Если раскрошатся звёзды

«Всё, что я видел, всё, что я помню

Всё, что в тебе ещё не разгадал…»

© вышел покурить — «я уже не буду в порядке»

      Ноги, казалось, путались в клочках ветра, дующего со стороны неспокойного моря.       Хуёвило как-то. По-странному.       В таком темпе он обычно волочился на базу после лютых внезапно накативших отходов — будто ещё пару неудачных движений и следующим этапом его жизни будет превращение в овоща-колясочника.       А теперь… пиздохал домой. Под совершенно неожиданным впечатлением, оставленным Ниной Кошкиной. Её словами, которые так связно сплетались в болезненные откровения. Он не понимал, зачем она вообще это сказала. Ему — тем более.       Недостаточно намучился, видимо. Второй заход.       Просто… не ожидал. В его-то мыслях «живость» Кошкиной совсем не так выглядела. Или это было что-то вообще диаметрально противоположное и наукой не объяснимое? Неживое, короче.       Как и его желание засунуть в лёгкие побольше воздуха — абсолютно нечеловеческое. Голодное, жадное. Жутко хотелось надышаться. Будто чувствовал, что могут отобрать даже это.       «Ты вообще сдохнуть когда-нибудь хотел?»       И чё ему ответить надо было?       «Ну думал пару раз, хули нет-то»       «А чё, принцессы без страшилок на ночь не засыпают, да?»       Допизделся. Теперь он не заснёт, пока реально не задрочит себя мыслями о том, почему она задала именно этот вопрос.       Киса серьёзно подумывал над тем, чтобы вернуться — курнуть под крышей, покараулить… Ну не сиганёт, же?       Дебила кусок. Не ему её ловить уж точно.       Он без особого интереса, с задранной вверх головой, втыкал на коряво раскиданные по небу звёзды, которые отсюда казались просто ослепительно-белыми точками. Кислов не складывал их в какие-нибудь созвездия, не выискивал в них мнимую поэтичность или надежду на подобие внутреннего просветления. Просто пытался отвлечь себя хоть как-то, затолкать поглубже истеричный хохот, который свирепо вырывался наружу.       Ваню уже потрясывало от страха тем вечером, когда он поднял трубку, а она спрашивала, не откинется ли после горсти проглоченных таблеток. Тоже боялась. Интересно, выворачивало ли её так, как его сейчас? От смеси раздражения, ощутимой беспомощности и… осознания, что он, вроде как, именно этого и хотел — быть ближе, говорить, разглядывать. Только всё снова пошло через жопу. Как и ветер, который холодом залетал в уши, а в нос будто бы и не попадал.       И даже отмахиваться от этой херни не особо-то и хотелось. Ворчать на себя, убеждать забить, забыть, не думать. Что-то трескалось, а понять, в ком именно из них, — было сложно. И что вообще говорить следовало — тоже неясно.       Кислов сунул руку в карман за телефоном, но не нашёл ничего, кроме зажигалки и спизженного пакетика сахара. Пальцы сами подцепили далеко не запаянную с двух сторон бумажку.       После нескольких прокручиваний колёсика, пламя вырвалось неожиданно и резко, заставив Кису пошатнуть голову чуть назад из-за страха, что его волосы могли бы сейчас просто не пережить этот день. Сбоку проскакивал вспышками свет от то появляющихся, то исчезающих фонарей. Но даже сквозь эти редкие, неяркие мигания разглядеть выцарапанное на зелёном пластике было нетрудно. Сиськи — Ваня — Нина. Ебучая логическая цепочка. И, если откинуть все приблуды его холодной, выражающей протест чувствам оболочки, закономерность уже валялась, свернувшись калачиком, на поверхности. Айсберг, сука, по Ваниной жизни. В большинстве случаев непреднамеренный секс, как примитивный акт смирения с реальностью и принятия плюсов выглядеть в глазах девчонок как объёбанный мудак-соблазнитель, затем сам Ваня, который в душе, конечно, не далеко от этого образа ушёл, но ощущал больше, чем показывал, и только потом — Нина Кошкина. То, что не хотелось ни ощущать, ни демонстрировать тем более. Потому что так прочно в его мозги ещё никто не заползал, имея при этом под собой всего одну причину — до банальности простой интерес самого Кислова к тому, что ответил бы этот человек на его вопрос. Теперь он понимал, что с ней такое не прокатит. Кошкина обязательно спросит что-нибудь в ответ. Что-нибудь такое, на чём он конкретно просядет. Или уже просел.       Впервые захотелось заговорить, как Мел.       «Само как-то образумится»       Само спросится — само ответится.       Прав на управление этой хуйнёй у него нет. Пытаться — бессмысленно. Предугадывать — бесполезно. Крутая авантюра, когда реально мечтаешь самоликвидироваться.       Запихнув зажигалку в карман штанов, Киса потянулся рукой к неисследованному карману куртки, в котором на этот раз точно лежал мобильник. Подрагивающими пальцами клацнув по экрану, Ваня открыл чат с Ниной и, с ощущением, будто он проставил хату и собственную задницу в русской рулетке, взглянул на статус под именем.

кошкина (no love)

был(-а) в сети 38 минут назад

      Дрыхнет, видимо.       Обычно он не ловил себя на подобных мыслях. Кислову абсолютно искренне хотелось, чтобы она на полном серьёзе видела какие-нибудь слащавые, сопливо-милые сны и больше никогда не думала о подобном суицидальном дерьме. Или ему пусть не говорит. Хотя… это звучит похуже. Нет, лучше пусть просто не думает.       Наверное, если бы Кошкина повторила свой вопрос прямо сейчас, он бы закивал головой до спазма в мышцах, надеясь, что их переклинит и его благополучно, безболезненно придушит, — на случай, если она всё-таки снова спросит. Просто чтобы больше этого никогда не слышать.

⟡ ⟡ ⟡

      В квартире было прохладно. И тихо.       Сейчас эта тишина ощущалась обнадёживающе. Посмотреть в уставшие глаза матери, выслушать очередные просьбы и вопросы, выдавленные её дрожащим голосом, хотелось чуть больше, чем думать о том, что так беспорядочно вертелось в голове.       Вяло стянув с себя куртку и спихнув кроссовки в сторону, Киса поплёлся в свою комнату, даже не включая свет.       Пальцы немели, ноги по-прежнему хотели скрутиться в тугой узел, а сердце, казалось, и вовсе останавливалось на половине удара, отдаваясь колючей болью под рёбрами, словно Кислова пытался обезвредить и повалить на землю бешеный, пропахший куревом и горелым мясом мент.       Только в похожие моменты он чувствовал кровавый привкус содранных в мясо губ, греющий даже в суровый коктебельский минус азарт и желание заржать. А теперь… какую-то бесформенную пустоту, похожую на дождливое облако, заслоняющее собой всё небо и редкие солнечные лучи, — правда, вместо синевы с ослепляющими пятнами были его привычные внутренние метаморфозы. Ваня просто не мог объяснить, что там плавает в подкорке его сознания, в груди, в горле. Может и вовсе — оно безнадёжно захлёбывается и идёт ко дну.       Эта неспособность разложить по сраным полочкам свои же мысли, определить, какие из них можно оставить, а какие следует завернуть в использованную туалетку и выкинуть вместе с остальным мусором следующим утром, ощущалась мерзко.       Киса с отчаянным раздражением пнул стул, стоящий под письменным столом, и, когда тот отъехал, уселся, ставя руки на пыльную ДСП-шную поверхность. Под локтём хрустнула россыпь крошек. Сжав зубы, Ваня попытался их смахнуть, задевая кружку, которая мозолит ему глаза уже… третий день. Или четвёртый. Запах остывшего крепкого чёрного чая въедливо проникал в нос.       Попытки затолкать беспочвенную агрессию, как стопку стиранных трусов в узкий выдвижной ящик, были абсолютно безуспешными — в той же аналогии просто сжимали её, нервируя этим Кислова ещё больше.       Он придавил ладонями виски́ и сделал злой, процеженный через просветы так и не разомкнувшейся линии зубов, выдох.       — Ну как, сука, можно быть таким дебилом? — Рука резко соскочила с лица и, будучи сжатой в кулак, с грохотом стукнула об стол.       Ваня задрал голову, подминая сухие губы с такой силой, что он вполне мог почувствовать собственные резцы через кожу.       Киса совершенно искренне, с какой-то необъяснимой, непонятно откуда взявшейся детской обидой просто не понимал. Как однажды не понял, куда исчез его батя, потом не догонял, почему он не возвращается из ебучего космоса, а мама, сдерживая слёзы, молчит, так и сейчас не допирал, что вообще чувствует. К самому себе, к сраной Нине Кошкиной, к которой ни хера и не должен был чувствовать… Кислов ощущал себя потерянным, оставленным вот в такой же непросветной тёмной жопе, ходя восседал в четырёх стенах, из которых всю жизнь знал выход.       Руки резво потянулись к старой нычке за стопкой б/ушных дневников, которые он оставил просто потому, что хлам никогда не собирал, а баррикадировать самокрутки чем-то надо было.       — Вот как, сука, как, а? — пока пальцы доставали из мятого файла косяк, внутри распирало от жгучего желания просто выплюнуть на стол самого себя. Как можно, блять, так уверенно пялить на людей, думая, что ты их на раз два — как ебучий букварь или путеводитель по самым упоротым местам города — читаешь, а самому себе сказать при этом просто нехуй. Игра в слова двух глухонемых. Молчанка двух аутистов. Догонялки безногих. Ни победителей, ни проигравших. В лохах все. В данном случае — Кислов настоящий и Кислов, которого приходится обувать и причёсывать каждое грёбанное утро в эту спёртую, впитавшую в себя пот, оры и дым от электронок школу. — В пизду, блять, — пробубнил он, доставая из кармана штанов зажигалку и подпаливая ею кончик утрамбованной в трубочку травы.       Через мгновение воспоминание о линиях, выползнувших из-под буравчика на базе, вклинилось в голову, и Ваня откинул зажигалку вперёд.       Привычная горечь — на вкус, как жареная апельсиновая кожура, засунутая в одну бочку с еловыми ветками и сеном, — расползалась по гортани.       Киса лишь сморщил нос и прикрыл веки, чтобы поднимающийся разгорячённый дым не заставил шмыгать и тереть слезящиеся глаза рукавом кофты.       Сейчас… Сейчас даст в голову, и он пошлёт нахер абсолютно всё, что может шевелиться за окном его комнаты, — шуршащие, страшные деревья, провода ЛЭПов, Кошкину и завтрашнего себя. Сейчас… Ещё пару сраных секунд, и станет немного легче.

⟡ ⟡ ⟡

      Веки еле отлепились друг от друга, а на скальпе, по ощущениям, будто кто-то и вовсе ебашился в крестики-нолики, вырезая каждый ход с бешеной силой.       Походу, именно про этот фен-шуй базарил Мел. На столе — срач; поза для сна, из которой Кислов выполз, — прямой путь к пометкам ортопеда в листе профосмотра; а по самой комнате проносился горелый душок. Хотя, признаться, наиболее остро ощущался именно дзен в голове. Кислотные глисто-звёздочки начинали перед глазами рассеиваться, звон в ушах сбавлял громкость, а понимание происходящего «Тук-тук, кто дома?» в сознании так и не сделало.       Отбив несколько глухих хлопков по одеялу, Ваня всё-таки нащупал телефон и включил мобильник.       Проспал.       — Ну и хер с вами, — пробубнил он, цепляясь взглядом за висящие на экране блокировки уведомления. маман Вчера, 19:25 Сынок, завтра в обед буду. В холодильнике рассольник остался. Разогрей, поешь, пожалуйста. мелофон Вчера, 21:18 твои сиги с базы забрал если что куда упорхнул-то а? кошкина (no love) Вчера, 23:49 Кислов сука Где таблетки Я серьёзно кошкина (no love) Вчера, 23:58 *Пропущенный вызов* кошкина (no love) Вчера, 23:58 На марсе инет отрубают или чё? Алё До встречи в школе нахуй кошкина (no love) 01:13 Кис Гонишь что ли Едрит тебя в сраку Ответь, пожалуйста       Отправив матери дежурное: «окей, понял», Киса зашёл в чат с Мелом, рвано усмехаясь ночным баталиям Кошкиной со своей неугомонной тягой довести себя до ручки.

мелофон

Вчера

твои сиги с базы забрал если что 21:18 куда упорхнул-то а? 21:18

Сегодня

>твои сиги с баз…

зачёт

10:12

>куда упор…

дела любовные, меланхолик

10:12

горячо приветствую 10:13 короче 10:13 помнишь, мы только вчера щебетали про Нину и её «спокойстивие»? так вот, дружище, это тотальный аут, говорю. она пиздец злая я её боюсь 10:14

хахаха

10:14

ты ей щас ещё скажи, что меня в школе не будет.

она тебя сожрёт, отвечаю

10:14

выражаю протест 10:14 в смысле не будет? сегодня пятым кэрэшка с Вилковной или ты хочешь с ней с глазу на глаз писать??? 10:14

бляяяха

10:14

тогда я к пятому

10:14

андерстенд жду 10:14 а ещё посылаю тебе невербальные лучи выдержки Нина спросила у меня где ты я сказал к пятому она сказала что тебя убьёт 10:16 ты чё натворил, герой-блядун?? и почему я не в курсах, что вы уже на стадии ролевых игр в драмкружке? 10:16

пиздос

угар короче

потом расскажу

10:16

      Кису пробирало на откровенный, бесстыдный ржач. Громко зевнув, он вырубил мобильник и поплёлся на кухню, откуда из приоткрытого окна дул свежий, пропитанный запахом мокрой земли воздух.       Сообщения Кошкиной Кислов решил оставить неотвеченными, мысленно предвкушая предстоящее шоу. Хотя предполагал, что, увидев её, смеяться ему точно перехочется.

⟡ ⟡ ⟡

      — Нин, смотри, — Рита легонько пнула Кошкину локтём, протягивая свой мобильник с открытой вкладкой карточки товара на ВБ, — миленькая, скажи? Блин, только размера походу нет…       — А вон ту розовую чекни. Может, у неё есть. Хорошая такая, да, — пробубнила Нина в ответ, бегло рассматривая короткую плиссированную юбку в телефоне подруги.       — Тоже нет. Капец, блин, — Рита обиженно скрутила губы и чуть отдалилась от Кошкиной, продолжая стучать длинными ногтями по экрану, — сейчас ещё что-нибудь прошуршу.       Глаза будто грозились беспечно вывалиться и покатиться по старому, впитавшему в себя литры пролитых соков, синих чернил и комки свежей утренней грязи линолеуму. Буйные ночные кошмары отзывались раздражающей дрожью в руках и периодическим потряхиванием головы — просто чтобы попытаться избавиться от гнетущих, поразительно чётких картин. Сны, в которых она падает в пропасть, задыхается, теряется в колючих тёмных лабиринтах, уже были привычными. Появлялись не так часто, но с каждым разом становились всё более ужасающими, заставляя просыпаться, тереть шею, точно пару секунд назад на ней была затянута петля, и шататься весь день с ощущением, словно кто-то её должен был поймать, вытащить, спасти, но так и не оказался рядом. Навязчивые мысли уже давно перетекали в активную, прогрессирующую фазу, доканывая Кошкину даже во сне. Даже после проглоченной таблетки. И эта грёбанная грань, которую нельзя пересекать, но так жизненно необходимо, выводила из равновесия слишком стремительно. Одна звезда — далеко не лекарство от жизни. А две — убийственная смесь с поступательным эффектом, который непременно утягивает в пучину к третьим, четвёртым, пятым таблеткам, каждая из которых могла стать последней. Дилемма года, блять. Склеить копытца сегодня или ещё пару деньков потерпеть. Может, и к лучшему, что теперь выбора нет. По крайне мере, пока Кислов не явится в школу и не вытащит все нагло запиханные в рукава тузы.       Ответа ни на одно из своих сообщений, написанных в пелене вчерашнего грызущего помутнения, она так и не получила. И место сзади как назло пустовало. Пре-да-тель-ство.       — Егор, — прошептала Нина, слегка поворачивая голову влево. Ритка странно зыркнула, выключая свой мобильник.       — М? Чего? — пробормотал Меленин, отрывая взгляд от своих бесцельно выводимых спиралек на полях тетради.       — Друг твой где?       — Какой? Этот? — он кинул взгляд на пустой стул рядом.       — Нет, блин, тот. Кислов, да.       — Вот, не поверишь, Нин. Только что вёл с ним беседу. К пятому, сказал, будет.       — Придурок, блин. Убью, серьёзно, — Кошкина сжала губы и отвернулась, мысленно разрывая себя на увесистые половины. То ли проклинать Кислова за украденную возможность чувствовать себя не так хреново, то ли яростно благодарить — за то, что она вообще хотя бы что-то сейчас чувствует.       — Ни-и-ин, — сзади послышался протяжный задорный шёпот.       — Чего? — шикнула она.       — А чё у вас там случилось-то, а?       — Ничего, правда. Просто… блин, ничего, короче. Всё.       — Понял, капитулирую, — вполсилы Меленин поднял руки, так же молниеносно их опуская, а Кошкина вернулась в своё привычное сгорбленное, с внимательным видом втыкающее в пустую тетрадь положение.       — Чё такое? — пролепетала Рита, впиваясь глазами в Нину.       — Ой, там… Неважно, Рит, — она лишь устало мотнула головой, даже не пытаясь придумать альтернативную работающую версию того, почему на самом деле Кошкина объявила самой же себе охоту на Кислова, утащившего её таблетки. — У тебя с собой только электронка?       — Ты затянуться хочешь? — удивлённо спросила подруга.       — Да сигареты закончились просто. Ладно, — выдохнула она, вытягивая руку чуть вперёд и укладываясь на неё щекой.       Ноги самопроизвольно задёргались в полуэпелептическом припадке, который не унимался, как бы сильно она не старалась напрячь мышцы и вдавить ступни в пол. Веки медленно прилепились друг к другу, и Кошкина искренне жалела о том, что вместо пошатывания в расплывающейся реальности ей сейчас приходится прятаться от своих же мыслей в этой темноте с обрывками рассказа об изоляции каких-то уродливых тропических птиц на фоне. Нина зарывалась лицом всё глубже в чёрный пиджак, полагая, что причина скачущих ярких линий перед глазами — не более чем избыток света вокруг. Хотя, наверное, если копнуть чуть глубже, — ей просто хотелось вжаться во что-то мягкое, поглощающее. Просто исчезнуть. Оказаться там, где войну с собственной головой она бы ни за что не проиграла.       — Нина? — голос Инны Витальевны вернул Кошкину на испепелённый, искажённый её собственным звоном в ушах полигон реальности.       — А, да? — она мгновенно встрепенулась, вжимаясь при этом в спинку стула, будто Инна Витальевна своим въедливым прищуром могла докопаться до того, что сидит внутри Кошкиной, и убедить её в том, что она, на самом деле, уже налажала. Конкретно и основательно. Что всё уже скатилось в беспросветную пропасть без единой торчащей сухой ветки, за которую можно было бы зацепиться.       Нина со злостью сжала кулаки. Начиналось самое ужасное. Снова эта ебучая теснота. В своём теле, в своей тупой башке. Становилось до невозможности душно и жарко, и, смотря в глаза Инны Витальевны, которая явно собиралась задать какой-то вопрос, Кошкина надеялась, что та сейчас вытащит огромный, диаметром с носорожью пасть шприц и высосет Нину из самой же себя.       — Какова причина экологической изоляции популяций форели?       Она знала. Знала грёбанный ответ. Но слова, казалось, просто переваривались вместе с утренней густой овсянкой, перемешанной с вязким клубничным вареньем, которое тёть Вера передавала ей прошлой весной. Прямо перед своей смертью. Челюсти сжались ещё сильнее от понимания, что её одиночество приобретает всё более фатальные обороты. Те, кто оказывались вовремя рядом; те, кто пытались научить твёрдо стоять на ногах в мире, который не может отделаться от свирепых, холоднючих буранов, почему-то всегда уходили, оставляя после себя что-то вроде банок с летними закатками и старых советских кассет. Ушли и те, кто должны были стирать своими пальцами её слёзы; те, кто должны были объяснить, как быть добрее и счастливее. Пропали, застывая в памяти лишь чёрно-белыми фотографиями на стенах такой же бесцветной, безжизненной квартиры. Кошкина понимала — теперь, кроме человека, стоящего прямо сейчас перед ней и прячущего свой испуг за сухим профессионализмом, у неё и вправду никого нет. А она, сука, врёт. Каждый раз. Каждый чёртов раз смотрит в глаза, затирает о том, что всё в порядке и дел учебных невпроворот, а потом приходит домой и толкает в пасть наркоту. Наверное, справедливо себя проклинать за то, что прямо сейчас она собирается сделать практически то же самое. Не солгать. Просто в очередной раз убежать от ответов, вопросов и слишком нужных, всегда слушающих и понимающих глаз.       — Можно выйти, пожалуйста? — шёпот бегло сорвался с губ.       Инна Витальевна с глубоким, собранным вздохом просто кивнула, и Нина вылетела из кабинета, будучи придушенной одной простой мыслью: возможно, в том, что она несчастна, она виновата сама.

⟡ ⟡ ⟡

      Вяло переставляя ноги, Кислов плёлся по школьному коридору, бездумно втыкая в телефон и лишь изредка поворачивая голову в дверные проёмы классов, из которых доносились тошнотворные нотации училок, постепенно переходящие в вопли.       Шарканье кроссовок по советской каменной мозаике оказалось не способным заглушить чьи-то шмыганья, доносящиеся из туалета. То ли из женского, то ли из мужского — неясно. Подходя ближе к кабинету биологии, Киса всунул в карман штанов свой мобильник и уже приготовился оттарабанить глухой бит по хлипкой двери, как чужие попытки затолкать сопли глубже в нос уже вполне отчётливо зажужжали под ухом.       Ваня дёрнулся и…       Ну конечно, блять.       Кошкина нелепо тёрла нос, что только добавляло плюсиков к объективной хреновости её вида. Внезапно поднятые глаза, которые, как ему казалось, отливали болезненной краснотой, ещё раз подтвердили его безошибочную оценку.       — Здаров, — хмыкнул Киса, приподнимая уголок губ. Но вряд ли она бы смогла это увидеть за его свисающей нерасчёсанными паклями чёлкой.       — Ты охренел, блять? — прохрипела она, делая парочку глубоких вдохов.       И теперь он действительно не догонял, правильно ли понял её вопрос. Может, заёб далеко не в потерянных Нинкой таблетках, а в том, что Кислов в целом замаячил перед ней, вынуждая сказать что-нибудь в ответ?       — По поводу? — пробубнил Ваня, карабкаясь взглядом по Кошкиной — начиная со стрелки на коленке и заканчивая фингалами-половинками под её глазами, которые прямо сейчас смотрели на него с невообразимой злостью.       Странная способность большинства баб — из состояния, в котором их хочется только пожалеть и нассать им в уши дежурное «не кипятись, всё путём», превращаться в нечто до смешного агрессивное, готовое на серьёзке перегрызть глотку или собственноручно проверить, насколько глубоко у человека напротив находится сонная артерия. Либо это он тупой еблан и просто ни хера не понял.       — По поводу того, Кислов, что мои таблетки исчезли, а ты решил, что ахуеть как круто будет запихнуть свой мобильник в свою тугую задницу и ничего не отвечать, — процедила она. — Звёзды где?       — Не, я хуею, Кошкина. Прикинь: иду себе, никого не трогаю, и тут ты как из земли выросла. Нифинты, да? — заржал он, находясь в боевой готовности клацнуть по ручке двери.       — Кислов.       — Бля, да хорош. Всё. Подойдешь к Меланхолику после урока, он тебе всё расскажет, — отрезал Киса.       Третьи лица в эту тему вводить, конечно, не особо хотелось, но между перекидыванием обозлённо-расстроенной Кошкиной на голову друга и возможностью проскользнуть в класс без свежаковых гематом на теле и изнасилованного мозга он определённо выбирал второе.       Потому что мысли по-прежнему ощущались бесполезной обмякшей соплёй внутри черепной коробки, а утренняя заёбанность и нежелание прерывать беспечное разложение под одеялом в кровати гоняли по его крови в темпе китайских скоростных поездов.       Да и вопрос, которым он себя доколупывал весь вечер, так и остался неотвеченным. Хуёвей этого было только то, что он всё ещё о нём помнил.       Не дожидаясь ответного бубнежа Кошкиной, Кислов резко дёрнул дверь и залетел в класс.

⟡ ⟡ ⟡

      Попытки вслушаться в шёпот, раздающийся позади, не помогали. Слова комкались, не долетая до её ушей, а хрипловатый Кисловский бас и вовсе смешивался во что-то абсолютно нечленораздельное. Ожидание бьющей по мозгам трели школьного звонка обещало быть слишком мучительным.       Нина так и не нашла в себе сил встретиться взглядом с Инной Витальевной, хотя чувствовала, что та упорно пытается показать Кошкиной эмоцию непонятной природы — то ли досадное негодование, то ли заставляющее диссоциировать в воздухе от стыда беспокойство.       Пара глупых, мерзких слезинок, скатившихся по горячей, красноватой щеке в туалете выбили её из колеи окончательно — так, что ледяная проточная вода, которая буквально ощущалась сырой, не смогла их смыть с кожи. Как жирное пятно, от трения только сильнее впитывающееся в ткань любимой футболки, которую клятвенно когда-то обещал никогда не пачкать.       Сейчас Нина вжимала лицо в слегка влажноватую ткань пиджака не только потому, что по-прежнему хотела остановить время, чтобы потеряться в реальности, оставшись при этом незамеченной. Такой же непонятой, только уже — несуществующей. Теперь грубый, чёрный хлопок, осознано вдавливаемый в глаза всё сильнее, был иллюзией защиты. По-детски простой верой в то, что это сможет остановить её слёзы. Запихнуть их обратно и больше никогда-никогда не выпускать. Пережать все протоки и оставить пересушенные щёки без водоснабжения. Только вряд ли ей станет лучше, если белёсой, соленоватой коркой покроется то, чем она набита внутри. Наверное, сейчас было так плохо, потому что с этой болью следует справляться в тишине, на трезвую голову, не захламлённую мыслями о том, как заглушить себя очередной таблеткой и перестать чувствовать отравляющее раздражение от того, что она ни хера в этой ситуации не контролирует. А Кислов затеял ёбаный прикол, который напоминал Кошкиной игру в «Пиратов» во дворе дома, где в конце тебя ждёт шоколадная вафля, зарытая в песок. Просто клад сейчас был… поважнее что ли, пожёстче. Взрослее. И от азарта уже давно ни черта не осталось. Только бытовая безнадёга и жизнь по распорядку, в которой ищешь клад не потому что весело, а потому что надо. И зарываешься руками в песок, смешанный с засохшим собачьим дерьмом, только из-за того, что делать больше нечего.       Звонок сбил сомнительные логически-философские цепочки в несуразное месиво, вынуждая Нину резко тряхнуть головой и убедить себя в том, что сказанное ранее — далеко не повод с грустным, потерянным видом втыкать поздней ночью в окно, выкуривая очередную сигарету, которая из стадии банальной подростковой романтизации и источника мнимого облегчения переросла в сухой рефлекс, срабатывающий лишь с одной целью: просто заткнуть чем-то рот, пока не захотелось его открыть и начать болтать вслух с самой собой.       Она усмехнулась.       Тупая псевдоинтеллектуальная херня. Всё это. Всё, что она говорит.       Кошкина даже как-то не просекла момент, как поднялась со стула и начала засовывать тетрадки в рюкзак. Вяло, небрежно, сминая обложки и с огромным недовольством высматривая пачку от сигарет, которая лежала между учебников совершенно пустой и уже заведомо забытой — примерно до самого лета. Наверное, тогда Нине всё же хватит усердия наконец разобрать рюкзак.       Шаркая кроссовками по линолеуму, Кошкина шла к выходу и бегло окидывала взглядами класс в поисках то ли Кислова, то ли Меленина. Но они оба с завидным весельем гоготали в собравшейся в конце класса компании.       А на Инну Витальевну глаза поднять так и не смогла.

⟡ ⟡ ⟡

      Кислов прошёл мимо, даже не подняв взгляд. Хотя, может и поднял. За небрежно свисающей чёлкой всё равно ничего видно не было.       Зато Меленин с поразительно весёлой ухмылкой направлялся прямиком к Кошкиной.       — И снова добрый день, — проговорил он.       Нина оттолкнулась плечом от холодной стены и непонимающе взглянула на Егора. Мысли уже давно выкачали из неё все силы на то, чтобы хотя бы попытаться поддержать темп и лад разговора. Вместо рождающихся приветственных слов — раздражающая звенящая тишина и желание поскорее свалить домой, наконец ощутив, что теперь кроме неё ситуацию уже контролировать будет некому. Хотя свою способность совладать с омерзительно-звериной тягой вкинуть таблетку — та самая стадия, которая, как казалось Кошкиной, никогда с ней не случится — она уже ставила под сомнение. В следующий раз она поступит умнее. Подумает. Но не сегодня.       — Где таблетки? И почему, блять, он сам сказать не может, — выдохнула в пол Нина, слегка поворачивая голову в поисках спины Кисы. Но толпа бессовестно его проглотила. Или она недостаточно постаралась разглядеть. — Цирк, сука, — пробубнила Кошкина.       — Про таблетки я не в курсах, Нинэль, но он попросил меня кое-что для тебя чиркануть. Вот, — Меленин с глупо-гордым видом вытянул непонятно откуда небольшой, неаккуратно вырванный листок в клетку и зачитал: — «Путь к счастью так тернист и колок, особенно если ты глуп и молод!».       — И чё это?       — Чёрт его знает, Нин. Я сам не до конца понял. Киса сел и такой: «Настрочи срочняк загадку про то, что типа если захочешь кайфануть, то можно уколоться. И потом если Кошкина доебётся — ей зачитай, как дохуя умную поэму». Вот. Дословно, — улыбнулся Мел.       Нина закатила глаза, всё ещё не вдупляя — то ли она сходит с ума, так медленно и поступательно, то ли окончательно слетели с рельсов все окружающие. Быстро — и для неё безнадёжно.       — Что за хуйня, господи. Ладно, — Кошкина резко мотнула головой и заметила, как Егор, поправив рюкзак, собирался умотать прочь. Вслед за Бабич, которую как раз-таки толпа бы ни за что глотать не стала: рыгать россыпью дурацких блёсток с её кофты мало кто бы захотел. — Егор, — прикрикнула она. Меленин вполоборота развернулся, точно хотя бы частью себя пытался зацепиться за проносящуюся мимо его существования в целом Анжелу. — Разгадка-то, блять, какая?       — Чёрт его зна-а-а-ет, Нин, — громко растянул он. — Киса не сказал. Но, предполагаю, что-то связано с тем, что он реально ссыт за тебя и за то, что ты можешь обо что-то уколоться. Ну короче, я сам не куку. А он говорить нормально не умеет, ты ж знаешь, Нин. — И быстро махнув рукой куда-то в сторону бросил: — Всё, давай.       До неё так и не дошло, что смущало в формулировке Меленина больше: «Кислов за тебя ссыт» или «Ты можешь уколоться». Вряд ли в зоне видимости Кошкиной осталось то, на что она могла напороться сильнее, чем на перспективу сдохнуть от передоза. Да и сам Кислов… Точно не тот человек, который стал бы за это переживать. Сам же продал.       Нина устало выдохнула и поплелась по коридору, чувствуя, как прохладный воздух из открытого окна пробегался покалыванием по спине. Наверное, она бы радовалась, если бы прямо сейчас у неё получилось исчезнуть так же, как и все, за кого ей когда-либо приходилось цепляться взглядом, чтобы самой не потеряться в беспорядочно снующейся куче чужих людей.