мы не знаем будущего

05:57

      Милый Джиён просыпается раньше всех. Милый Джиён ворочается в кровати. Хвостик у милого Джиёна завязан из челки, стоит пальмой и подпрыгивает.        А у Сынхёна капюшон, шапка, горячие-горячие ключицы и холодные-холодные руки. Только кончики пальцев и естественно-неестественные изящно-грустные скулы — Джиён всем любуется. Тела у его хёна открыто не так много, поэтому глазки цепляются за каждый участок кожи, едят все.        Созидание этого чувства, его познание, принятие — Джиён еще никогда не был так любопытен. В ребрах никогда не было так интересно копаться, когда там бьются какие-то глупые бабочки, бессмысленно порхают, хлопают крылышками, и думается, что этому можно посвятить всю жизнь. Вся жизнь в погоне за призраком.        Сынхён утром вялый, неподъемный, вздыхающий с непередаваемой тяжестью. На каждого рявкнет, укутается в одеяло по уши и почти захрапит, как на пороге его комнаты появится последнее испытание-будильник — Джиён. У этого маленького, ловкого и юркого мальчишки из кровати доставать Сынхёна получается бесподобно. Один маленький шажочек, второй, третий — на четвертом становится трудно жмуриться, а испепеляющие блесточки в невинных глазах лидера грызут под кожей даже сквозь сомкнутые веки.        Дальше шаги не считаются, а превращаются в испытание на доверие, в немой вопрос и угрозу. Тогда Джиён уже не шагает — он крадется, подсчитывает угол и траекторию, чтобы прыгнуть на Сынхёна так, чтобы из него выбить весь воздух, весь сон улетучить.        Прыжок веры этот обычно не такой эффективный, ведь в большинстве случаев Сынхён не встает, а валит Джиёна со своей койки, потом грохается за ним, кувыркается, матерится, почти рвет малявке волосы, только потом уже малявка эта взвизгивает:       — А ты спать уже не хочешь! — и правда ведь. Джиён со своей растрепанной пальмой, малость красный, запыхавшийся и до одури счастливый — самый красивый Джиён, думается Сынхёну. И лежат они друг на друге на холодном полу, а Джиён такой очаровательный, когда хихикает и бормочет, что ему щекотно от рук Сынхёна, которые у него на колючих ребрах лежат.        Меньше всего Сынхёну хочется думать о том, как он хочет потрогать Джиёна чуть больше, чуть дольше, чуть лучше исследовать его торчащие кости и выпросить чего-то такого, о чем он думает только перед сном, когда кусает губы и проклинает свою чешущуюся от жажды контакта кожу.        Чувство внутри одно, а разделено на два тела. Только тела эти глупые, смущенные и играющие в странные игры.        Всегда стоят плечом к плечу перед зеркалом, жуют кислую зубную пасту и щетками елозят по рту. Нет ничего красивого в мятной пене у Джиёна на губах, нет ничего удушающего в тесном пространстве ванной комнаты. Но Сынхёну такая обстановка почему-то всегда кажется интимной. Тихой и трепетной, на которой любое неверное движение может дать трещину. Заговорить чуть раньше или не говорить вообще — мотылек сонного уюта ускользнет, посыпется маленькими перышками.        — Что тебе снилось? — Джиён начинает болтать первым, не высовывая зубной щетки из-за щеки.        Если он такое спрашивает, значит сам хочет поделиться. Сынхён уже знает, но в игру вступает.        — Зубы и пальмы, — и как бы невзначай косится на хвостик Джиёна, на розово-белые пенистые капли, стекающие с уголков его рта вниз по подбородку. Не говорить же прямо, что ему только Джиён и снится. Хочется, конечно, поведать о всех своих чувствах в самой уединенной, самой их дорогой обстановке, но Сынхён думает, что этим чувствам сокровенным надо поостыть, полежать, подождать, а момент придет сам.        — Зубное дерево... на берегу необитаемого острова на голову падают зубы. Жутко. Что за страшилку ты смотрел на ночь? — хихикает Джиён, щурится, косится, будто знает, что в широко открытых глазках сразу все мысли всплывут. Ему — страшилки, Сынхёну — подушка в слюнях.        Джиён — это, в принципе, уже страшилка.        — Тебе такое нельзя смотреть, маленький еще. Всю неделю бояться будешь, — Сынхён кивает, поддакивает своему выдуманному страшному мультику. Знал бы этот мультик, что он вовсе и не страшный, а очень даже милый.        — Больно мне надо твои ужастики смотреть дебильные! — Джиён дурашливо бьет Сынхёна в бок, что ощущается не как задуманный легкий толчок, а как пробитие под ребро острым лезвием локтя малявки. И мелочь эта еще так немного обиженно лыбится, когда Сынхён выдыхает с напряжением отца-одиночки, чье неуправляемое чадо сдуру залезло на люстру.        — А тебе что снилось? — выкручивается Сынхён, переводит тему, а у Джиёна глаза сразу сияют, затмевая прошлую наигранную обиду.        — Мне снился ты! — расцветает он, а когда видит подозрительные глазища Сынхёна — давится пастой показательно, бросает щетку и сплевывает в раковину. По фарфору течет розовая пена в перемешку с кровью.        Джиён пальцами трет зубы.        — Ты в этом сне красивый. С рукавами, будто крылья бабочки, не знаю, мотылька... ты, короче, насекомое. Но доброе, — мелочь прячет глаза и будто смущается.        Сынхён помнит энциклопедию с жуками, которую Джиён под вечер тащил к себе в комнату, но своей связи с этой энциклопедией не припоминает.        — И у меня там светилось... вот тут, — Джиён тычет себе между ребер, а потом хлопает ресницами и смотрит на Сынхёна, — И ты руками мне трогал светящееся.        Сынхён как-то неосознанно, без всякой просьбы, кладет ладони под джиёновы ключицы. Щупает, где могло у него там светиться. Под пальцами чужое сердце бьется.        — Ага... прям вот так. Только ты без щетки был, — Джиён смешно хмыкает, а Сынхён растерянно моргает, одергивает руки. Будто остаются ожоги.        Щетку проклятую он выплевывает, горячими ладонями моет рот и снова на Джиёна смотрит. Тот стоит точно так же, как и стоял, только теперь ощущается как что-то более доступное, открытое. Он теперь словно молча просит. Только Сынхён не будет его больше трогать — ничего у мелочи там не светится, не нужно дважды проверять.        Но какой-то вопрос засел в горле, такой дурацкий и полный глупых надежд. И вырывается он как-то сам по себе, вне контроля, с наивным таким намеком:       — С кем у тебя был первый поцелуй? — Сынхёну мозги отшибло, кажется. В их утренние сеансы чистки зубов таких разговор не бывает. Получается, это все сон.        Но неловко нахмурившийся Джиён кажется вполне реальным.        — С Ёнбэ, — с нескрываемой, но смущенной гордостью отвечает он, а в глаза уже не смотрит. Может, наврал.        Сынхён тоже не смотрит, только вопрос еще тупее задает:       — А второй?        Джиён хочет пихнуть его в плечи, дуется и всем своим видом показывает, насколько этот внезапный расспрос ему не нравится.        Но чего врать? Он выложит всю правду.        — С тобой... во сне, — глядит в сторону, но губы предательски подрагивают. Хочет улыбнуться. Они ведь все еще играют.        — Со мной? — Сынхён в продолжение игры вливается, ухмылку натягивает и выгибает бровь.        — С тобой-с тобой, с кем мне еще? Только ты мне и снишься, глупый, — Джиён стукает его в грудь, поднимает злобно-забавный хихикающий взгляд и скалит зубки. На деснах у него кровь.        Сынхён не знает, чем думает, когда на затылок Джиёну ладонь кладет и чмокает его в губы. На одну секундочку, на совсем-совсем крохотную секунду. Одно мгновение — взрывается фейерверк между ребер Джиёна, где должно было светиться. И полностью потухает свет в разуме Сынхёна.        Джиён глядит широко-счастливо. Сынхён — потерянно.        На губах странное ощущение. Руки, неосознанно оказавшиеся на талии Джиёна, горят. Касание. Сынхён может трогать.        Сынхён приоткрывает рот, желая ляпнуть оправдание или извинение, но Джиён воспринимает это как намек на еще один поцелуй. 

05:58

      Бабочки оседают на костях внутри. Раскрывают крылышки, закрывают.        Этот день невозможно жить, не расплываясь в улыбке каждый раз, как вспоминается утро в ванной. Джиён вот улыбается, а Сынхён поник.        Два. Два поцелуя. Больше ничего.        Ничего больше быть и не должно.        Но мысли продолжают крутиться у Джиёна в голове, не дают покоя.        Уже вечер, а сердце все так и бьется неспокойно. В общежитии их осталось двое — Джиён, запершийся в душе под кипятком, и Сынхён, бездумно бродящий по коридору.        Вместе с горячими капельками воды с Джиёна стекают сомнения. Сначала бьют по коже, почти обжигают, а потом падают вниз, стучат по плитке.        Джиёну хочется и смеяться, прыгать, визжать, и разбить себе голову. Чувство такое навязчивое, такое давящее. Он сжимает свои худые бока до красных следов, лапает собственные ребра. Прислоняет руки к груди — ощущение совсем не такое, как от холодных ладоней Сынхёна.        — Да почему же ты не можешь просто прикоснуться ко мне? — шипит у Джиёна в мозгу, а он извивается весь, уже замахивается лбом на стену, но вовремя просто оседает на скользкий пол, в отчаянии вцепившись в свои волосы.        — Да что же это за чувство такое? — короткими ногтями Джиён царапает свои плечи. Шею, ключицы, пытается разодрать грудь. Лишь бы снова прикосновение почувствовать это.        Сынхён, Сынхён, Сынхён...       — Сынхён! — вырывается изо рта Джиёна неосознанно. В голове крутится только это имя, только эти идиотские чувства ползают, скользят под горлом.        За стеной слышатся шаги. Останавливаются у двери, но тишина так и висит.        Джиён тянет костлявую руку, чтобы выключить воду. Вдруг пар в ванной становится жутко холодным. Мурашки грызут.        В какой-то момент от улыбчивого трепета захотелось блевать. Нервно скребут кожу оледеневшие пальцы.        — Чего такое? — наконец слышится низкий голос Сынхёна. Не охарактеризовать — монотонный и, кажется, все-таки беспокойный.        Джиён молчит.       А потом вскакивает, чуть не поскользнувшись, когда слышит скрежет замка. Он ненавидит эти двери, которые ногтем можно отпереть с другой стороны. Запрыгивает в шорты, наспех вытирается.        Замок щелкает, ручка опускается, но Сынхён не спешит открывать.        — Ишь какой вежливый, — бурчит в мыслях Джиён.        Грызет полотенце, тянет его зубами, кусает, ляпает в крови с десен, а чувство никак не исчезает.        Чувство, чувство, чувство. Умрите вы все.        Если ему придется терпеть такое после каждого поцелуя, то Джиён клянется, что больше никогда в жизни не будет целоваться. А все равно чешется.        Сынхён заходить не торопится, поэтому Джиён ему помогает — сам дверь толкает, чуть не сбив своего хёна с ног.        Предстает перед ним в одних шортах, еще немного мокрый, с взглядом, как сам Джиён думает, грозной пантеры. Сынхён видит промокшего костлявого котенка.        Но котенок настроен серьезно.        Сынхёна — в плечо, к стене жмет. Порыв слишком ярый, чтобы контролировать. Губами мажет ему в подбородок, в челюсть, в уголки рта. Сынхён увиливает, сжимает тонкие плечи малявки, но та слишком уж бойкая оказывается.        — Отвали, Джиён, — шипит он, отворачивая лицо, пока мелкая гадость все равно лезет.        Пытается его целовать, а не целуется. Не поддается, брыкается. Хотя силы Сынхёну точно хватит, чтобы мелкого отцепить, но почему-то тот этого не делает. Колеблется, но дает этому происходить.        Джиён прилипает. Кусает Сынхёна где попало. И злится, и зарыдает сейчас.        Бедра к бедрам.        Сынхён наконец снова трогает грудь Джиёна так же, как утром. Только не с тем светящимся любопытством, а с мерзким-мерзким сомнением, с трескающимся сопротивлением. С груди переходит на голые ребра, царапает их неосознанно.        А потом руками опять на чужой затылок. И целует его в ответ.        Нахер это все. Нахер.        Джиён грызется, рычит, скулит, вьется под этим раздражающим, но жутко желанным ощущением Сынхёна. Оно уже осточертело, стало ненавистно до дрожи в руках. Настолько, что Сынхёна хочется не просто трогать и целовать — его теперь хочется грызть, потрошить, царапать и рвать на части.        И Сынхён дает ему это делать. Дает впиться сгрызенными ногтями в свои щеки, дает кусать свои губы, дает крови скользнуть им в рты.        У Джиёна кровоточат десны.        У Сынхёна кровоточит все. 

05:59

      Было ли это ошибкой?       Был ли я неправ, Сынхён, полюбив тебя?       Должен ли я сожалеть о наших ночах?       Должен ли забыть вкус твоих губ?        Должен ли вырвать из своего мозга ту часть, в которой поселился ты?       Какое лекарство от твоей болезни?       Нормальна ли моя тяга к тебе, мое обожание?       Ни о чем не жалею.        Тоскуешь ли ты так же, как и я?       Рвешь ли ты в клочья подушки, не имея возможности чувствовать меня?       Должен ли я забыть тебя?       Должен ли я стереть с себя ощущение твоих прикосновений?       Должен ли заснуть без мысли о тебе?       Когда ты вернешься?       Хочешь ли ты возвращаться?       Я приму тебя, когда бы ты ни пришел.        Сколько бы времени ни прошло, я буду тебя ждать.        Улетишь ты на Луну — я не дозвонюсь, но попытаюсь.        Будь же ты моим, Сынхён.        Вернись же и потрогай меня снова.        Ведь без твоего дыхания я не могу жить.        Без твоих объятий не могу заснуть.        Без тебя не будет и меня.        Должен ли я отпустить?

06:00

      Джиён выключает телефон. Меркнет экран, на простынях остается тяжелый вздох. Как глупо — променять сон на бесполезную тоску по прошлому.        Он не вернется.        Теперь Сынхён — лишь абстракция в одиноком разуме Джиёна. Не более, чем сомнительные мазки бесцветных красок на поверхности черепа.        Между ребер больше не светится.