Волчья кожа

В рождественское утро Эннит проснулась рано. В ногах кровати лежала кучка свёртков; её подарок Седрику лежал отдельно, в стороне, аккуратно упакованный в тёмную бумагу, перевязанный простой верёвкой. Она долго сидела на кровати со свёртком в руках и думала, не подсовывает ли ему вместе с этой упаковкой свою ложь — аккуратную, рождественскую, завязанную верёвкой. Подарок нормальной девочки нормальному мальчику. Только девочка ненормальная, и мальчик не представляет, насколько. — Ты идёшь? — высунулась из-за штор соседка, зевая. — Завтрак же рождественский. — Сейчас, — бросила Эннит, вставая. В гостиной было почти пусто. Большинство разъехалось по домам; те, кто остался, только просыпались. Седрик ждал её у портрета Полной Дамы — в хаффлпаффских цветах, с какой-то нелепой вязаной шапкой с помпоном. — С Рождеством, — сказал он, когда она подошла. И, не давая ей времени стушеваться, лёгко чмокнул в уголок губ. — И тебя, — ответила она и протянула свёрток. — Держи. Помедлила и добавила: — Это… чтобы ты не отморозил себе руки на следующей тренировке. Он разорвал бумагу прямо у неё на глазах. Перчатки поймали свет, мягко поблёскивая. Он провёл пальцами по коже, потом по внутренней стороне манжеты, где под пальцами отозвались её руны лёгким теплом. — Ты их… — он поднял на неё глаза. — Сама заколдовала? — Немного, — сказала она, стараясь не показать, сколько времени потратила на «немного». — Ничего особенного. Тепло и хват. Честно. Я проверяла. — Мак-Фэген, — медленно произнёс он, — это… абсолютно офигенно. Он надел одну перчатку, сжал кулак — руны отозвались. — Теперь у меня нет шанса отмазаться от тренировок, — улыбнулся Седрик. Он наклонился ближе. — Спасибо. Поцелуй на этот раз был чуть дольше, чуть глубже. Она позволила себе на секунду забыть, кто она по ночам. На секунду. Он неловко улыбнулся и вытянул из-за спины плоскую коробочку, обёрнутую зелёной бумагой. — Это тебе. Внутри оказалась небольшая коробка, аккуратно подогнанная по размеру. На светлой подложке лежал тонкий браслет-цепочка и маленькая круглая подвеска — такая, что легко спряталась бы под рукавом и не бросалась в глаза. Металл был гладкий, тёплый на ощупь, без лишнего блеска. — Это… красиво, — осторожно произнесла она, чтобы не сказать «слишком». — И полезно, — сказал Седрик, перехватывая браслет и повернув подвеску пальцами. На одной стороне была выгравирована простая роза ветров, на другой — крошечный силуэт замка. — подвеска указывает путь «домой» — В смысле? — нахмурилась Эннит. — На Хогвартс? — Сейчас — да, — кивнул он. — Заклинание уже было, я просто привязал его к замку. Но если ты когда-нибудь решишь, что твой дом — в другом месте… — он чуть пожал плечами. — Можно перенастроить. На что-нибудь ещё. Он поднял глаза и добавил уже тише: — Чтобы ты не терялась. Ни здесь, ни… вообще. В животе что-то болезненно дёрнулось. Не терялась. Да уж. — Ты меня с кем-то перепутал, — буркнула она, протягивая ему руку. — Я как раз люблю теряться. — Знаю, — спокойно ответил он. — Но вдруг когда-нибудь надоест. Он застегнул браслет на её запястье. Подвеска слегка повернулась и замерла, будто прислушиваясь. Тепло от металла будто расползлось по коже, добежало до локтя, до плеча. — Спасибо, — выдохнула она. Это слово явно было меньше того, что она чувствовала, но другого не нашлось. — Всегда пожалуйста, Эннит, — ответил он и поцеловал её в лоб. — Пошли, пока Дамблдор не решил начать без нас. Рождественский Хогвартс был странно тихим. Коридоры, которые обычно гудели и пахли дымом от уизлевских петард, теперь отдавали только шагами — редкими, чужими. Гирлянды из еловых веток висели тяжело и нарядно, свечи мерцали как ни в чём не бывало, но песен почти не было. За окнами время от времени медленно проплывали тёмные, размытые фигуры дементоров. На фоне белого снега они были как пятна чернил. — Жутковато, да? — бросил Седрик, когда они шли по пустому коридору к Большому залу. — Нормально, — отозвалась Эннит. — Так даже лучше. Просторнее. — Естественно, тебе нравится, когда вокруг никого, — усмехнулся он. — Ты же больше похожа на… — он прикусил язык и осторожно сменил слово: — на одиночку. — Вот сейчас было очень тонко, — хмыкнула она. Большой зал встретил их одним столом поперёк — длинным, праздничным и каким-то слишком одиноким для такого пространства. Над ним — всё те же парящие свечи и зачарованный потолок, на котором неспешно падал снег. Вдоль стен — несколько огромных ёлок, утыканных ангелами, звёздами и какими-то мерцающими снежинками. За столом сидели Дамблдор, МакГонагалл, Снэйп, Флитвик, Хагрид, пара других преподавателей. Из учеников — жалкая горстка: Уизли, Грейнджер, Гарри Поттер, ещё человек пять с разных факультетов. Почти пусто. — Весело, — пробормотала Эннит себе под нос. — Зато еда та же, — ободряюще шепнул Седрик. Он усадил её между собой и каким-то задумчивым парнем из Рейвенкло, сам налил ей сока, набросал на тарелку всего подряд. Рождественские хлопушки взрывались чуть громче обычного — Дамблдор, конечно, не удержался и усилил заклинания. Шляпы, свистки — всё как всегда. Только народу мало. В какой-то момент профессор Трелони, вся в бахроме и бусах, спустилась со своей башни и осторожно втиснулась к столу, прижимая к груди тарелку как щит. Дамблдор поднялся ей навстречу — Эннит отметила это краем глаза и тут же забыла. Её больше занимал локоть Седрика, который то и дело касался её руки. После ужина Дамблдор поднял бокал, произнёс какую-то лёгкую речь о праздничных банальностях. Все вежливо посмеялись. Потом учителя стали расходиться, студенты — тоже. — Пойдём? — спросил Седрик, наклоняясь к ней. — Тут по пути в гостиную есть один очень уютный закуток, который я с большой радостью хочу с тобой поделить. Закуток действительно был неплохой: маленькая ниша в коридоре с высоким окном, с которого открывался вид на внутренний двор, засыпанный снегом. Каменная скамья, мягкая старая подушка, явно давно сюда утащенная кем-то из старшекурсников. Сейчас вокруг не было никого: все разбрелись по своим факультетам, кто-то — к каминам, кто-то — к подаркам. Седрик сел, притянул Эннит к себе. Она устроилась боком, опираясь спиной о его грудь. За стеклом медленно кружились снежинки; внутри было тепло, откуда-то тянуло запахом хвои и корицы. Он коснулся губами её шеи — осторожно, почти невесомо. Она закрыла глаза. Волчица внутри довольно зевнула, но не рванулась вперёд: это было… по-человечески правильно. Тепло, спокойно. Они целовались, сначала просто, мягко, потом глубже. Его руки, как всегда, были уверенными, но аккуратными; его дыхание смешивалось с её, и от этого становилось ещё теплее. В какой-то момент она поймала себя на том, что её собственные руки не просто держатся за его свитер, а медленно, почти лениво изучают его спину, плечи, шею. Она отстранилась буквально на пару сантиметров, чтобы вдохнуть, и прежде чем мозг успел включить тормоза, сказала: — Седрик. — М-м? — он ещё не до конца пришёл в себя и смотрел так, будто готов был сказать «если сейчас кто-нибудь придёт, я его убью». — Я… — она сглотнула, удивляясь, насколько сухим вдруг стал язык. — Я хочу. Его брови чуть дрогнули. Она выругалась про себя и добавила яснее: — Я готова. С тобой. Повисла пауза. Он смотрел на неё внимательно, очень трезво, как будто взвешивал всё сразу: её лицо, дыхание, то, как она держит плечи, то, как пальцы сжимаются в его свитере. — Ты уверена? — тихо спросил он. — Да, — ответила она. И была в этом «да» честна с собой ровно настолько, насколько могла. Он выдохнул и улыбнулся так, что у неё опять поехала земля под ногами. — Ладно, Мак-Фэген, — сказал он. — Тогда у меня встречное предложение. Он обвёл рукой пустой коридор. — Тут, конечно, очень романтично, но любая заблудшая душа или профессор, а то и Пивз — он покосился вверх. — И будет нам не Рождество, а разнос. — Ты же сам говорил, что любишь риск, — попыталась она съязвить, но голос прозвучал хриплее, чем хотелось. — Я люблю разумный риск, — ухмыльнулся Седрик. — Пошли лучше туда, где хотя бы есть дверь, которую можно закрыть. И пузырьки. И горячая вода. Она моргнула. — Это где у нас такая роскошь? — Ванна для старост, — почти по-детски гордо сообщил он. — Пароль — «пенящиеся бадьяны». Обещаю, никаких школьных собраний там сегодня не будет. — Прекрасно, — пробормотала она. — Пошли. Ванна для старост выглядела так, будто её проектировали люди, которые всю жизнь мечтали о том, чтобы умываться золотом. По периметру — мраморные колонны, стены выложены плиткой с русалками, которые лениво шевелили хвостами и с любопытством косились вниз. Посреди — гигантская белая ванна, больше похожая на бассейн, с сотней кранов разных форм и размеров. На одних висели таблички «пенящийся мёд», на других — «лаванда», «морская пена», «лесной воздух». Воздух был влажным и тёплым, пахло всем сразу. — Ух ты, — только и смогла сказать Эннит. — Вот, — удовлетворённо кивнул Седрик. — Я знал, что произведёт впечатление. Он подошёл к одному из кранов, повернул пару вентилей. В ванну сначала хлынула обычная горячая вода, потом к ней начали добавляться потоки разноцветной пены, облачка пузырей, искры. Через пару минут поверхность напоминала бешеный пирог из пены, цвета и запахи смешались до приятного тумана. Седрик тем временем достал из кармана две бутылки сливочного пива. — Обещанный праздничный набор, — сказал он. — Вода, пена и немного безобидного алкоголя. Он замялся и добавил: — И… сейчас мы делаем вид, что ведём себя прилично, поэтому сначала — купальники. — А ты умеешь? — приподняла она бровь. — Раньше не пробовал, но думаю ничего сложного, — признался он. В итоге всё вышло действительно просто. Пара заклинаний — и её простое чёрное нижнее бельё превратилось в тёмный купальник, довольно закрытый, но всё равно заставивший её на секунду почувствовать себя оголённой. На Седрике вместо рубашки и брюк появился плавательный шортовый вариант. Он выглядел в этом смешно-идеальным: плечи, грудь, все эти мышцы, которые она раньше ощущала только через ткань, теперь были перед глазами. — Если будешь так пялиться, я утону от смущения, — сообщил он. — Мечтай, — отрезала она и первой шагнула в воду. Горячая вода обняла так, словно кто-то снял с неё заодно и дневное напряжение. Пена закрывала поверхность, скрывая всё, что было чуть ниже ключиц, и это давало какое-то странное ощущение защищённости. Седрик забрался следом, плеснул в неё водой; она ответила тем же. Через пару минут они уже брызгались как двенадцатилетние, ржали над тем, что брызги попадают в глаза, пытались утопить друг друга в пене. Сливочное пиво оказалось тёплым и сладким, отлично подходящим под горячую воду. Пара глотков — и внутри стало ещё чуть теплее. Смех постепенно стихал, они приблизились друг к другу, устроились ближе к краю, где можно было облокотиться о бортик. Она чувствовала, как на коже остаются едва заметные, но очень реальные точки его прикосновений: ладонь на её спине, пальцы на шее, большой палец, лениво чертящий круги у ключицы. Он наклонился и поцеловал её — сначала мягко, потом глубже. Дыхание легло в один ритм. Ей хотелось большего: она прикусила его губу — легко, на грани, — и тут же смягчила это языком. Горячие руки скользили по телу, прикасаясь и изучая. Тепло на коже разгоралось так, будто под ней вспыхнул маленький пожар. В какой-то момент она поняла, что купальник мешает. Всё движение, всё между ними упиралось в лишнюю ткань. На секунду внутри мелькнула паника: слишком быстро, слишком… — но потом она вспомнила, что уже сказала. Я хочу. Я решила. Она сама потянула за завязки на шее, и ткань послушно скользнула вниз под воду. Пена тут же накрыла её, как будто спрятала — но ощущение свободы стало только острее. Седрик коснулся её спины кончиками пальцев, нашёл вторые завязки, легко убрал уже ненужную ткань на край ванны. Эннит тут же потянулась к нему, прижалась всем телом, пряча наготу в его тепле. Он провел пальцами по спине, вдоль позвоночника, мягко, невесомо. Ладони легли на ягодицы и потянули вверх и на себя. Она поддалась, обвила его ногами за талию. Вода обволакивала, плескалась по плечам и груди. Внутри горело: «так правильно, так хорошо». Он прижал ее к краю ванны, снова поцеловал, грубее, чем обычно, словно не мог больше сдерживаться. Ей это понравилось, в этом было что-то звериное. Седрик оторвался от её губ и сместил поцелуи к шее, слегка покусывая, цепляя кожу зубами, затем лаская языком. Его ладонь легла ей на грудь, большой палец обвел сосок. По её коже пошли мурашки. Она чувствовала, как между ног у неё сводит сладкой судорогой, становится мокро. Он немного отстранился и она сдвинулась вниз, всё также обнимая его ногами за талию, но теперь ощущая своей промежностью его возбуждение. Он рвано выдохнул. Подхватил её под бедра, приподнял, потом снова опустил. Чувство трения было болезненно приятным. Но хотелось больше, хотелось почувствовать его полностью. Она опустила ноги, руками провела по его груди вниз, зацепила пальцами плавки и стянула их вниз. Вода мешала, но он помог ей — снял до конца плавки, затем руки нашли завязки её трусиков. Вскоре на них уже ничего не было. Она потянула его на себя, вновь обвивая ногами, прильнула влажной плотью к горячему члену. Это было невыносимо, она дрожала от возбуждения. Казалось, всё её тело жаждало лишь одного. Одной рукой он взял её за бедро, приподнимая, второй рукой направил член. Она сама на него опустилась и шумно выдохнула. Короткая вспышка боли сменилась ощущением, что она взяла его в себя целиком. Она почувствовала, как всё её естество обволакивает его. Внутри пульсировало горячо и тесно. Он ждал, давая ей время привыкнуть. Наполненность была естественной, как дыхание. Она начала двигаться, сначала неловко, несмело. Потом поймала ритм вместе с его руками на талии. Ванна наполнилась звуками шлепков по воде и мягкими стонами. В голове мелькнули мысли про то, что нужно было всё рассказать заранее, нужно было предупредить, кем я являюсь на самом деле — но они растворились в том, как он шептал её имя, как держал, позволяя ей двигаться в своем темпе. Потом они просто повисли на бортике — мокрые, разом потяжелевшие, как после долгого плавания. Камень под локтями был прохладным, и эта прохлада казалась спасением: в помещении стояла густая влажность, смешанная с тёплым запахом пены и дыхания. Она слушала, как выравнивается пульс, как рядом медленно успокаивается он. — Ты… в порядке? — спросил Седрик, нарушая тишину. — Да, — ответила она после паузы. И на удивление поняла, что это правда. — Чуть… — она искала слово. — Нереально. Но да. — Если что-то будет не так… — начал он. — Я скажу, — перебила она. — Не переживай. Помолчала ещё чуть-чуть и добавила: — И нет, я не собираюсь теперь ходить за тобой и драматично спрашивать, любишь ли ты меня навсегда. Он тихо фыркнул. — А зря. Я даже подготовил речь. Она усмехнулась, уткнувшись лбом ему в плечо. Волк внутри лежал тихо, совершенно сытый и спокойный. Человеческая часть тоже была странно спокойна — несмотря на вину, на недосказанность, на всё «потом». Потом будет потом.