Кровь и статика

Система проглотила детектива без особого траура. Даже равнодушно, если говорить откровенно – будто этот человек действительно был просто помехой и ничем бо́льшим. Единственным упоминанием о нём были разве что бродящие по уголкам города слухи о его смерти и "официальные подробности", которые Винсент прочитал в одном из заголовков сегодняшней газеты, размещённом мелковато – то ли спрятанным, то ли недостаточно важным: "Вчера на территории телесети трагически погиб детектив Джонсон. Оказавшись в зоне технических конструкций без соответствующего допуска, он стал жертвой несчастного случая..." Уиттман усмехнулся своеобразной "подачке" общества, которое как будто подпевало созданной им форме – это стало особенно видно тогда, когда он скользнул взглядом ниже, зацепившись за фотографию с ним самим. Над ней возвысился жирный заголовок, от которого опешившему Винсенту захотелось сесть:

«"Бог развлечения"

Винсент Уиттман»

Телеведущий, словно на всякий случай, прочитал ещё раз, по буквам – однако они всё были слишком большими и широкими, чтобы ему показалось. Только спустя несколько мгновений он вспомнил выдохнуть, осознав, что ненароком перестал дышать. Загоревшиеся глаза пробежались по подзаголовку, впитывая каждое слово, заставляющее его сердце биться на пару ударов быстрее, а уголки губ подниматься выше: "Энергичная телезвезда покоряет мир развлечений!" Пальцы Винсента сами нашли путь к прорезающимся сединой волосам, зачесывая прядь назад и задерживаясь на затылке. С его губ, с придыханием нервного смешка, сорвалось тихое: — Твою мать.

***

— Они называют меня богом, Боб, — в тоне вновь скользнул небольшой смешок, будто сама мысль об этом щекотала ему нервы. Винсент протянул газету директору, его голос стал резче: — Нужно ковать железо, пока горячо. Рука Уиттмана по привычке вновь прилизала ставшую ещё более непослушной прядь назад, затем метнулась к груди, когда он понижал тон на октаву. — Оставьте канал мне. — Винсент одним движением разложил стопку досье на столе, параллельно продолжая ускоряющимся темпом, пока до директора не дошли его предыдущие слова: — Я принесу столько крови, что вы не будете знать, что с ней делать, — ладонь метнулась к Бобу, — давайте же. — Винсент смотрел на директора в упор, замедляясь, но не смягчая тембр. — Доверьте мне свою телесеть. Повисла тишина. Затяжная, как резинка между пальцев, которую Боб теперь натягивал, словно глядя на то, в какой момент треснет. Наконец он, скрестив руки и ни разу так и не удосужившись вчитаться в досье и статью, отрицательно покачал головой. — Уиттман, ты просишь невозм– Директора прервала ладонь Винсента, метнувшаяся к его руке и сжавшая её в рукопожатии. — Это не просьба, — сказал он спокойнее, наклонившись ближе к директору. Боб сощурился, его голос стал резче – с привычной сталью, когда ему что-то не нравилось: — Думаешь, я отдам тебе свою телесеть просто потому, что ты наглеешь? — Я не наглею, а забираю то, что по праву моё, — голос Винсента хрипнул, когда сжавшиеся в укрепившемся рукопожатии кости заныли. Своей хваткой директор будто пытался завоевать авторитет, не до конца понимая, что завоёвывать ему уже нечего. — Оно не твоё, — упрямо отрезал Боб. — По бумажкам – да. По реальности – нет, — Винсент чуть улыбнулся, выдёргивая руку из хватки Боба. — Бумаги всегда медленнее. Директор встал с кресла и подошёл к окну. Какое-то время он упорно молчал, то ли давая себе время подумать, то ли испытывая Винсента. — Ты правда думаешь, что публика сделала тебя богом? — наконец и вдруг спросил он, глядя на мелкие силуэты внизу; в тоне сквозило безразличие. — Завтра сожрут, послезавтра – забудут. Ты для них цифра, рейтинг, кнопка в сетке вещания. — А вы – обслуга моей статистики. — Ты переоцениваешь себя. — Я просто вижу, где пусто. — Винсент подошёл ближе. — Ваши ведущие-дилетанты, ваши бессмысленные выступления, ваши безопасные шоу – посмотрите на них. Зрители дохнут от скуки, — пальцы Винсента мимоходом коснулись газетного заголовка, — зато держатся за меня. Они некоторое время молча смотрели друг на друга. Пауза стала тяжёлой. — Телесеть останется моей, — голос Боба снова стал деловым, рубленым. — Ты останешься ведущим. Успешным, скандальным, рейтинговым – замечательно. Но границы есть. — Есть, — согласился Винсент. — Ваши. — Это смешно, Уиттман. Ты всерьёз думаешь, что можешь меня прижать? Что всё это... — он неопределённо мотнул рукой, — закончится так, как ты себе рисуешь? Винсент слегка наклонил голову. — Обычно так и происходит. А знаете, почему? — он усмехнулся. — Потому что публика хочет мне это позволить. — А я не хочу, — отрезал директор. — Забери свои бумажки и– — Не усложняйте, — прервал его Уиттман. — Всё проще. — Он захватил договор с ручкой, протягивая их Бобу. — Подписываете добровольно, или дальше я не буду вежливым. Директор выдержал взгляд, не моргнув. — Если это блеф – он слабый. Уиттман, ради бога, прекрати устраивать цирк. Тишина перестала быть паузой. Винсент выдохнул так легко, будто с плеч упала тяжесть. — Значит, невежливо. Он улыбнулся – не широко. Рука легла на ворот Боба и подтолкнула его к окну. Движение было коротким, сухим и без особого размаха; Боб просто не успел отпрянуть. На подоконнике он оступился и повис, судорожно вцепившись в руку Винсента, уже не изображая уверенность – просто хватаясь за ближайшее, пока в глазах вспыхивала паника. Договор Винсент водрузил на уровне глаз – так, чтобы тянуться к нему было удобно и больно одновременно. Ручка щёлкнула. — Чем быстрее подпишете, тем выше шанс, что я удержу, — сказал он спокойно, через мгновение добавив чуть севшим от тяжести голосом, приподнимая бровь: — Увижу в подписи троеточия и подобные фокусы – отпущу. — В углу его губ стала угадываться улыбка, от которой брови Боба свелись в непонятной среди заполнившей всё паники эмоции. Директор не спорил и не торговался, только тяжело дышал и выводил подпись: неровно, нехотя, как будто рука не слушалась голову. Но подпись вывелась. Винсент коротко глянул на неё и удовлетворительно промычал, прежде чем без особых церемоний отпустить ворот Боба. Телеведущий не смотрел на то, как тот разбивается об асфальт – хватило глухого удара плоти о землю и отсутствия звуков, похожих на жизнь, чтобы Винсент выдохнул. Он обернулся и побродил взглядом по кабинету, – теперь уже своему кабинету, – и положил договор в ящик стола, как будто это было просто улаживающей формальность бумажкой, а не новой открытой дверью и последней ступенью его карьеры. Точнее, трупом. Но кого волнует?

***

Бар сегодня казался светлее. Либо это было лишь самоощущением Винсента, которое он принимал за объективность – значения этому он не придавал, вместо этого отдаваясь тому триумфу, что чувствовал с того момента, как директора размазало по асфальту. Он не задавался вопросом "что теперь", его не настигала, казалось бы, характерная для людей, совершивших нечто подобное, пустота или угнетение. Тишина – да, но она была не мёртвой: приятной, наполненной, как выдержанная пауза перед аплодисментами. Винсент не широко, но и не сдержанно улыбнулся радиоведущему, с которым можно было разделить факт того, что ему теперь никто не мешал устроить «неделю акул» на телевидении. Аластор слушал так же, как всегда: чуть склонив голову, лениво играя пальцами с краем почти пустого стакана, пока Винсент болтал ни о чём и обо всём одновременно – о зрителях, планах, форматах... В какой-то момент Уиттман затих и позволил привычной тишине слегка затянуться, прежде чем сделал вдох и сказал прямо: — Вы... воодушевляете. — Слово прозвучало честно, почти просто. На какое-то мгновение он даже не смотрел на Аластора, словно проверяя звучание самой мысли. Радиоведущий поднял на него цепляющий взгляд: внимательный и открытый, как всегда перед чем-то интересным. — Рад это слышать, — отозвался Аластор, слишком удобно оставляя ему пространство. Винсент не противился и продолжил говорить, на этот раз быстрее – будто накатившая эмоция опережала дыхание, развивая мысль. — Вы видите систему целиком, Ал, — он чуть наклонился вперёд, будто не к собеседнику, а к идее. — То, чего другие не видят... или не хотят видеть. Всё это можно направить. Всё, что мы уже сделали, всё, что движется. Винсент, по привычке, на мгновение положил руку Аластору на плечо, и на секунду запнулся – не от сомнения, а от того, как много смысла пришлось проталкивать в одно предложение. — Мы могли бы управлять этим, — сказал он наконец и, почти мягко, протянул руку: — как партнёры. Слово было сказано легко, но легло тяжелее, чем Уиттман рассчитывал. Пауза ответила первой. И она была непривычно давящей. Аластор смотрел на него молча, долго, не отводя взгляда, ставшего каким-то... другим. Словно для него эти слова были не логичным продолжением, а приговором. Его улыбка, однако, не исчезла, хоть и перестала быть живой: как будто просто аккуратно поставленная на место, чтобы не мешать. Винсент это заметил, но скорее реакцией тела на сменившуюся температуру пространства, чем глазами. Он напрягся, протянутая рука едва заметно дрогнула, словно он уже на подсознании понял посыл. — Нет. — Слово прозвучало тихо. Бережно даже. Это было хуже резкости. Отказ не ударил – он просто неспеша вошёл внутрь и сел. Что-то в груди Винсента сжалось, как если бы что-то очень важное взяли не тем жестом. Телеведущий не вздрогнул, не изменился в лице – просто на пару мгновений оставался неподвижным, как кадр, поставленный на паузу. Затем его рука легла на край стола, слабо сжавшись, и он всё-таки заговорил – тише, чем намеревался: — Нет? — нахмурившись переспросил он, даже не столько ради уточнения, сколько просто чтобы слово улеглось. Это не первое услышанное им "нет" – но первое "нет", сказанное таким тоном. — Вы предлагаете мне не партнёрство, а рамку, — спокойно объяснил Аластор, чуть склонив голову набок. В тоне не было ни намёка на прежнюю игру. — Я не собираюсь вас ограничивать, — ответ сорвался чуть резче, чем он хотел, о чём Уиттман следом же пожалел. — Знаю, — он кивнул. — Но вы хотите, чтобы я остался, Винсент; внутри. А это разные вещи. Морщинка между бровями Уиттмана прорезалась сильнее, когда он понял, что в словах больше не было ничего, за что можно было бы зацепиться и спорить. Они были решением, к которому нельзя подступиться. Повисла пауза, в которой теперь своё сердце он слышал отчётливее, громче: оно будто пыталось выломать рёбра наружу. — Значит, вы отказываетесь, — намного тише сказал Винсент. — Да. — Даже сейчас, когда всё выстроено? — Именно сейчас. Эта поправка ударила по нему безошибочно. Винсент потупился куда-то в сторону, прежде чем коротко кивнул движением слишком чётким, чтобы оно выглядело живым – и тише, чем злость могла бы позволить. — Понимаю, — глухо произнёс Уиттман, и это прозвучало так, будто понял он намного больше, чем хотел. Он взял стакан, сделал глоток в попытке избавиться от ощущения кома в горле, и только тогда понял, что не чувствует вкуса. Ни горечи, ни тепла. Ничего. Мягкий стук стекла о стол прозвучал как точка. Винсент больше ничего не предложил. И именно в этот момент Аластор перестал на него смотреть. Жест был не демонстративным, однако всё равно оказался больнее отказа. Уиттман встал первым. Бар принимал эту версию его с готовностью, как принимает всё: музыка играла так, будто ничего не произошло, люди в нём смеялись и негромко звенели стаканами, бармен устало протирал стекло. Ничего не менялось – или, по крайней мере, делало вид, что не меняется. Уходя, телеведущий подавил желание оглянуться, чтобы посмотреть, не оглянулся ли Аластор, вместо этого коротко обведя взглядом пространство – и вдруг понял, что не различает ни лиц, ни нот музыки, ни голосов. Шум перестал быть звуком, став просто фоном к тому, что внутри внезапно стало очень тихим. Он раньше не задавался вопросом, почему в конце шоу взгляд всегда тянулся к Аластору. Почему Уиттман слушал его эфиры даже тогда, когда мог воспроизвести голос по памяти. Почему убил именно того ведущего на последнем акте – и почему, в конце концов, до сих пор не убил самого Аластора. Ответ, заполнивший образовавшуюся тишину, оказался простым и неприятно ясным: он играл для того, кто видит форму так же – не как декорацию, а как живую систему. И потому отказ ранил не как поражение, а как потеря соигрока и его внимательного взгляда, к которому Винсент уже успел привыкнуть слишком быстро и к которому, быть честным, вообще не планировал привыкать. Это резало сильнее, потому что он слишком поздно понял, что теперь речь шла вовсе не о публике или форматах, и даже не о самой системе. Теперь для него всё сузилось до одного единственного человека – до этого манерного, старомодного, улыбчиво-высокомерного... важного человека, который понимал слишком много и видел его слишком точно – настолько, насколько не должен был никто, от чего Винсент поймал себя на мысли, что хочет снова, ещё раз, поймать его взгляд. Уиттман остановился посреди дороги и фыркнул, с нажимом проводя рукой по лицу: — Великолепно. Просто великолепно, — сказал он, и нервно, с надрывом засмеялся, упорно игнорируя влагу в уголках глаз. И только после смеха пришло чувство, так долго ходившее по пятам. Усталость. Телесная, тяжёлая, будто после долгого эфира без перерыва. И занавес всё ещё не закрыт.