Если раскрошатся звёзды

«У меня с утра был сердечный приступ. Так что никаких наркотиков… до обеда».

© «Доктор Хаус»

      Нина резко щёлкунла пальцами по выключателю и свет с привычной тормознутой задержкой разлился по тесному коридорчику. Позади слышались выдохи и шмыганья Кислова.       Кошкина чувствовала себя странно. И самым поразительным было отсутствие горького ощущения «неправильного» под кожей. Просто это казалось непривычным. Хотя, признаться, она мысленно уже готовила себя к тому, что передумает и не сможет бороться с желанием вытолкнуть Кислова за дверь, а после запереться в ванной — от самой же себя? — и рефлексировать под шум канализационного ливня в раковине. Такими были многие её одинокие вечера.       Но, может, не всё новое — неминуемый синоним страха и мучительной рефлексии? Тем более, когда перспектива глотать таблетки не под депрессивные песни, а под бубнёж того, чьё имя всплыло в голове первым, когда ей казалось, что дальше — только Бог, мама и дождливое Коктебельское небо, становится более реальной и, вроде бы, может ей помочь отделаться от страха и необходимости контролировать то, что не контролируется.       Впрочем, ничего удивительного. Эфемерная безопасность в тандеме с тем, что потенциально могло её убить. Что уже, вероятно, убивает. С завидной поступательностью, которая сначала затравливает сомнениями мозг, а только потом становится видимой — например, в виде гниющих рук-ног, как на страшных, предостерегающе-поучительных картинках — как раз на той стадии, откуда уже не спасают.       И вот это пугало её сильнее всяких громких слов и плакатов — Нина продолжала хранить дурь на полке письменного стола. Продолжала нервно, с предвкушением пускать слюну по пищеводу, разлепляя в этот момент пальцами зип-лок. Продолжала искать в этих мертвецки-жёлтых звёздах что-то давно потерянное, а по ощущениям — и вовсе никогда не найденное и ей недоступное. Она знала, что будет после. Но продолжала. Просто смиряясь с тем, что её жизненной философии остаётся держаться исключительно за ненависть Нины к ошибкам своего отца, но точно не за неё саму.       — Уютненько, — пробурчал голос сзади.       Кошкина обернулась и наконец поняла, что всё-таки застыла. Правда, не в отрешённости от пространства, как хотела, а снова в рое жужжащих мыслей, что никогда ещё не приводили её хотя бы к подобию спокойствия.       — Очень, — грубо отрезала она. Уют точно не пахнет сигаретами и остывшим утренним кофе и не предстаёт в амплуа забитых хламом полок и невыветриваемой тошнотворной духоты.       Ваня не торопился ставить пакет на пол, а лишь с непонятным Нине энтузиазмом разглядывал старые, отклеивающиеся обои и пыльные плафоны люстры.       — Если что, продукты я храню на кухне, — пробормотала она, снимая кроссовки отчаянным трением носка одной ноги о пятку другой. — Сразу справа от тебя.       — Серьёзно, Кошкина? Не пиздишь? Я всю жизнь думал, что принцессы… блять, как слово это, — Ваня, цокнув, демонстративно пощёлкал пальцами, а Нина уже представила его с таким напряжённо-тугим лицом, как у статуи мыслителя в «Симс», — трапезничают, во, на прикроватных тумбочках, — усмехнулся он, но Кошкина не удосужилась повернуть голову и лицезреть его, вероятно, растягивающуюся до впадинок в щеках улыбку. Скинула куртку, вешая её на крючок, и устало поплелась в свою комнату. Или как бы с довольной мордой ляпнул Кислов: «Царские… как это слово-то, блять… хоромы». Такие, в которых из предметов роскошного интерьера только электронные часы и белый велюровый плед в чёрный горошек.       — Да. А ещё они живут в задрипанных хрущёвках с обосанными подъездами. Кто мне там чесал про страдающую логику, Кислов? — чуть громче обычного проговорила Нина, находясь уже через стенку от Вани. — И харэ шутить эти свои холёные приколы про принцесс, понял?       — Тебе хлеб куда класть? В холодильник или на стол? — прикринул он, видимо чётко давая понять, что ни хрена он не прекратит. Всего лишь временно начнёт говорить о другом.       — Кислов… Сядь и сиди. Я сейчас приду, — устало выплюнула Нина, пока рюкзак безбожно медленно сползал с плеча, а она не находила в себе сил шевельнуть рукой, чтобы просто его спихнуть.       После глухого стука о ламинат, она подошла к шкафу, распахнула дверцы и начала искать домашнюю футболку попрезентабельнее той, в которой Кошкина ходила последние дни — она впечатала в себя размашистые бежевые пятна от краски, появившиеся после того, как Нина решила, что её мебель нуждается в свежем дизайнерском решении. Именно поэтому боковая панель гардероба, принявшая на себя зачинающий и провальный валиковый удар, была в плешивых светлых разводах, нелепо заклееных первыми попавшимися адекватными постерами с Озона. Кажется, там были несуразные мотивационные надписи из разряда «Маленькая ты гордилась бы собой» на фоне деревенского забора с падающими на него цветами яблони или «Меньше думать — больше жить» на бумажке, зацепившейся за мокрую водосточную трубу. Иронично.       Маленькая Нина Кошкина при виде себя взрослой, наверное, разревелась бы, а меньше думать, в её случае, — эквивалент гробовой доски, потому что избавиться от навязчивых мыслей порой не выходит даже тогда, когда глотку царапают рёбра очередной яркой таблетки.       — Кошкина-а, — протянул Кислов, снова вырывая её с корнем из подгнивающего пласта размышлений. — Я сижку стрельну у тебя, лады? Свои где-то проебал.       — Ну попробуй, — усмехнувшись, проговорила она, вытягивая из стопки вещей тёмно-зелёную футболку и серые шорты.       Быстро запрыгнув в одежду, как пожарник в экипировку, она вышла из комнаты, заталкивая телефон в тесный и маленький карман.       Развернувшееся зрелище её рассмешило. Киса нервно наворачивал круги по кухне, теребя в руках сигарету и розовую потёртую зажигалку.       — Чё с тобой? — улыбнулась она, опираясь на отсыревший дверной косяк.       — А, пришла. Где у тебя тут курнуть можно? — спросил Ваня, наконец останавливаясь. Руки по-прежнему подрагивали, но теперь с гораздо большей частотой и амплитудой, нежели чем утром в школе. Видимо, уже успел дунуть.       — Да прям тут кури. Разрешаю.       Его брови изогнулись в линии, находящейся на грани непонимания и поражённости.       — На кухне? Все дома, Нин?       — Странный вопрос, — усмехнулась она, телепаясь к пакету, из которого уже были выложены белый нарезанный хлеб, пара помидоров в целлофане с ценником и сливочное масло.       — Бля, — он опустил голову, и Кошкина хмыкнула, заметив, как по-забавному дрогнула его растрёпанная то ли ветром, то ли пробежками по лестницам её подъезда чёлка. — Пардон, принцесса.       — Достал, — раздражённо прошептала она, продолжая копаться в покупках. — Я серьёзно, кури. Похер, — и, выдержав короткую паузу, добавила: — Я тоже буду.       Нина оттолкнулась бедром от кухонной столешницы, чтобы потянуться к пачке, но Ваня уже поднёс ту к Кошкиной и выдвинул пальцем одну из сигарет.       — Спасибо, — пробормотала она, забирая зажигалку из его рук. После пары холостых прокручиваний колёсика, крохотное пламя выползло и опалило кончик папиросы.       — Так чё делать-то будем? — с явным намёком произнёс Кислов. Ожидание долбило не только ей в голову.       — Я… — Нине хотелось уверенно выдавить что-то вроде: «Я ни хрена не ела за этот сраный день», после добавив: «Потому что утром было нечего, в школе обед сознательно игнорировался, а после школы сознательно игнорировался Лёша и его ебливое мятное мороженое». Но Кошкина поняла ужасающую своей неправильностью вещь — плевать. Плевать на удручающее урчание живота, плевать на кислый привкус во рту и рвотные позывы с сопутствующим головокружением. Ей хотелось другого. Того, что должно помочь. И хотелось до одури сильно. — В жопу. Идём.       Она небрежно поставила картонную коробку с яйцами на поверхность столешницы и сделала длинную, глубокую затяжку.       — В жопу?       — Дебил, — пробурчала она, рвано усмехаясь и хватая пепельницу со стола, и вышла из кухни.       Кислов с обречённой усталостью плёлся за ней, пока табачный дым, умноженный надвое, впитывался в стухшие молекулы воздуха и, наверняка, в её нерасчёсанные волосы.       — Ебать у тебя тут Арктика, — сказал Ваня, обходя Нину справа, когда они оказались в её комнате. Она даже и не заметила открытое настежь окно, через которое ветер с самого утра загонял сюда свои колючие потоки. — Пепельницу дай. — Он уверенно позаимствовал стеклянную пиалу из рук Кошкиной.       Она сделала пару прерывистых затяжек, которые оказались слишком резкими и вызвали хриплое покашливание.       — Форточку прикроешь, может? — Киса уселся на её кровать, оставленную в неопрятно-нетронутом виде после её сегодняшнего пробуждения.       Нина, закатив глаза, хмыкнула и поплелась вперёд. Через пару секунд по квартире прошёлся громкий, дребезжащий хлопок, а сама Кошкина плюхнулась рядом с Ваней.       И снова… снова грёбанная пепельница была единственным, что находилось между ними.       Руки, сжимающие сигарету, ощущались будто бы даже болезненно ледяными и судорожно дрожали. Потом тремор опускался всё ниже, и теперь, пригвоздившись к полу только носками ступней, в схожем темпе тряслись и ноги.       — Так, щас, — прошептала Нина, стряхивая пепел в пепельницу. Ей даже не пришлось стукнуть по папиросе ногтём.       Зажав её между пальцев левой руки и чувствуя, как дым тонкой струйкой обдаёт щёки, Нина подошла к письменному столу и потянулась за небольшой фиолетовой коробочкой от конфет, стоявшей на верхней полке между каких-то старых, толстых томов, которые она так и не вернула в прошлом году в школьную библиотеку.       Кошкина обхватила её ладонью и снова вернулась к Кислову, который оглядывал окружающее пространство, иногда задирая голову и выдыхая дым в подобии череды уродливых, кривых кружков.       — Вот. — Она поставила коробку рядом с ним, но та не могла устоять на складках от простыни.       — Та-а-к, — протянул Ваня, втыкая сигарету между зубов и бесшумно хлопая ладонями. — Чё ж у нас тут такое? —усмехнулся он и бросил взгляд на вгонявшую себя глубже в матрас Нину.       Она не могла разобраться, что именно заставляет её сердце стучать так же настойчиво, как заучи в туалетные кабинки — то ли страх, то ли смесь долгого ожидания и предвкушения, то ли… Ну да. Прямо сейчас она будет глотать таблетки под пристальным взглядом Кислова. Ей искренне было интересно — как он её остановит? Будет бить по рукам? Надаёт ляпосов? Или схватит коробку и даст по газам из квартиры? Идея по-прежнему казалась ей сомнительной, но Нина помнила вчерашний приход-отход с ватными ногами, ощущением выползающих через уши мозгов и желудка, скручивающегося в шершавую трубку, которая, казалось, поднималась выше и норовила продырявить к херам лёгкие, а затем и неравномерно тарабанящее сердце. И всё потому что чувством меры отличаться ей было не в кого. Она должна была подкожно и внутривенно ощущать, что становится легче, а не сидеть в ожидании, бормоча, как шизофреник: «Сейчас станет. Сейчас станет. Сейчас станет».       — Бля, Кошкина, ты где порхаешь?       Нина, сглотнув, повернула голову и заметила Кислова, агрессивно нависающего над ней.       — Книгу нашёл, линейка где?       — Линейка? Я думала, ты шутишь, — усмехнулась Кошкина. — Сходи нож на кухне возьми. Там маленький, белый есть. У раковины.       Что-то недовольно бурча себе под нос, Ваня скрылся за углом.       Нина почувствовала, как вместе с остатком фильтра начинают плавиться кончики её пальцев, и быстро вмазала сигарету в стеклянную пепельницу, подмечая, что Кислов свою уже тоже скурил.       — Ну давай, Нинок. И так, правило перв… — он не успел договорить, как Нина выхватила книгу из его рук и поднялась с кровати.       — Маяковского нельзя. Вот, Тургенева можно, на, — она заменила книги на полке и, протягивая её Ване, снова села на тёплое, продавленное в матрасе место.       — Чё? — и его взгляд, и его голос сквозили скепсисом, обутым в откровенную абсурдность. — Чё с Маяковским не так? Ему нельзя, он завязал?       — Господи, Кислов, — она медленно выдыхала весь накопившийся во рту воздух вместе с раздражением. — Его я читаю. А эта, — кивая головой на потёрто-жёлтый том Тургенева с ситцевым переплётом, — вообще не моя. Школьная.       — Не боишься, что у мелкой подпиздоты резко возрастёт тяга к чтению? — он поднял глаза, доставая из коробки пакетик и кладя его на книгу. — Отцы и дети, — констатировал он. — Не читал.       — Не сомневаюсь, — улыбнулась Нина. При таком раскладе отступала даже грызущая капилляры совесть — по крайней мере, один из них точно окультуривается. — Мне не зашло.       — А чё, там не про принцев и пони, да? — он снова кидал свои хитро-подстёгивающие взгляды, пока его губы растекались в довольной улыбке, а на книге уже лежала таблетка.       Киса взял нож, пару раз крутанув его между пальцев.       — Задрал, а, — отрезала она. — Пальцы себе не покромсай, придурок.       Ваня надавил свободной ладонью на ребро ножа, и таблетка с характерным хрустящим звуком сначала рассыпалась мелкой крошкой, а после раскололась на две практически равные части.       — И нахрена? — удивилась Нина.       — Ну как, Кошкина, — снова усмехнулся он. — Дозируем, всё как положено. Убеди себя, что тебя и от половинки штырит, и ложись спать, Нинуль, на, — он протянул ей кусок звезды, но дыхание уже становилось неровным и требующим. Подушечки пальцев чувствовали этот рассыпающийся, шершавый порошок на месте среза.       Коснувшись ногтями обветренной губы, Нина положила таблетку на язык и, прикрыв глаза, с жадным вдохом проглотила её. Неотёсанный край царапал гортань, вызывая привычную неестественную теплоту, спускающуюся вслед за частью звезды. Только когда колкость перестала так явно чувствоваться чирканьем по слизистой, она разомкнула веки и уставилась на Кислова. Улыбка на его лице превратилась в изломанную полосу, а челюсть заходила ходуном. Он держал половину таблетки и смотрел с явным сопротивлением тягучему, как сопли, желанию.       — А ты что, не будешь? — поинтересовалась Нина.       Киса поднял голову, впиваясь глазами в Кошкину, отступающие раздражение и мерзкая ломка у которой так отчётливо во взгляде теперь не виднелись — он стал оживлённым и расслабленным.       — Твоя дурь за твои бабки? — он усмехнулся и положил таблетку на место.       — Ну ты же и так мне зачем-то скидку сделал, — удивилась она, вспоминая обстоятельства их первой «деловой» встречи, вгоняющие в откровенный, гадящий в памяти ужас.       Киса прокашлялся и грубо отрезал:       — Это ты с чего взяла?       Его голова плавно опустилась, а взгляд начал теряться в бугорках хлопковой простыни.       — Ну как… Ты тому типу за пять толкнул, а мне за три.       — А, я понял, — пряди его чёлки слегка дрогнули, но глаза так и не были подняты. — Эт я тебе продал так, как должен был. А ему накинул. Схема такая, Кошкина. Так что никаких скидок. Всё по чесноку.       Сознание ещё не настолько расплывалось, превращаясь в конститенцию размякшего от куриного бульона сухаря, чтобы это смогло Нину убедить. Только она не понимала, какого чёрта её эти аргументы вообще волновали. Похер же?       — Чё, как? — он резко дёрнулся, оглядывая Кошкину. Ей казалось, что теперь волосы Кислова будто нарочно падали на глаза, не позволяя увидеть ничего, кроме поднимающегося кончика носа из-за периодических пошмыгиваний.       — Да никак вообще. Ни о чём. Ещё надо.       — Поле-е-тела, Нинок, — Ваня заржал, закатывая глаза. — Ага. Надо ей. Уроки сделала? — последнее прозвучало с явным надменным стёбом.       — И в твой огород камень, Кислов, — ухмыльнулась Кошкина, медленно подтягивая пальцы к оставшейся половинке таблетки, которая так умоляюще-одиноко лежала на затёршейся гравировке обложки. Прямо на слове «Отцы…».       Пара манёвров перед Кисловым, пытающимся что-то разглядеть через хлипкие прутья своих волос, — и часть звезды уже спешит догнать другую, так же раздирая горло.       — Ты чё, охренела? — Губы Кисы сначала сжались настолько агрессивно, что Нине показалось, словно таблетка готова вернуться обратно, но потом он усмехнулся и потёр рукой брови. Кислов определённо считает её чокнутой.       А сама Кошкина всё ещё была убеждена, что эта авантюра — затея не менее ёбнутая. Пока не дошло, что зип-лока с оставшейся дозой не было ни в коробке от конфет, ни в принципе в поле зрения.       Она почувствовала, как животная злость расползается по телу вместе с кровью, заставляя нервно ёрзать по постельному белью. Потеря контроля над потерей контроля — вот как эта хуйня называется.       — Где таблетки? — её голос прозвучал неожиданно грубо и отчуждённо. — Кислов?       Он лишь хмыкнул, показательно хватая в руки книгу резким движением, которое спровоцировало трясучку окурков в пепельнице.       — В надёжном месте, Нинуль, — Киса открыл книгу на какой-то из страниц в середине и сымитировал вид задумчивого ценителя классического искусства.       Кошкина сжала зубы, а брови, казалось, и вовсе, точно громоздкой снежной лавиной, сползли на веки.       Заметив это, Ваня не выдержал, хлопнул книгой и уставился на неё злющими, бешеными глазами. Похожими на её. Только в его радужках плескалось вопиющее раздражение, а во взгляде Кошкиной — сраная паника. Глупая боязнь отдавать контроль в чужие руки, оставаясь при этом такой — беззащитной, просящей, открыто обнажающей зависимость, которая сейчас внутри ощущалась не как попытка смириться и пережить, а как самый конченный, гнойный волдырь на теле, что и так усыпано язвами.       Теперь она понимала, почему всегда боялась просить помощи. И дело было не в том, что все вокруг идиоты, не способные понять и дать совет. Просто ей было страшно позволить этому произойти. Впустить вот так кого-то в места более сокровенные, чем скрипящая в анабиозе квартира — например, в собственные слабости, о которых никому не было известно.       — Не, тебе походу реально больничка нужна, Кошкина. Ты, блять, подожди, пока эта торкнет, куда ты уже, сука, летишь, как в жопу трахнутая? — его голос сквозил ядом: напускным, но всё равно слишком едким. — Не удивительно, что ты передозы хапаешь день через день. Остынь, королева.       — Вань, я ни хрена не чувствую.       — Блять, стопэ, Кошкина. Ты меня сюда чё позвала? Чтобы я на хуйню эту смотрел, как ты остановиться не можешь, а потом до кровати ползёшь, как червяк, которого лопатой переебашили?       — Кис… Нет. Просто, чтобы ты меня остановил, когда реально надо остановиться. А не сейчас. Это всего одна таблетка.       — Ты дура, Нин? Реально уебалась? Лечись, нахер, — он, закатив глаза, мотнул головой и бросил книгу на кровать. Окурки в пепельнице снова испытали на себе действие гравитации.       — Ещё одну и всё, — во рту неприятно пересохло, а пальцы начинали леденеть с такой силой, что тёплая вода, наверняка, ощущалась бы как кипяток. Нина сжала губы, судорожно глотая слюну. То ли чтобы смочить гортань, то ли пытаясь убедить изощрённое сознание в том, что таблетка в рот положена и покорно отправляется внутрь.       — И чё «и всё»? Всё будет, если ты спать ляжешь и проснёшься в полвосьмого, Кошкина. А я чёт на тебя смотрю и реально очково — ты либо вообще не заснёшь, либо тупо не встанешь.       Лёгкое торможение чувствовалось. Будто едешь со снежной горки на санях, ребро которых намотало на себя корягу. И так неторопливо катишься, катишься… И Кошкина прикатилась к тому, что рациональная часть мозга, к сожалению, не отсохла, и в словах Кислова она находила больше правды, чем в собственном запачканном грязью желании.       — Не дашь?       — Ебанутая?       Попытаться стоило.       — Ладно. Попьём чай.       Нина с большим усилием оторвала себя от просиженной простыни, придерживая ладонью телефон в заднем кармане.       — Только если он вымоет из тебя всё дерьмо, принцесса, — Ваня усмехнулся и поднялся с кровати вслед за ней.       — Пепельницу забери, — выплюнула Нина, стараясь быстрее исчезнуть из комнаты.       Злость и отчаянное требование «ещё» никуда не ушли, но сейчас, хотя бы, у неё получалось сопротивляться. Следующим этапом будет научиться это делать без Кислова.       Переведя пару раз дыхание и стремительно преодолев крохотное расстояние от своей комнаты до кухни, Кошкина с удручающей скукой уставилась на продукты, оставленные в хаосе на столешнице. Потыкав ногтём упаковку сливочного масла, Нина убедилась, что оно подтаяло, и быстро закинула его в холодильник. Старый, барахлящий, порой подтекающий, а в морозилке продукты — и вовсе размораживающий. Обратный эффект. Вся эта квартира ощущалась для Нины как откат в мутную чернь, в память, которую какого-то хрена только ей оставили. Глаза метнулись к углу столешницы — необработанный край ДСП-шной поверхности с по-прежнему отсутствующим защитным клеем. Ей казалось, что, если приглядеться, между спрессованных щепок удастся рассмотреть грязно-бордовые пятна. Вот что делала с ней её собственная голова. И Нина искренне не понимала что хуже — это или выбранный ею способ с этим справиться. Хотя, она не была уверена, что какие-то варианты вообще были.       Продолжая раскладывать продукты по предназначенным местам, Кошкина просто старалась не замечать то, с какой амплитудой потрясывает руки, с каким бешенством перекатываются глазные яблоки в глазнице — то по сторонам, то вверх-вниз — и как, при всём заледенении кончиков пальцев, тело начинает необъяснимо потеть.       Сзади послышался скрип отъезжающей табуретки и громкий стук стеклянной пепельницы о стол.       Нина даже не обернулась. Наверное, теперь просто не могла найти в себе силы на лишний поворот головы. Таблетка начинала действовать — но пока лишь в предвкушении последующей глухоты в мыслях и непреодолимого желания остаться в таком же состоянии до конца жизни: лежачей, глухой и немой. Просто втыкать в облупившийся потолок и беззвучным лепетом губ пытаться цитировать Маяковского: «На теле твоём — как на смертном одре — сердце дни кончило».       — Чай, кофе? — пробурчала Нина, обращаясь к воссевшему на шаткой деревянной табуретке Кислову. За спиной послышался хриплый смешок. Точно же сейчас пошутит.       — Ага, и поеб…       — Заткнись. Продолжения фразы не будет, — отрезала она. Хотя хихикнула. Настолько тупо, что, правда, смешно.       — Да ладно, чё ты. Я ж не извращуга там какой-то.       Кошкина шелестела пакетом с помидорами, пытаясь продырявить его ногтём.       — Сёрьёзно? Типа наркоманок не трахаешь, да?       — Та не, трахаю, чё. Ты это, не расслабляйся так, принцесса, — с долей ехидства и насмешки выдавил Киса.       Вот теперь Кошкина повернулась. И не отлепляя взгляд от довольного своей бестактностью Вани, сдвинулась влево, чтобы закинуть овощи в ярко-зелёную узорчатую миску. Только она собиралась открыть рот, как Кислов, поджав под себя одну ногу, ставя при этом ступню на дощечку табуретки, с непринуждённым спокойствием продолжил:       — Я вот, этот кофеёк попью, не переживай, Нинуль.       Нина сдвинула брови и мотнула головой.       — Он же холодный.       Воспоминания об утре, конечно, ничем особо хорошим не отличались, а скорее впадали в плотную ассоциацию с теми самыми красными линиями на коже, которые остаются после того, как Нина чешет её под струёй кипятка в душе. Но кофе тогда выпить, наверное, всё же стоило.       — Ничё, мне и такой зайдёт.       — Твоя правда, Кислов, — безразлично пожала плечами Кошкина, сжимая целлофан и превращая его в шелестящий комок.       Резким движением отперев выдвижной ящик, она затолкала туда очередной в числе так и не пригодившихся пакет.       Наконец расправившись с ингредиентами для своих будущих ужинов, Нина выдохнула и открыла чайник, чтобы проверить уровень воды внутри.       Решив, что того, что она видит, достаточно, Кошкина прокрутила кнопку, и в мгновение под нужной конфоркой заплясало пламя, пока ей самой начинало казаться, будто даже это незначительное тепло её душит.       Она отошла от плиты и выдвинула одну из табуреток, стоящих под столом, усаживаясь на расстоянии от Вани, который что-то увлечённо тыкал в своём мобильнике, сёрбая напитком из её кружки.       Хотелось просто превратиться во что-то бесформенное, растекающееся — например, в жирную сметану, отпечатывающуюся на голодной кошачей морде, или пролитый на немытый, липкий пол кисель. Пока получалось просто распластаться на столе, вытягивая вперёд руку и укладывая на неё голову.       — Уже хреновит, да, Нинуль? — едко усмехнулся Кислов, бегло оторвав взгляд от телефона.       — Я этой хреновости как раз и планировала избежать. Спасибо, Кис, — пробубнила Нина. — Цербер, блин.       — Я чёт ну ваще не впираю, Кошкина. У меня только один вопрос: на-ху-я я здесь? Могу отдать тебе твои ебучие звёзды и делай что хочешь.       — Отвали.       — Ну и не ной, значит.       Взгляд Нины — внезапно и очень кстати — скользнул вниз и зацепился за яркий проблеск в кармане кисловских спортивок. Нашлась пропажа. Конспиратор ебучий.       Край зип-лока с парочкой оставшихся таблеток взывал Кошкину к действию. Давай. Забери. Отбери, если потребуется.       Она мотнула головой, но привстала. Руку подтянула, сознание попыталась привести в трезвое и не потерянное от мира чувство, а ступни уже отъезжали ближе к ножкам табуретки, на которой со вновь безучастными видом сидел Кислов.       В такой ситуации планы приходят мгновенно. Наверное, в этом их жирнющий минус — мозгом они обрабатываться и одобряться точно не успевают. Правда, Кошкину это уже не волновало. Наркотики и рациональность. Для последнего — битва на поражение.       Нина медленно наклонилась, мысленно надеясь, что при экстренном выходе из положения не шибанётся затылком об острый край стола — что, признаться, было бы даже символично. Только тут, в отличие от матери, она спасает себя.       Рука с особой, почти ювелирной осторожностью тянулась к жизненно необходимым, утрамбованным в милую форму таблеткам.       Очень резкий, выверенный и подготовленный рывок — и пакет в руках Нины. Кислов, поперхнувшийся напитком и с грохотом кладущий свой мобильник на стол, и Кошкина — испуганно отлетевшая и вжавшаяся в кухонную столешницу. Эмоция у обоих, предположительно, была схожей: короткое и увесистое «Блять».       Киса молчал. Причём на грани, точно сам не мог определиться — охуеть какой он злой или ему до недержания мочи смешно.       Единственное, что успела понять Нина — выброс адреналина в кровь тупо отключил мозг. Здесь должна быть заставка из Ералаша с весёлой и обнадёживающей надписью «Всё!». И что радовало — думать тоже было нечем. Ти-ши-на. Устрашающая, но до жути блаженная.       — Ебать ты, — он почесал бровь, одарив её взглядом, который обычно светит либо психически больным, либо умирающим, по прогнозам врачей, примерно-таки завтра. — Ловкость рук и сплошное мошенничество.       Ваня уверенно подошёл ближе и.. Кошкину оглушило. Она вздрогнула от внезапно засвистевшего под ухом чайника.       — У тебя кипит, если чё, — он оказался совсем близко и, задрав руку, пальцем стукнул её по лбу, силы при этом точно не жалея: голова откатилась, по ощущением, далеко назад, зип-лок без сопротивления был изъят, а обиженный и униженный мозг заступал на пост, рисуя в воображении картинки, как, в случае пожизненной неудачи, Кошкина становится индийским монахом — потому что красная точка между бровей, благородно поставленная Кисловым, вполне себе могла на это располагать. — Дура, блять, — выплюнул он и мгновенно ретировался. Видимо, сделав большущую скидку на то, что Нина не успеет прийти в себя и не возобновит попытки заглушить собственный мозг, этим его ещё больше насилуя.       Выдохнув с горьким разочарованием, она откупорила свисток и потянулась за кружкой из шкафчика. Такой же, как и та, что впечатала в себя кисловские слюни, смешанные с негодованием и поражённостью. Вариант про «вытолкнуть Кислова за дверь и запереться в ванной» теперь казался не воспалённой мыслью, а вполне здравым решением, способным её избавить от смерти по причине избыточного чувства собственной ущербности, но точно не от передозировки или намеренной асфиксии. Неизбежный гроб без акционных предложений и скидочных купонов.       Кошкина засыпала в чашку пару чайных ложек кофе, залила порошок кипятком и снова уселась на злосчастную табуретку. Что делать теперь, она точно не знала. Но, по всей видимости, знал её мобильник — противная, жизнерадостная трель завибрировала под жопой. Достав его, Кошкина взглянула на имя абонента:

«Лёша»

      В комнату вернулся Кислов.       Рингтон нервировал всевозможные слуховые рецепторы. Нина просто шикнула на Ваню, показывая жест «Заткнись и только попробуй высрать хоть слово», и приняла вызов.       — Да?       — Ну ебать тебя в рот, Нин. Я кого просил набрать трубу, когда придёшь домой? — усталый выдох. — Ты потерялась что ли?       В коктебельских трёхсосновых дебрях вряд ли заблудишься, а вот в размышлениях о своём жизненном предназначении, оказавшись здесь, заплутаешь по-любому.       — Нет, я дома.       — Поела? — он выдержал короткую паузу, будто, если Кошкина не уложится в отведённое для ответа время, его интерес резко спадёт и он начнёт компассировать мозги чем-то вроде мятн… — Вообще зря ты от мороженого отказалась. Ништяковое такое.       Ес-тес-твен-но. В роду, наверное, были гадалки.       — Поела, да, Лёш.       Лучше б глаза она не поднимала. Кислова перекосило, точно он наступил на беременную самку таракана или свежее собачье дерьмо подошвой новейших туалетно-белых кед (которых у него никогда не было). И усмехнулась.       — Ты что-то ещё хотел?       — Та не. Просто позвонил.       — Тогда ладно. И.. завтра меня не встречай, я у Инны задержусь, хорошо?       — Ага, — Лёша протяжно зевнул и заспанно-помятым голосом продолжил: — Окей. Давай. Пока, Нин. Бля, и звони в следующий раз сразу.       — Обязательно, Лёш, давай.       И сбросила звонок. С облегчённым выдохом. Причину, по которой эти звонки её так выматывали, она найти не могла, хотя не особо-то и пыталась. Просто привыкла списывать всё на обыденное «Пройдёт». Как давно не проходило — уже тоже не помнила. Наверное, просто смирилась.       — Чё, на телефон доверия звонила? С жалобой на домашнее насилие? — по-дебильному гоготнул Киса, беспардонным движением ноги двигая табуретку и снова усаживаясь рядом.       Как жаль, что шутки о домашнем насилии в случае Кошкиной имеют суть сухого, пережитого факта. А вот на вопрос, жаль ли ей, что об этом никто не знает, ответить было трудно. Как и на большинство вопросов, которыми она себя доканывает до состояния кухонной губки с прилипшими к ней кусками морковки.       — Не, Кислов. Объект твоего воздыхания звякнул, — Нина глотнула горячий кофе из кружки и, признаться, сильно об этом пожалела. Едкая пустота в желудке слишком требовательно просилась выйти подышать. — Твой обожаемый Лёша. Скобочка-скобочка-скобочка, — с омерзительно-довольной улыбкой протянула Нина.       Ваня демонстративно сделал глубокий выдох и закатил глаза.       — У тебя реально не всё в порядке с башкой, принцесса. Кранты те-бе.       — Так я лечусь. А ты отобрал мою последнюю надежду на адекватное сосуществование с этой реальностью, — уже не обиженным, но серьёзным голосом пробубнила Кошкина.       Она вполне ясно осознавала, что будет, если зип-лок окажется в её руках. И знала, как сильно будет ненавидеть себя за это утром и как тем же вечером будет падать в знакомую трупную яму, будто там её ждёт горка мягких пуховых одеял, а не ощущение, словно кто-то очень усердно сверлит шуроповертом в её мозгах дыру. Кратковременная лоботомия суровой коктебельской разработки.       — Ой блять, завались уже, Нинуль, — хохотнув, отрезал Ваня. — А ты чё, с Флорой занимаешься?       Кошкина взглянула на него без попыток скрыть удивление.       От пары выпитых глотков кофе ей начинало казаться, что желудок под собственный аккомпанемент сжимается с такой силой, точно Нина просто развалится на половинки с разрывом где-то в области пупка.       — Начнём с того, кто такая Флора?       — Ну… Инн Витальна, — безэмоционально отрезал Кислов. — Подумал чёт, хз, забей, — он, усмехнувшись, мотнул головой и отвёл свои темнющие глаза куда-то в стену с отклеивающимися четвертьвековыми обоями.       Если занятиями можно назвать бесплатную проработку детских травм под тортики с чайком — определённо.       — Ну типа. А почему Флора? — с улыбкой спросила Кошкина, отодвигая чашку с кофе чуть дальше и, согнув руку в локте, оперлась виском на ладонь.       — Бля, — усмехнулся он, — помнишь, на элективах в классе восьмом вроде, она задавала презентации делать на тему… чёт там про флору Крыма?       — Ага, и вы с Пашей и Глебом Горюниным не сговариваясь скачали с одного сайта и доказывали ей, что презентации делали сами? Помню, ржала.       — Ну вот. Тогда она с Инки понизилась до Флоры.       — Это потому что влепила тебе двояк за слайды, где внизу было написано «Подготовлено учителем какой-то там Брянской школы номер пять»?       — Ну-у… между прочим…       Внезапно свой оправдательный монолог Киса прервал, а Нина поймала себя в состоянии ступора — она просто пялилась на лицо Кислова, давя при этом довольную лыбу. Походу, таблетосы реально подействовали, и совсем скоро Кошкина отчалит в долгожданную синтетическую нирвану.       — Чё такое? — встрепенулся Ваня, видимо тоже заметив странности в мироощущении Нины.       — Ничё, Кис, — голос становился тихим, лилейным, похожим на бархат, которым торгуют агрессивно-завлекающие турчанки-татарки-армянки на базарах. — Ты был прав походу… Надо просто жда-а-ть. Ну ты только прикинь, сколько, а? Это ж так долго…       — Ебать мой зад, принцесса, — засмеялся он, опуская подбородок на руку, лежащую на столе, — да ты в полёте полном. Вот видишь — и познавать обрыганные будни подъездных торчков совсем не обязательно.       — Ага, — прошептала Кошкина, сощуривая глаза и начиная выводить на заляпанной скатерти какие-то узоры пальцем. — Только меня всё равно тошни-и-т. Но это, — она сглотнула с громким облегчённым выдохом, — наверное потому, что я не ела ничего.       — Ну так похавай. Я тоже если чё голодный.       По голосу Кислова было понятно, что происходящее его очень даже веселит. Прям очень бессовестно забавляет.       А Нина… растворялась. В запахе остывшего кофе. В тошниловке от окурков. В его тихом хохоте. Где-то в это же время крошилась её лобная доля, превращая мышление в густую кашицу, речь — в лопнувший в микроволновке яичный белок, а память — в комок грязного белья, который очень медленно, но с её личным восторгом горел. Исчезал под пламенем. И Кошкиной тоже хотелось исчезнуть. Правда, как-нибудь по-другому. Там, где есть воздух, ветер, свобода… Там, где можно было понять, что ты исчезаешь из жизни, а не из склепа собственных душных страхов, обид, разочарований. Ей просто хотелось дышать. Всё.       — Давай ты сам как-нибудь, хорошо? — пробубнила она. Хотя, скорее промычала. Как человек, которого придавило приторным блаженством.       — Мм, зашибись, Кошка, — усмехнулся он. — Я в няньки тебе точно не нанимался, но, так, к слову, пожрать тебе трындец как надо, поняла? — Киса стукнул ногой по ножке её табуретки. — Так что подъём. Ебашь бутеры. Колбасу в пакете я видел.       — Да ну-у, — обречённо протянула Нина. Её урчащий живот, видимо, явно поддерживал Кислова. — Что ж вы все против меня ополчились-то, а?       — Это ты кому? Мне и колбасе?       — Потыкай молча в телефоне, Кис, ради всего святого.       Она с огромным давящим нежеланием поднялась со стула и поплелась к холодильнику, вытягивая оттуда треугольник сыра, варёнку и новый тюбик кетчупа, прихватив с собой при этом старый на выброс.       Монотонными, вялыми движениями Нина доставала деревянную доску, поддевала пальцем зажим на пакете с хлебом и с чувством невообразимой усталости заставляла себя резать дурацкий сыр и дурацкую колбасу.       — А ты как вообще торчать начала? — Ваня со скрипом отъезжающей табуретки поднялся из-за стола и, подойдя ближе, опёрся спиной о столешницу. Его рука ловко протиснулась ближе к доске, и он с расслабленно-удовлетворённым лицом вытянул с неё самый толстый кусок колбасы.       — Так, руки, Кислов, — проговорила Нина, стукая его локтём под рёбра. Наглость надо пресекать, серьёзно. Это не второе счастье, а совершенно бездарный способ получить первосортных пиздюлей. — Вот чё ты ржёшь?       — Да не, просто, — усмехнулся он, уплетая незаконно полученную добычу. — Так обычно тёлки говорят, когда их за сиськи мацаешь. А тут у Нины Кошкиной спиздили колбасу. Ещё и бьёшься… — Киса, будто подбитый охотничьим ружьём, замычал и потёр место, запечатлевшее доказательство Нининой мести за его отвлекающий манёвр между её глаз, — нормально так, блять.       Она положила нож, подвинула доску и кетчуп чуть ближе к Ване и небрежно кинула рядом упаковку с хлебом.       — На. Укомплектовывай сам, — отрезала Нина и принялась за сборку своего бутерброда.       Выдержав паузу, Кошкина продолжила:       — Вообще, — она подняла глаза и столкнулась с ублажённо-заинтересованным взглядом Кислова, заталкивающего бутер в рот, — года два назад. Ну… впервые попробовала. Когда батя свалил, — свой начинённый хлеб Нина так и держала в руках — не для вида, а потому что боялась спугнуть. То ли своё внезапное желание поболтать о моменте, когда её жизнь свалилась в мусорный бак к съеденным клопами матрасам и пакетам от Вайлдберриз, что были забиты доверху древним хламом, то ли этот самый ожидающий продолжения взор Кисы, который будто и вправду готов был об этом послушать. — Прям вообще свалил. Ключи тут на полочке оставил перед уходом. Я даже не помню, что он мне сказал — я только ревела, как дура, потому что не вдупляла, почему ему не страшно свою дочь в этой квартире тупой оставлять. Одну, блять, одну. И мне, знаешь… тогда вообще всему миру отомстить хотелось. Я всех ненавидела — его, себя и… ну и всё. У меня больше никого не было, — Нина шмыгнула носом, пытаясь с такой же силой затолкать сожаление и обиду внутрь, с какой Кислов уплетал еду. — И.. вот, тогда Ритка меня позвала на какую-ту тусню. Прям не на наши вот эти дрочиловки, знаешь, а настоящие кислотные рейвы, где вот прям реально чувствуешь, что сдохнешь. Её туда пацан один позвал. Ну… Юра. Дилер мой бывший. Во-о-т, — протянула Кошкина. Её пугала сама суть нежелания остановиться. Хотелось говорить, говорить, говорить, пока у Кислова уши не завянут, как будто он вынужден был расплачиваться за всех тех, кто Нину в своё время просто не выслушал. Правда, о таком и сказать было некому. А теперь — второе отделение помощи брошенным и обездоленным, только без чая и сладостей, а с наркотиками, сигаретами и подъёбками. Поразительно, что это работало эффективнее…       — Погодь, принцесс. Ты поешь, а, — Ваня тихо пробормотал, кивая на бутерброд в её руках. — Я дослушаю, если чё. Просто пожри.       И Нина откусила хлеб, чувствуя как тот расщепляется, размокает под нёбом. Жутко выворачивало, хотя есть хотелось. Проглотив кусок, Кошкина не ощутила ничего кроме бешеной жажды, но, игнорируя вяжущую сухость во рту, продолжила жевать, на секунду подняв взгляд, чтобы убедиться… что Ваня не соврал. Он слушает.       — Мы пришли туда, короче, и охерели по полной программе. Рита не знала, что там прям так… блять, аж передёргивает. Ты был в такой теме когда-нибудь?       — Ну я там товар толкал, да. По доброй воле туда не сунешься. Бля, а тебе хорроры про Зелёнку-2007 не рассказывали? — Ваня с каким-то незнакомым Нине прежде нервозом сунул руки в карманы и поджал губы.       — Нет, — прошептала она. — Бери ещё, — Кошкина слегка мотнула головой вбок.       Киса, накладывая колбасу и сыр на хлеб и смазывая тот кетчупом, выходящим с характерным пердящим звуком, шмыгнув, продолжил:       — Короче. Там тоже эсид-пати устроили в седьмом году. И тип один ходил со шприцом и людей колол. Потом оказалось, что он СПИДозный был, прикинь? Вообще… щас… резонанс был, во. Так что, принцесса, туда вообще нехер суваться, я тебе без понтов говорю.       — Ну теперь и незачем, — Нина улыбнулась, проводя кончиком языка по сухим, потрескавшимся губам с остатками передавленных томатов и хлебной крошки. — У меня есть ты.       — Я тебе напоминаю. Я сказал, что не продам, Нинуль.       — Бутер клади на место, — серьёзно и зло отрезала она. А Ваня, походу, повёлся. Глаза округлились, брови в страхе куда-то сжались, а одна и вовсе резко подскочила наверх.       — Понял. Уяснил. Продам, — и заржал, продолжая откусывать с наслаждением, от которого Нина уже была готова просить у метафорического Санты тазик. — Свой дожёвывай давай и дальше чеши про тот рейв.       — Не могу. Можешь доесть, — она собиралась положить хлеб на доску, но Киса дёрнул её за руку.       — Затолкаю значит. Хавай. Тебе в прикол себя насиловать что ли?       — Мне в прикол не чувствовать, что так нельзя, — выдохнула она. — Ладно, — и пересилив себя, сделала ещё один укус, просто желая, чтобы бутерброд уплыл по пищеводу как можно быстрее. — И вот, мы пришли туда. Басы такие мерзкие и лампы прям вырвиглазно так светили. Ритка с Юрой начали болтать о чём-то. Ну… ей тоже там не комильфо совсем было. Портал в героиновую Нарнию, блять. Он нас увёл подальше, к краю заброшки. Я вообще не помню, что было между этим. У меня, кроме злости моей, никаких чувств тогда не осталось, кажется. Ногами просто болтала, сидя на рукашняке с арматурами. А потом Рита подскочила, схватила меня за руку и начала тащить к выходу со словами: «Нин, это просто ёбаный нахуй пиздец. Где нормальные мужики? Он мне наркоту предлагал, прикинь?». Юра сзади стоит и говорит: «Да ладно, это ж трамадольчик просто. Полегчает зато». И меня переклинило прям. Конкретно. Вот как выключатель, на который жмёшь, жмёшь, а свет ни хера не появляется. «Полегчает». А я только этого и ждала, и мне ж никто никогда такого не обещал даже. А у Юры лежали эти таблетки, настоящие такие, бери — трогай, блин, как будто это точно сработает. Это же не абстрактные бредни по типу: «Время лечит, боль уходит…»       — И в пизду тебя заводит, ага. Проходили, понимаю, — с набитым ртом поддакнул Киса.       — Ну вот. Да, — усмехнулась она. — И у меня это в голову так впилось: «Полегчает. Полегчает». Я Рите тогда сказала, что забыла что-то и мне надо вернуться, а сама Юру пошла догонять. Бабок тогда немного с собой было, но он и не взял. На пробу мне отсыпал несколько штучек, номер взял, сказал наберёт, чтобы я могла с ним связаться, если вкатит. Ну и вот… Вкатило, нахуй. Не выкатывается теперь. А потом он умотал куда-то. В Питер что ли… И я на тебя вышла через другого барыгу какого-то, — Кошкина с задорной улыбкой добавила: — Конец.       — Пиздец, — мотнул головой Кислов.       — Да ты стихоплёт, — Нина лёгким движением своего локтя поддела его. — А ты как подсел?       — Хуеплёт, скорее, Кошка. Стихоплёт — это Мел. Сутками строчит свои «Ромео и Джульетты» местного разлива. А я… — он стряхнул руки от крошек, а после упёрся ладонями в столешницу и смахнул кивком головы чёлку. — По приколу залетел, серьёзно. Сначала деньги предложили подзаработать, потом… типа «Попробуй — ахуеешь». Ахуел. И как у тебя — обратно не выхуел. Хотя пытался даже хуеву тучу раз. Не знаю, как вообще другие бросают и на серьёзе чистыми ходят. Но я, кончено, не как ты. Без ебанутого энтузиазма и безмозглого фанатизма, Кошкина.       — А разница-то какая? — усмехнулась она. — В адские котлища одним рейсом всё равно отправят, — и выждав короткую паузу, вновь заговорила: — Вот знаешь, как называют людей, которые не хотят лечиться от своих болезней?       — Долбоёбы.       — Да нет. Ценители подлинности бытия.       — Хуйню порешь, принцесса, — заржал он. — Тебе, походу, прям необходимо с Мелом законтачиться. Он такое же высирает, прям один в один, клянусь, и даже не под дурью.       Нина, хихикнув, всё-таки положила остатки бутерброда на доску и очень осторожно, почти с виноватым видом подвинула её ближе к Кислову.       Тот цокнул, но доел, продолжая зыркать на Кошкину каким-то странно-мягко-злым взглядом.       Она оттолкнулась от кухонного гарнитура и подошла к столу, чтобы глотнуть остывший кофе.       — Нихуёво так таблеточка подействовала.       — А хер его знает, таблеточка ли, Кис, — Нина уселась на табуретку, почувствовав, как куда-то упали совершенно все силы. Будто кто-то подул и всё разлетелось, а сама Нина так безбожно, не спеша рассыпалась на какие-то микрочастицы.       — Не понял, — отрезал Ваня.       — Одиночество так же действует.       — Теперь понял, — он подошёл к ней со спины и легонько хлопнул по плечу. — Не кисни. Нормуль всё. Я пойду, а ты иди спать ложись. Храпачок вон тебе рукой уже из спальни машет.       — Ты вообще сдохнуть когда-нибудь хотел?       — Ты чё, мать? Я не психолог, Нин, вообще ни разу. Я тебе щас хуйни какой-то наговорю, и ты реально сиганёшь с балкона, так что давай, шурши отсюда, заматывайся в простыню и крепко-крепко дрыхни до завтра.       Кошкина пару раз шмыгнула и подняла глаза на Кису. Мозги и вправду расплывались, прям как кофейные зёрна, поднимающееся кверху в кружке.       Вот, что значит «Так хреново, что аж хорошо». Может, реально просто отрубиться?       Кислов смотрел на неё уже с нескрываемым испугом.       — Бля, если так интересно прям, я тебе завтра расскажу, лады? У меня и так голова кипит, на сегодня хватит, — усмехнулся он.       — Ага, — прошептала Кошкина. — Иди, я провожу.       Киса, с опаской поглядывая на Нину, вышел из кухни и, оказавшись в коридоре, стянул с крючка куртку и начал заталкивать пятки в кроссовки.       — Давай, Кошкина, чтоб тебе снилась радуга и всратые розовые пони, — пробормотал он, начиная открывать дверь. И Кошкину осенило.       — Стоять, — выпалила она.       — Чё?       — Звёзды где?       — На межгалактическом учёте, Нинусик, досвидос, давай.       Она резко схватила его за куртку, но тот лишь хохотнул:       — Э, не приставай, алё.       И вырвавшись из её не очень-то и сильной хватки, рванул вниз по подъездной лестнице, пока его шаги болезненным для сознания эхом отзывались в ушах.       — И тебе пока, блять, — выдохнула в пустоту Кошкина.       Вот именно в пустоту. В ту, в которой снова становилось до невозможности душно.       И плетясь в полнейшей потерянности к спальне, Нина думала лишь об одном. Как жить, если делишь один сигаретный дым, одну постель и один воздух с присосавшимся к мозгам и всему, что может чувствовать, негодованием от ощущения, что её предал весь грёбанный мир? Хотя, первые два слова этого вопроса уже могли обрести естество полноценного и риторического.       Как жить?