Улицы Чикаго.

Чикаго, Энглвуд. 5:47 утра. Звон будильника на старом телефоне разрывал сон. Темари выключила его, не открывая глаз, чувствуя, как каждая мышца ноет после шести часов в прачечной. Воздух в комнате был спёртый, пахнущий пылью, старым деревом и слабым отголоском вчерашнего дешёвого пива. За стеной храпел Канкуро. Снизу, из гостиной, доносился приглушённый звук телевизора — Гаара опять не ложился. Она заставила себя сесть. Комната — клетка 3 на 3 метра, заваленная кучей чистой, но не сложенной одежды, книгами, подаренными кем-то давно, и коробками с каким-то хламом с ближайшей свалки. На тумбочке, рядом с пистолетом «Глок», подарок отца на шестнадцатилетие, «чтобы стреляла первой», лежала пачка сигарет «Мальборо». Она закурила первую, глубоко затягиваясь, пытаясь прогнать остатки усталости. День начинался. 6:00 Темари спустилась в кухню.Гаара сидел на продавленном диване, уставившись в мерцающий экран, где ведущий что-то бодро говорил о биржевых сводках. Его глаза были красными от недосыпа. —Спал? — хрипло спросила Темари, наливая в чашку растворимый кофе. —Час. Два. Неважно. — он пожал плечами. — У меня в три занятия с парнем из Линкольн-Парка. Геометрия. —Хорошо. Деньги вперед. — бросила она, уже автоматом. Гаара кивнул. Он знал. Все знали правила выживания. Канкуро появился, когда она допивала кофе. Он шаркал босыми ногами, в одних спортивных штанах, волосы торчали в стороны. От него пахло потом, травкой и чем-то металлическим, может, краской. —У кого-то есть наличные на завтрак? — пробурчал он, роясь в крошечном, почти пустом холодильнике. Темари молча достала из кармана джинсов пять долларов, оставшиеся от прошлой смены, и швырнула ему на стол. —Вернёшь. И проветри тут. — она махнула рукой в его сторону. — И приберись наконец в гараже. Клиентка звонила, спрашивала про свой комод. —Угу. — Канкуро поймал купюру. — У меня сегодня вызов на Форест-Глен. Старушке кран починить. Может, накормит. 6:30. Темари стояла под душем с чуть тёплой водой, стирая с себя запах хлора и стирального порошка с вечерней подработки. Надевала униформу кофейни — чёрная футболка с логотипом, потёртые джинсы. Волосы, собранные в практичный, но небрежный пучок. Она проверила «Глок» в сумочке, положила рядом складной нож. Ритуал. 8:00 — 15:00. Кофейня «Бинз» на границе Энглвуда и Вашингтон-Парка. Работа была монотонным адом: шипение кофемашины, фальшивые улыбки противным клиентам, которые заезжали сюда по дороге в чуть более приличные районы, липкие пятна на стойке, вечные споры из-за десяти центов сдачи. Темари двигалась на автопилоте, её руки сами делали латте и капучино, пока мозг витал где-то между тревогой за счёт за электричество, который был уже просрочен уже на неделю, и мыслями о Гааре. Он вроде держался. Не было инцидентов с мордобоем уже месяца три, с тех пор как тот парень из класса полез к нему с разборками, и Гаара чуть не выбил ему глаз учебником по химии. Лекарства, которые им удавалось выбивать через соцпрограмму, помогали. Но не всегда. В обеденный перерыв она съела бесплатный маффин, запила водой и просмотрела объявления на телефоне. Одна женщина из Оук-Парка, пригород Чикаго, искала уборщицу на субботу. Темари быстро написала ответ, стараясь казаться вежливой и профессиональной. «Опыт есть, свои средства, цена договорная». 15:30. Дорога домой. Она шла быстрым, целенаправленным шагом, чувствуя на спине взгляды. Энглвуд жил своей жизнью: на углу шумела молодёжь, кто-то чинил старый байк прямо на газоне, из открытых окон лилась громкая музыка. Темари кивнула знакомому лицу — старому Райзо, который продавал сигареты поштучно. Он знал её отца. Все знали её отца. Дома её ждал бардак. Пустые банки из-под пива на полу, пепельница переполнена, пахло вчерашней пиццей. Гаары не было — на репетиторстве. Канкуро тоже на подработке. Она сбросила сумку, с раздражением пихнула банки ногой под диван, выбросила пепел. Не убираться, а просто сделать так, чтобы не спотыкаться. Потом закинула в стиральную машину свою униформу и одежду братьев — разделять по цветам было роскошью. 17:00. Она разогрела застывшую лазанью, купленную по скидке, и села есть одна на кухне, глядя в потрескавшееся окно на такой же потрескавшийся дом напротив. Тишина была гулкой и тревожной. Она включила старый радио-приёмник. 18:30. Первым пришёл Гаара.Он молча положил на стол несколько помятых двадцатидолларовых купюр. —Всё чисто? — спросила Темари. —Да. Парень спокоен. Говорит, я хорошо объясняю. В его голосе была тень гордости.Темари кивнула, сгребая деньги в жестяную банку из-под печенья — их общий «банк». Они смотрели новости, не разговаривая. Компанию им составлял треск антенны. 20:00. В дверь ввалился Канкуро.От него пахло пивом, дорогими духами и ещё чем-то химическим. В глазах был знакомый блеск — смесь усталости и лёгкого кайфа. —Что? — бросил он, видя её взгляд. —Ничего. Ел? —Меня кормили. — он хитро ухмыльнулся, швырнул на диван потрёпанную куртку. Из кармана он достал деньги. Не те, что платят за починку кранов. Не считая, на глаз — около четырех сотен. —Канкуро… —Я был аккуратен. — он перебил, и его ухмылка исчезла. — Это за работу. За ту, о которой не спрашивают. Гаара молча наблюдал с дивана. Темари сжала деньги в руке. Они пахли чужим потом, опасностью, возможностью. Она ненавидела этот запах. Но ненавидела ещё больше мысль о том, что в конце месяца нечем будет платить за свет. —Ладно. — тихо сказала она. — Но если ещё раз… —Знаю, знаю. «Меня не вытащат из-под забора, если что». Расслабься, сестрёнка. 23:00. Они сидели втроём на диване, перед мерцающим телевизором, где шло какое-то ток-шоу. В руках у каждого было по банке дешёвого пива. Гаара выпил одну и заснул, прислонившись к стене, лицо наконец-то расслабилось. Канкуро что-то бормотал про деталь для какого-то стола, который ему заказали. Темари допила своё пиво, ощущая тяжесть во всём теле. День подходил к концу. Завтра — снова кофейня, потом ночь в прачечной. В субботу — уборка в Оук-Парке. Из окна был виден тёмный, неспокойный Энглвуд. Их крепость. Их тюрьма. Она погасила свет и упала на кровать, не раздеваясь. В доме было тихо, если не считать храпа Канкуро.

***

Чикого, Энглвуд. 7:30 утра. Солнце, пробивавшееся через грязные шторы, ударило Канкуро прямо в глазницы. Он застонал, накрыв лицо подушкой, от которой пахло потом и дымом. Во рту был вкус алюминиевой банки и травы — вчерашний коктейль. Голова гудела. Он слышал, как внизу хлопает дверь — это Темари ушла на свою первую смену. Гаара, наверное, уже бодрствует, тихий призрак у телевизора. Канкуро заставил себя встать. Комната походила на мастерскую после урагана: повсюду детали от мебели, банки с краской и лаком, инструменты, разбросанная одежда, пепельница, в которой тлел последний косячок. Он затянулся оставшимся, резким дымом, пытаясь прочистить сознание. Боль притупилась, мир стал чуть мягче, чуть дальше. Так было проще. 8:30. Он спустился в гараж, который был его настоящей комнатой. Здесь стоял запах дерева, масла и старого бетона. На верстаке ждал комод в стиле арт-деко — заказ от миссис Кларк из чуть лучшего района. Нужно было заменить сломанные направляющие ящиков и подлатать шпон. Работа несложная, почти медитативная. Он включил старое радио, нашел станцию с блюзом и погрузился в процесс: шлифовка, подгонка, мягкий скрежет инструментов. Здесь он чувствовал контроль. Здесь всё подчинялось его рукам, а не наоборот. 12:00. Пришло смс.«Саут-Михал, 214. Кран течёт. 50$ + обед. М. Розали.» Легально, просто, деньги наличными. Он смахнул опилки с джинсов, собрал инструмент в потрёпанный рюкзак и выкатил на улицу свой старенький пикап, крашенный в три разных цвета. Машина урчала, кашляла, но ехала. По дороге он купил банку энергетика и сигареты. 13:00 — 14:30. Дом миссис Розали. Старушка лет восьмидесяти встретила его на пороге, хрупкая, как птичка. Она болтала без умолку про своих внуков, которые не навещают, пока он копался под раковиной. Пахло лепешками и лекарствами. Он поменял прокладку за двадцать минут, но протянул ещё сорок, слушая её истории и уплетая предложенный мясной пирог. Он знал, что для неё важнее не кран, а компания. Когда он уходил, она сунула ему в руку пятьдесят долларов и тёплый пакет с остатками пирога. «Возьми, голодный, ты такой худой». Он ухмыльнулся, поблагодарил. На душе стало слегка тепло и противно одновременно. Просто, по-человечески. 15:00. Настроение испортило следующее сообщение.Не смс, а зашифрованное в мессенджере. Без слов, просто адрес и время: «17:00. Угол 63-й и Лоуэлл. Синяя дверь.» Его сжало внутри. Не сейчас. Не после пирога и болтовни миссис Розали. Но «нет» не было вариантом. Эти люди не просили. У него было два часа. Он заехал в гараж, закончил комод для миссис Кларк, выпил банку пива, чтобы сбить тревогу, но не стал курить — для предстоящего дела нужна была хоть какая-то ясность. Положил в рюкзак не только инструменты, но и тяжёлую монтировку, и складной нож. «На всякий случай». Оружие он не носил — это было слишком опасно. Его оружием были руки, устрашающий вид и умение говорить на языке улиц. 16:55. Угол 63, Лоуэлл. Район был ещё более депрессивным, чем их собственный. Разбитые окна, граффити, молодёжь с каменными лицами на углах. Синяя дверь вела в подсобку заброшенного магазина. Он постучал условным ритмом. Ему открыли. Внутри было душно, пахло плесенью и химикатами. Двое парней, знакомых в лицо, один — с татуировкой паука на шее. «Пауки» — местная группировка средней руки, с которой иногда работал его отец. Разговор был быстрым и бесстрастным. —Есть пакет. Нужно доставить на 71, в синий таунхаус. Живёшь рядом. Ты проходной. —Сколько? —Триста. Половина сейчас. Канкуро кивнул, не задавая вопросов о содержимом пакета — небольшом, плотном, туго обмотанном скотчем. Он взял деньги, сунул пакет во внутренний карман куртки. Его ладони были влажными. —Чисто и быстро. — сказал Паук, и в его тоне была не просьба, а констатация последствий. 17:30 — 18:00. Дорога на 71-ю заняла двадцать минут. Каждая тень казалась подозрительной, каждый полицейский крейсер заставлял сердце биться чаще. Он шёл, не ускоряя шаг, стараясь выглядеть как парень, идущий с работы. Доставка прошла без контакта: пакет в старый почтовый ящик с отломанной дверцей, условный знак мелом на заборе. Всё. Он вытер пот со лба, ощущая, как адреналин отступает, оставляя пустоту и лёгкую тошноту. Оставшиеся сто пятьдесят долларов жгли карман. Это были деньги за риск. За несколько минут ходьбы. Деньги, которые закроют долги за свет и, может, позволят купить Гааре новые ботинки. 19:00. Дом. Он ввалился внутрь, стараясь не дышать на Темари, если она уже дома. Её не было. Гаара сидел на кухне, что-то писал в тетради. —Привет. — бросил Канкуро, направляясь к холодильнику за пивом. —Привет.— Гаара поднял на него взгляд. Его зелёные глаза, всегда такие пронзительные, будто видели не только куртку, но и тяжесть в кармане, и остатки страха в его собственных. — Всё нормально? —Да. — Канкуро щёлкнул кольцом банки. — Старушке кран чинил. Накормила пирогом. С собой положила ещё — он кивнул в сторону пакета, который принес днем. Он не солгал. Просто не сказал всего. Гаара кивнул, не настаивая. В их мире недоговаривать — форма заботы. 20:30. Темари вернулась.Он видел, как её взгляд скользнул по его лицу, по куртке, брошенной на стул. Он положил на стол деньги — и легальных, и тех, что похуже, всё в кучу. Она посмотрела, сжала губы, но ничего не сказала. Только «был аккуратен?». Он ответил. 23:00. Они сидели втроём, пили пиво. Гаара задремал. Темари что-то ворчала про бардак в гараже. Канкуро смотрел на экран, не видя его. В голове проигрывались кадры дня: доброе лицо миссис Розали, синяя дверь, плотный пакет в руках. Он чувствовал сладковатый привкус травы на языке и металлический привкус страха под ним. Он потянулся за ещё одной банкой, поймал обеспокоенный взгляд сестры. —Чего уставилась? Всё пучком. — хрипло сказал он, и ухмыльнулся своей старой, защитной улыбкой. Но позже, лёжа в темноте и слушая скрипы старого дома, он думал не о деньгах, а о запахе мясного пирога и о том, как тихо щёлкнула крышка того почтового ящика.

***

Чикаго, Энглвуд. 4:17 утра. Тишина в доме была густой, звонкой, натянутой как струна. Гаара открыл глаза. Спал урывками, может, час, может, два — красные цифры на будильнике уже давно потеряли смысл. Бессонница была его старым спутником, более верным, чем отец, более предсказуемым, чем выстрелы на улице. Он лежал на спине, глядя в потолок, где трещины складывались в знакомые, как карты созвездий, узоры. В ушах стоял низкий, едва уловимый гул — тот самый, что обычно предшествовал приступу. Шум в крови. Шёпот песка на тротуарах в сухую погоду, который словно звал его смешать его с чем-то тёплым и красным. Он медленно поднял руку, разжал кулак. Ладонь была сухой, чистой. Без дрожи. Хороший знак. 5:00. Он спустился вниз, ступая бесшумно, как тень. Кухня была в беспорядке, но его это не трогало. Беспорядок был внешним. Ему нужен был порядок внутренний. Он включил настольную лампу, отодвинул пустые банки и сел за стол. Перед ним лежали три вещи: дешёвый учебник по многомерному исчислению, тетрадь в клетку и маленькая оранжевая пластиковая баночка с таблетками. Клоназепам. «Для успокоения центральной нервной системы». Он отложил таблетку в сторону. Сначала — проверка. Он открыл учебник на отмеченной странице. Интегралы. Чистая, безупречная логика. Мир, где всё сходится, где у каждой функции есть предел, где хаос подчиняется строгим, неумолимым законам. Он погрузился в задачи, водя карандашом по бумаге. Каждая решённая задача была баррикадой, возведённой против хаоса внутри. Каждая выведенная формула — заклинанием, сдерживающим песчаную бурю в его груди. 7:30. Сверху послышались шаги, кашель Канкуро. Мир просыпался. Гаара закрыл тетрадь, выпил таблетку, запив её глотком воды из-под крана. Вкус химический, горьковатый. Цена спокойствия. Темари спустилась, от неё пахло кофе и усталостью. Их взгляды встретились. Она молча оценила его состояние — чистую одежду, спокойные руки, отсутствие свежих ссадин на костяшках. Кивнула, почти невидимо. Её молчаливое одобрение. 8:30 — 14:00. День был разбит на блоки. Сначала составление объявлений о репетиторстве. Он расклеивал их в чуть более благополучных районах, возле библиотек, колледжей, школ. Аккуратный почерк, грамотные формулировки. «Математика, физика, химия. Школьная программа, подготовка к тестам. Объясню просто». Он продавал не знания, а контроль. Умение обуздать непокорные цифры и законы. Дальше дорога к клиенту. Поездка на метро через половину Чикаго. Он сидел у окна, сжимая в кармане старую, гладкую шестигранную гайку — свой тактильный якорь. Смотрел на мелькающие улицы, на лица. Его лицо оставалось каменным, бесстрастным маской, за которой прятался вечный расчет: угрозы, выходы, векторы. Он анализировал пространство, как математическую модель. Само репетиторство. Дом в Линкольн-Парке. Чистота, тишина, запах дорогого кофе. Его ученик — запутавшийся подросток из хорошей семьи. Гаара говорил тихо, методично, разбирая уравнения. Здесь он был не «тем парнем с дурной славой из Энглвуда», а Гаарой. Тот, кто знает. В эти полтора часа мир сужался до тетрадки и ручки, и шум в крови полностью стихал. Ему платили наличными. Деньги были тёплыми, почти стерильными. Чистыми. 15:30. Обратная дорога. Автобус высадил его на окраине Энглвуда. Воздух здесь был другим — гуще, агрессивнее. И тут он его увидел. На углу, у лавочки, стоял тот самый парень из класса, с синяком под глазом, который теперь уже почти сошёл. Их взгляды встретились. В глазах парня вспыхнуло узнавание и животная злоба. Он что-то крикнул своим дружкам, жестом показал на Гаару. Старый песок в висках зашептал. Защищайся. Уничтожь. Они слабее. Сердце начало биться чаще, в животе зажглась холодная, знакомая спираль ярости. Руки сами сжались в кулаки. Он почувствовал, как реальность начинает раскалываться на острые грани. Но затем — щелчок. Не в мире, а в голове. Логика. Последствия. Полиция. Темари. Её глаза, полные усталого разочарования. Канкуро, которому придётся разбираться. Решётка. Потеря контроля. Полная, окончательная. Он сделал невероятное. Он разжал кулаки. Посмотрел прямо в глаза обидчику, не бросая вызов, а просто констатируя. Взгляд был пустым, ледяным, как поверхность озера в декабре. Парень что-то прошипел, но не сдвинулся с места. Гаара медленно, не ускоряя шаг, повернулся и пошёл другой дорогой, длинной, через три квартала. Каждый шаг давался усилием воли. Он дышал, как учили в той бесплатной программе для «проблемной молодёжи»: вдох на четыре счета, задержка, выдох. Шум отступал, оставляя ледяную, изможденную пустоту. Он выбрал. И победил. 17:00. Дом. В доме пахло одиночеством.Он положил деньги в жестяную банку. Он включил телевизор, но не смотрел. Шум и мелькание кадров были просто белым шумом, который заполнял тишину, чтобы та не заполнила его самого. Он ждал, когда вернутся они. Когда дом станет не просто коробкой, а крепостью. Вечер. Когда пришла Темари, а потом и Канкуро с его подозрительными деньгами и запахом чужих духов, напряжение в плечах Гаары начало медленно спадать. Они сидели вместе. Пиво было горьким, тёплым, но оно было общим. Шутка Канкуро, ворчание Темари по поводу беспорядка — это были маяки в его личном тумане. Позже, когда Темари ушла наверх, а Канкуро заснул под телевизор, Гаара снова сидел один в темноте гостиной. Но уже не так, как утром. Он смотрел на спящего брата, слышал скрип старого дома. Он поймал себя на мысли, которая посещала его всё чаще: он мог рассчитать траекторию падающей звезды, но не мог высчитать путь из Энглвуда. Он мог обуздать ярость, но не мог обуздать судьбу. Его мир был зажат между интегралом и уличной поножовщиной, между тишиной библиотеки и грохотом отцовского пистолета, который тот однажды, в пьяном угаре, забыл на столе. Он взял свою гайку, зажал в ладони до боли. Он не спал. Он стоял на страже этого ветхого дома на руинах. Его миссия была проще и сложнее любой математической теоремы: удержать линию. Удержать себя. Ради них. Пока хватит сил. Пока не кончатся таблетки. Пока не сорвётся в очередной раз.

***

Они знали всех. Это было правилом выживания: знать, кто свой, кто чужой, кто опасен в запое, а кто может поделиться едой. Напротив Семья Бэнксов. Пять голов разной величины. Отец, Рэй, — седой на двадцать лет раньше срока, с лицом, на котором алкоголь выжег все выражения, кроме тупой злобы. По вечерам пятницы он регулярно выносил на крыльцо телевизор и расстреливал его из обреза, пока миссис Бэнкс, Дарлин, — живой скелет в растянутой майке — не шевелилась на крыльце, уколотая до состояния овоща. Их старший, лет десяти, уже носил под курткой пистолет. Гаара видел, как он чистил его на виду у всех с гордостью. Эти дети были ходячими предупреждениями о том, во что может превратиться ярость без таблеток и дисциплины. Иногда Темари незаметно подсовывала им консервы или пачку макарон, когда узнавала, что Дарлин опять спустила соцвыплату на дозу. Отдавала через забор, не глядя в глаза. Чтобы не привязываться. Слева крепость миссис Элинор. Серый, подстриженный домик, неестественно опрятный на фоне всеобщего запустения. Миссис Элинор, бывшая библиотекарша. Её болезнь была тихой, но настойчивой. Каждое утро ровно в семь она выходила поливать уже умершие цветы на клумбе, одетая в строгий, но вылинявший костюм. Она разговаривала сама с собой, ведя размеренные, интеллигентные беседы с невидимым собеседником. Иногда её монологи становились громче, переходя в отрывки из Шекспира или проклятия в адрес «жуков в стенах». Раз в месяц к ней приезжала соцработница. Она никогда не лезла в чужие дела, не шумела ночью. Её безумие было структурированным и, в каком-то смысле, понятным. Канкуро иногда чинил у неё забор или починил кран, и она платила ему пирогами и старыми книгами, которые Гаара потом тайно читал. Справа Мацури. Дом, покрашенный в ядовито-синий, с гирляндами даже не в праздники. Лучшая и единственная подруга Темари. Гаара видел её разной: утром — в скрабах медсестры, с сумкой, полной образцов лекарств, не все из которых доезжали до больницы. Днём — в ярком халате, с сигаретой на крыльце, смеющейся хриплым, простуженным смехом с Темари над чем-то женским. Поздним вечером — в мини-юбке и ботфортах, садящейся в машину к незнакомцу, с тем же самым усталым, но решимым взглядом, что был у Темари, когда та уходила на ночную смену. Мацури не была «плохой». Она была прагматичной. Она иногда снимала домашнее порно, чтобы оплатить курсы медсестёр. Продавала оксиконтин, чтобы выплатить кредит за этот дом. Она приносила Темари свежие бинты и антисептики, могла достать таблетки для Гаары. И приносила бутылку текилы, когда у нее был плохой день. Она смотрела на Гаару без того страха или брезгливого любопытства, которые он видел у других. Её взгляд был оценивающим, как у врача: «Держишься? Молодец. Не держишься — говори, есть легкие транки». Их улица была единым, дышащим организмом. Вонь сгоревшего фаст-фуда с одного конца, химический запах отбеливателя от миссис Элинор — с другого. Крики детей Бэнксов, перемежающиеся с тирадами их отца. Легкий джаз из старого проигрывателя Мацури. Лай вечно голодных собак. Сирены вдалеке.

***

Рэй Бэнкс уже сидит на крыльце с бутылкой в руке. Его взгляд остекленелый, направленный в никуда. Старший мальчик, Маркус, что-то яростно доказывает ему, размахивая руками. Рэй медленно, как механизм, поднимает бутылку, угрожающе. Маркус отскакивает, лицо искажено ненавистью. Гаара видит, как его рука тянется к поясу. Алкоголь плюс Безысходность, умноженные на Подростковую ярость, равно Высокая вероятность выстрела до полуночи. Гаара делает пометку в уме: предупредить Темари не выходить на улицу поздно. В окне миссис Элинор горит свет. Она медленно, с достоинством, расчесывает перед зеркалом свои седые волосы, разговаривая со своим отражением. Кажется, она цитирует Библию. Её мир в эту минуту гармоничен. Подъезжает потрёпанный седан. Из дома выбегает Мацури, уже не в скрабах, а в кожаном плаще поверх чего-то блестящего. Она что-то быстро говорит водителю, оборачивается, ловит взгляд Гаары в окне. Гаара отходит от окна. Он не просто живёт в доме. Он живёт в экосистеме. Каждый сосед — фактор, переменная в его ежедневном уравнении выживания. Психическое заболевание Элинор — константа, предсказуемая. Алкоголизм и наркомания Бэнксов — опасная, нелинейная функция. Деловая хватка Мацури — внешняя переменная, иногда приносящая ресурсы, иногда риски. Он спускается вниз, где Канкуро уже открывает пиво, а Темари проверяет замки на дверях. Снаружи доносится приглушённый крик — вероятно, Рэй Бэнкс. Потом — звук бьющегося стекла. Потом — нарастающий вой сирены, но она, как обычно, проносится мимо их улицы, направляясь куда-то ещё. — Бэнксы сегодня активно начинают. — хрипло комментирует Канкуро, откидываясь на диване. —Маркус сегодня с стволом ходил. — тихо говорит Гаара, садясь в своё кресло. Темари вздыхает, проводит рукой по лицу. — Мацури говорила, что соцслужба опять к ним приедет на днях. Может, малышей заберут. Они затихают, слушая звуки своего мира. Они держатся не только друг за друга, но и за эту хрупкую, уродливую общность, потому что в Энглвуде одиночество съедает быстрее, чем голод. А они, вопреки всему, ещё живы.