведущий, а не треснувший по швам человек. Когда красная лампочка загорелась, Винсент отчётливее понял, что идти назад уже некуда. Выдержав эфирную паузу, он начал неизменно бодрым голосом: — Дорогие мои, — начал Винсент с противоречащей сжатой челюсти лёгкой, почти ласковой улыбкой: той, которой обычно успокаивают нервных детей. — Вы так внимательно смотрите, так преданно ждёте; так отчаянно просите нового: новых "форматов", новых смыслов, новых правил... Винсент отвёл взгляд и наклонился чуть назад. Деревянные, сцепленные вместе пальцы едва заметно дрогнули, прежде чем он спустя короткую паузу продолжил: — Так вот. Сегодня у меня нет для вас номера. — Уиттман развёл руки, глянув в камеру так, будто смотрел на каждого за экраном. — Правила закончились. Тишина в ответ показалась живой. Телеведущий наклонился чуть вперёд и продолжил говорить прежде, чем слова успели дойти до той стороны экрана и осесть. — Вместо этого у меня для вас есть предложение, — последнее слово прозвучало обманчиво ненавязчивым; темп стал быстрее, жёстче. — Прошлое «вы» ждало игры, правил. И мне правда льстила та роль, которую вы мне преподнесли, — с губ сорвался беззвучный смешок, — но вам не кажется, что формат... — он фальшиво засомневался, нахмурившись. — ...устарел? Уиттман чуть наклонил голову, давая лишь пару мгновений на то, чтобы зрители задумались о своём мнении на этот счёт. — Уверен, вы до смерти хотите нового, — голос невольно чуть хрипнул. Он позволил себе почти снисходительную улыбку, прежде чем пониженный на октаву голос предательски задрожал от возбуждения: — Именно поэтому мы – да-да, мы, не только я – ступим на новую эру развлечения. Сегодня каждый из нас перестанет быть зрителем и станет действием. — Уиттман выдержал паузу, отодвигая от себя лист с речью, который так ни разу и не понадобился. — Вы говорили, что готовы – так докажите это. Двери студии сегодня открыты для всех, кто называет себя моим последователем. — Он понял, что улыбается во все клыки, только когда скулы заныли. — Я обещаю вам незабываемый вечер. Винсент чуть выдохнул – едва слышно для микрофонов, но достаточно, чтобы самому почувствовать, как воздух царапает горло. В ослабшей улыбке проступила усталость, почти нежность к собственному безумию. Только положив ладонь себе на грудь, он почувствовал, как колотится сердце. — Доверьте мне свою судьбу, — сказал он уже тише, чем собирался. Фраза упала, как камень в воду.

***

Этим вечером зал выглядел как внутренности города, вывернутые наружу: под потолком висели десятки телевизоров, привязанные проводами – некоторые покачивались от сквозняка, другие смотрели вниз чёрными экранами, как закрытыми глазами. Вокруг трона тянулись светящиеся надписи, контрастирующие с основным, холодно-голубым светом – обрывающиеся, наслаивающиеся друг на друга. Толпа собралась так быстро, будто кто-то щёлкнул выключателем. Люди стояли тесно, плечо к плечу, по щиколотку в воде – прохладной, неправильно чистой. Кто-то по привычке поднял подол одежды, кому-то было безразлично. Но никто не жаловался, не возмущался; не спрашивал "зачем" – они уже решили, что вопрос им не нужен, если есть голос, который скажет "так". Уиттман видел, как вода принимает их шаги без сопротивления, как отражает размытые силуэты. Город будто растворялся у их ног, и это зрелище дало бы Винсенту чувство спокойствия, если бы он не был взвинчен до предела. — Другие студии хотят кормить вас тем же старым шлаком, который все уже видели, — презрительный голос резала неприкрытая эмоция, которую он едва ли замечал. Телеведущий ступил на трон у границы огородки, обводя взглядом почти каждого: — Вы хотите новее; хотите больше; хотите ярче, — он поднял руки, последнее слово хором подхватила толпа. Их послушность даже не выглядела слепой – она была добровольной, жадной. — Я буду вашим голосом, — рука метнулась к груди, — и вместе мы переопределим, что значит править эфиром. В голосе скользнул тихий, истеричный смешок, когда он, разведя руки и едва ли держа тон, продолжил: — Доверьтесь мне, и ваше будущее станет ярче, — слово вновь подхватилось эхом толпы, как по команде. Послышался непонятный звук, похожий на скрип, который Уиттман уловил в мимолётной тишине, прежде чем он, проходясь взглядом по людям, жестом слегка дрожащей ладони обвёл всех, продолжая: — Ну что, кто готов пройти крещение в новую эру, — Винсент слегка запнулся, его голос сорвался на что-то близкое к крику и окончательному разрушению: — развлечения? — Протянутая вверх рука задрожала ещё сильнее, а его взгляд метнулся к потолку – и только сейчас он увидел, что один из подвешенных за провода телевизоров сорвался. Толпа подхватила протяжным "Ярче", пока во взгляде Уиттмана проступал чистый, неподдельный ужас. Он не успел отпрянуть – телевизор с грохотом вписался в его голову, и вспыхнувшую светом студию разрезал вопль. Его вопль.

***

Студия ещё долго выравнивала тишину. Поначалу звук ещё пытался существовать: сквозняком в вентиляции, тонкой дрожью неостывших софитов, редким металлическим позвякиванием, когда где-то упавший предмет окончательно находил своё место. Потом и это стихло. Только слабое гудение ламп голубой подсветки ещё цеплялось за пространство, будто по инерции. Аластор замер в дверях. Тонкая улыбка на его лице чуть дрогнула, а затем и вовсе исчезла – не сразу, а словно запнулась, не успев решить, стоит ли ей оставаться. Это длилось не дольше вдоха, но он заметил. Некоторое время он оставался на месте, прежде чем шагнуть внутрь, не торопясь – будто давая пространству время договорить всё, что оно ещё не досказало. Он не касался ничего: ни реквизита, ни аппаратуры, ни тел. Радиоведущий остановился рядом с Винсентом – не демонстративно близко, просто так, чтобы расстояние уже ничего не значило. Свет чуть качнулся, и на мгновение тень от его силуэта легла поверх неподвижного плеча Уиттмана, словно догоняя его туда, куда уже не было хода. Он присел на корточки, чтобы уровень глаз совпал – привычная вежливость, даже сейчас. И только сейчас Аластор понял, что это движение было лишним: Винсент всё равно больше не смотрел. Менять это он всё равно не стал. — Поспешили, — негромко произнёс он, не обращаясь ни к кому конкретно. Слова прозвучали почти с досадой. Аластор едва слышно вздохнул. — Я опоздал всего на миг, Винсент, — в голосе звучало тихое, едва заметное раздражение, которое бывает у человека, пришедшего на спектакль и обнаружившего, что завесу уже опустили без него. Радиоведущий продолжил лишь после паузы, которую больше никто не заполнял – без эфирного тембра, мягче, чем в любой другой раз, когда Винсент был ещё жив: — Вы были моим любимым сюжетом. Он едва заметно улыбнулся – не шире, чем позволяло приличие в присутствии умерших; и не публике, не микрофонам, даже не себе самому. Только ему. Выпрямившись, радиоведущий автопилотом поправил смявшуюся ткань жилета. Последняя фраза прозвучала только спустя какой-то неощутимый, вязкий промежуток времени – негромко, почти шёпотом: — Встретимся в аду, mon cher. Вы ведь не любили финалы без аплодисментов. Аластор задержал последний взгляд дольше, чем намеревался: он смотрел не на кровь или раны, а туда, где просто оборвалось движение, молча так, словно по привычке ждал реплику Уиттмана. Но отвечала лишь тишина. Радиоведущий едва заметно кивнул – не столько в жесте прощания, сколько как принятие, к которому он шагнул с задержкой. Уходил он так же, как и пришёл: не нарушая ничего. Остаточные софиты и некоторые, ещё работающие, телевизоры погружали студию в густую полутьму, один за другим запоздало потухая за его спиной – последним было табло «ОN THE AIR», отражавшееся в стекле призрачной красной надписью. Студия осталась пустой. И казалось, что то, ради чего она работала, наконец было высказано до конца.