Волчья кожа

Метла была уже заказана. Блэк нацарапал распоряжение, Эннит отправила его своей совой — и теперь оставалось только ждать Рождества, когда подарок прилетит Гарри Поттеру так, будто он сам себя купил. Рождество приближалось незаметно — сначала иней по утрам на траве, потом мокрый снег, потом уже настоящий, хрустящий, сухой. Башня Гриффиндора жила привычной предрождественской суетой: кто-то обсуждал подарки, кто-то — рождественский ужин, кто-то жаловался на эссе по зельям. Эннит жила в трёх состояниях: Седрик, крыса и постоянное глухое чувство, что она врёт. Седрик был самым простым. По крайней мере, так казалось. Он сидел напротив за столом в библиотеке, свет из окна падал ему на волосы, и они казались почти золотыми. Она готовила перевод по рунам, он делал домашку по травологии. Периодически они встречались глазами, улыбались друг другу и снова утыкались каждый в свои записи. Потом он вдруг отложил перо, чуть наклонил голову. — Слушай… — начал он. Она насторожилась. За последние недели она уже выучила это «слушай»: после него всегда шло что-то, от чего в животе становилось странно тепло. — Ты останешься в школе на Рождество? — спросил он. — Да, — ответила она. Домой ей совершенно не хотелось. — Меня дома никто не ждёт. А ты? — Тоже, — кивнул Седрик. — Папа любит, когда я хвастаюсь результатами за полугодие, но в этом году у него дела, уезжает. Так что Рождество в Хогвартсе. Он усмехнулся. — Значит… проведём Рождество вместе. Вот тут в животе не просто потеплело — там зажглась маленькая, нервная ёлка. — Вместе, — согласилась Эннит, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Тогда… договорились, — сказал он и, как будто этого было мало, накрыл её руку своей. Легко, естественно, будто так и должно быть. Она смотрела на их переплетённые пальцы и думала о том, что у неё нет ни одной нормальной идеи подарка. Идеи, как водится, нахлынули, когда она пыталась заснуть. Шарф в цветах Хаффлпаффа? Слишком банально. Набор для ухода за метлой? Ему и так, наверное, половина факультета это подарит. Книга по трансфигурации? Это выглядело бы как подношение учителю. Что ему действительно нужно? Седрик любил летать. Любил мокрый ветер в лицо, дождь, который сечёт по щекам, ледяные пальцы на рукояти метлы. Любил до дрожи, до посиневших пальцев и красного носа. Она уже пару раз видела его после тренировок — руки дрожат, зубы стучат, он смеётся и говорит, что всё нормально. Вдруг ей стало ясно: защитить руки. Это было понятное, конкретное, почти волчье желание. Чтобы тот, кто ей дорог, не ломал себе пальцы о холод. К утру у неё в голове была хоть какая-то конструкция плана: добыть хорошие кожаные перчатки для квиддича и… немного их улучшить. Она, может, и ненавидела трансфигурацию, но руны у неё шли нормально. Пара простых согревающих связок, пара — на усиление хватки. Ничего запрещённого, ничего, что дало бы нечестное преимущество, просто тепло и защита. Про крысу она вспоминала между поцелуями. Это было особенно мерзко. Губы ещё горели от Седрика, ладонь ещё помнила его тепло — а в голове вспыхивало: лестницы, коридор у кухни, тень под гобеленом. Не как “мысль”, а как зуд под кожей. Она научилась ловить это на ходу. Не останавливаясь. Не оглядываясь, как идиотка, которой мерещится. Просто отмечать: тут мелькнуло. Тут было. Тут — слишком много чужих следов, он прячется в шуме. Утром — возле лестниц, где всегда толпа и всегда кто-то бегает. Запах возникал на секунду и пропадал, будто Короста сам понимал, что опасно задерживаться. Днём — ближе к башне, но не внутри: там, где много ног и много разговоров, и никто не помнит, кто прошёл мимо минуту назад. А один раз — возле кухни, под самым потолком коридора, где пахло яблоками, жиром, тёплым хлебом и сотней домовиков. Там было почти невозможно понять направление, и крыса это знала. Она не могла никому сказать “я знаю”, поэтому приходилось играть в обычную девочку. Она делала вид, что просто идёт мимо. Делала вид, что забыла что-то в библиотеке. Делала вид, что её волнует эссе по рунам. А внутри всё было натянуто — как перед прыжком. Волчицей было бы проще: нюх острее, скорость выше — выследить и прижать его можно было бы за одну нормальную погоню. Но даже ночью по замку волчицей не побегаешь, а человеком она всё время опаздывала на полшага. В один из вечеров, когда коридоры быстро опустели, как будто замок выдыхал вместе с учениками, Эннит шла рядом с Седриком и делала вид, что обсуждает домашку. Она кивала в нужных местах, иногда даже вставляла умные слова. На самом деле она слушала не его фразы, а то, как он дышит, как рукав его мантии иногда задевает её руку, как он слишком привычно держится рядом. — Подожди, — сказал он вдруг тихо, и это «подожди» прозвучало не как просьба, а как решение. Он дёрнул её за рукав в ближайшую дверь — пустой класс, где пахло мелом и старой древесиной. Дверь закрылась мягко, почти без звука. Внутри было темнее: только лунный свет на партах и бледная полоса от коридорных факелов под дверью. Эннит успела вдохнуть — и всё, что было в голове про крысу, про лестницы, про вечное «не показывай виду», на секунду отвалилось само. Потому что Седрик подошёл ближе, и у него на лице было то самое выражение, которое она уже знала: спокойное, внимательное, без спешки — и от этого почему-то опаснее. — Ты опять не здесь, — сказал он почти шёпотом. — Здесь, — соврала она автоматически. Он не стал спорить словами. Просто наклонился и поцеловал её. Не как в коридоре — коротко, украдкой, “чтобы согреться”. По-настоящему. Так, что у Эннит внутри всё сдвинулось и стало слишком простым: вот он, вот она, вот тишина, вот тепло. Его руки скользнули вверх по её спине, осторожно, будто проверяя — готова ли она. Она ответила едва заметным движением навстречу, и этого было достаточно. Его пальцы нырнули под край её свитера, едва касаясь кожи, отчего по телу пробежала лёгкая дрожь. Седрик отстранился на миг, чтобы заглянуть ей в глаза, а затем медленно, с почти ритуальной неторопливостью, провёл губами по её щеке, спустился к шее. Каждое прикосновение было как тихий вопрос, на который она отвечала едва уловимыми вздохами. Когда его губы коснулись мочки её уха, он слегка прикусил её, тут же смягчив прикосновение тёплым дыханием. Эннит невольно прижалась к нему ближе, её руки скользнули по его плечам, пальцы запутались в волосах. Его ладони уже уверенно скользили под мягкостью свитера, исследуя изгибы, согревая кожу. Она тихо выдохнула, когда его пальцы очертили линию рёбер, а затем поднялись выше, едва касаясь края кружева. Где-то в коридоре раздались шаги. Не близко, но достаточно, чтобы замок напомнил: вы не одни. Седрик замер первым. Не дёрнулся, не отпрянул — просто остановился, прислушался, и в этой остановке было взрослое, правильное “не надо рисковать”. Эннит тоже замерла — и только тогда поняла, что дышит слишком громко. Шаги прошли мимо. Полоса света под дверью дрогнула — и снова стала ровной. Седрик не сразу отпустил её. Ещё секунду он стоял близко — лбом почти касаясь её виска — и Эннит вдруг поймала себя на том, что ей спокойно. Он отстранился на полшага, всё ещё не отпуская её руку. — Теперь ты здесь? — спросил он. Эннит хотела ответить резко. Хотела сказать что-нибудь умное, колкое, чтобы вернуть контроль. Вместо этого просто кивнула — один раз, коротко. — Хорошо, — сказал он, как будто это было важнее всего. И, не добавляя ни слова, потянул её к выходу. Она вернулась в гостиную уже в темноте — с холодом на волосах и чужим теплом на губах, которое никак не хотело выветриваться. У камина сидели трое первокурсников и делали вид, что читают, но глаза у них были одинаково сонные. Где-то наверху хлопнула дверь спальни, кто-то зевнул так, будто собирался проглотить собственную голову. Эннит почти дошла до лестницы, когда голос, знакомый до костей, лениво и слишком бодро сказал: — Ну наконец-то. Она замерла. Фред и Джордж сидели в тени от камина так, будто ждали её не пять минут, а целую эпоху. На коленях у Фреда лежал пергамент, Джордж крутил в пальцах какое-то маленькое железное кольцо и выглядел невинно — то есть опасно. — Мы уже начали думать, — продолжил Джордж, — что тебя похитили хаффлпаффцы. — Или ты добровольно перебежала к ним, — добавил Фред. — Это было бы хуже. Нам пришлось бы объявить войну. Эннит устало приподняла бровь: — Вы чего. — Мы всё понимаем, — сказал Фред с таким видом, будто он сейчас произнесёт речь на похоронах их общей юности. — Седрик, романтика, прогулки, вот это всё. Прекрасно. — Но у нас есть плохая новость, — мягко подхватил Джордж. — Ты про нас забыла. Она открыла рот — и закрыла. Потому что, по-хорошему, он был прав. В последние недели она действительно существовала в трёх режимах, а “четвёртый” — близнецы — как будто сам собой ушёл в фон, потому что не требовал внимания, не давил и не обижался вслух. Фред хлопнул ладонью по пергаменту: — И без тебя и твоего мозга у нас, оказывается, внезапно всё разваливается. — Мы страдаем, — трагично подтвердил Джордж. — Почти буквально. И показал ей стопку пергаментов, как будто это был запрещённый артефакт. Эннит взяла верхний лист. На первый взгляд — пустой. Приглядевшись — тончайшая вязь, будто руны были не написаны, а вдавлены в бумагу ногтем. Красиво. И слишком плотно. — Это что? — спросила она, уже понимая по выражениям их лиц: они гордятся и одновременно злятся. — Анонимки, — сказал Фред с той радостью, которая у него всегда была перед плохими идеями. — Пишешь — отдаёшь — читают — и записка исчезает. Никаких следов. Никаких «кто написал». Идеально. — Почти, — мрачно вставил Джордж. — Проблема в том, что она иногда исчезает на середине фразы. — А иногда прожигает дыру, — добавил Фред. — А иногда, — Джордж сделал паузу, — исчезает вообще не у того, кто её читает. Эннит медленно подняла на них взгляд. — То есть вы изобрели магическую записку, которая обиделась на логику? — Не ржи, — сказал Фред. — Мы близко. Эннит опустила взгляд обратно на руны, прошлась по ним пальцем, не касаясь. — У вас триггер на прикосновение, — сказала она. — Поэтому она и срабатывает, когда попало: кто-то передал, кто-то задел, кто-то просто держит дольше секунды. И вы зашили «стирание» в тот же контур, что «активацию». Оно само себя жрёт. — Переведи, — попросил Джордж, наклоняясь ближе. Она вытащила палочку и кончиком обозначила на пергаменте места, где вязь была слишком плотной. — Делайте два контура. Отдельно — на текст. Отдельно — на закрытие. Триггер не «руки», а «свернул/сложил». Пусть исчезает, когда лист закрыли или когда его отложили. И страховку: если уронили или попытались вырвать — не прожигать, а просто побледнеть. Тихо. Без дыма. Джордж быстро кивнул, уже мысленно перестраивая схему. — А если читатель не сворачивает? — спросил Фред. — Тогда таймер на «последний взгляд», — сказала Эннит. — И да, я знаю, что «последний взгляд» — звучит, как будто вы пишете трагедии, но это самый чистый способ. Плюс можно завязать на тепло: бумага остывает — текст уходит. Фред прищурился. — Смотрите, — сказала она и показала. — Здесь — удержание текста. Здесь — исчезновение. Они не должны стоять рядом. И вот эту вашу штуку с «сжечь» выкидываем. Вам не нужен огонь. Вам нужно стирание. Тихое. — И как назвать? — шепнул Джордж, будто это было святое. — «Записка», — сказала Эннит. — Просто и по делу. Фред хмыкнул. — А мы хотели что-то броское. Они сдвинулись ближе, почти плечом к плечу, и втроём зависли над пергаментом. Близнецы спорили короткими фразами, Эннит их резала на логические куски и собирала заново. Иногда она ловила себя на том, что смеётся — тихо, в нос, как будто разучилась и вспоминает. Гостиная пустела, камин оседал, часы где-то наверху пробили полночь, потом ещё раз. После второго удара часов они, наконец, откинулись от пергамента, как будто вынырнули. Фред тут же принялся рассказывать, что они успели придумать за это время без неё: кому уже “подложили” пробную версию, как один слизеринец неделю ходил и не мог понять, почему у него в сумке всё время оказываются чужие перья, и как Джордж почти убедил какого-то второкурсника, что в туалете на втором этаже завелось привидение, которое реагирует только на неприличные стишки. Эннит слушала и смеялась — уже нормально, вслух, иногда даже не успевая вставить комментарий, потому что они перебивали друг друга, подхватывали, разгоняли, делали из каждой мелочи историю. А потом, естественно, начались условия. Джордж, подозрительно серьёзный, потребовал клятву, что в следующий раз она не “зайдёт на минутку” и не “убежит к своему хаффлпаффцу”, а будет участвовать в шалостях полноценно — с мозгами, руками и без права на побег. Фред добавил сверху ещё одно: следующий раз — это уже вот-вот, и если она попробует соскочить, они лично притащат её в гостиную за шиворот и посадят между собой, как преступницу. Эннит закатила глаза, буркнула “ладно-ладно”, и всё равно поймала себя на том, что кивает — не из вежливости, а потому что ей действительно хотелось быть здесь, в их хаосе, где всё простое и живое. Эннит посмотрела на них — и вдруг поняла, что с Седриком она действительно иногда пыталась забыться телом, а с крысой жила как на игле. И только здесь, между этими двумя идиотами, которые были ей как братья, она могла быть собой — без роли, без напряжения, без постоянного контроля. Она почти сказала “когда-нибудь я вам всё расскажу” — и проглотила. Пока рано.