Волчья кожа

Саундтрек к главе: Sam Tinnesz — Wolves На улице, как всегда, первым ударил в лицо ледяной воздух. Запах снега, камня, дементоров вдалеке, леса. Она отошла от стены замка, спряталась между кустами и старой облезлой статуей какого-то волшебника. Днём обращаться у самого замка было непривычно, но каникулы: коридоры пустые, снаружи — тем более. Эннит сбросила плащ на ветку. Кожа моментально покрылась мурашками от холода. Она вдохнула поглубже, опустилась на колени. Всегда один и тот же момент — короткий, как щелчок, и всё равно каждый раз хочется выругаться заранее. Кость за костью, сухожилие за сухожилием мир выворачивается, как перчатка. Челюсть тянет вниз, позвоночник стягивает, будто кто-то прицельно ломает и тут же заново собирает. Она выдохнула сквозь зубы, и выдох оборвался рычанием. Через секунду на снегу стояла уже не девушка, а волчица. Шерсть встала дыбом от мороза и удовольствия. Нос мгновенно ожил: камень, мох, ледяная вода где-то под скалами, обрыв, дементоры ещё дальше — густое, плотное, мерзкое… Снег скрипел под лапами так громко, будто замок нарочно прислушивался. Свёрток с едой болтался в зубах, тяжёлый, мокнущий с краю, и Эннит злилась на всё сразу: на глупую идею «не приходить с пустыми руками», на то, что домовики умеют упаковывать так, будто собирают посылку на войну, на собственные челюсти, которые вообще-то были не предназначены для переноски индейки на дальние дистанции. Пещера встретила привычной сыростью и каменным холодом. Эннит зашла внутрь, положила свёрток на сухой выступ и пару секунд просто стояла, прислушиваясь. Тишина. Ни дыхания, ни движения, ни ощущения чужих глаз в темноте. Пусто. Она прошла глубже, обнюхала камни, место у стены, где он обычно сидел, и ещё раз — вход, как будто он мог спрятаться где-то между «входом» и «внутри», просто чтобы позлить её. Запах был не свежий — но был. Он ушёл недавно, но достаточно, чтобы след начал расползаться, смешиваться с сыростью. Эннит легла у входа так, чтобы увидеть, если кто-то начнет приближаться, и стала ждать, считая удары сердца — сначала злые, потом просто ровные. Минуты тянулись. От влажного воздуха хотелось чихнуть, но она терпела. «Ладно. Он не обязан сидеть тут и ждать меня, как домашний кот», — подумала она с таким раздражением, будто он всё-таки был обязан. Прошло ещё немного — и терпение стало кончаться уже не красивой философией, а обычным человеческим «да сколько можно». Она поднялась. Обернулась к свёртку: оставлять — значит рисковать, что тут появится кто-нибудь ещё, кто еду оценит больше, чем беглый преступник. Тащить — значит снова этот цирк с зубами. Эннит вздохнула, раздражённо фыркнула и всё-таки схватила узел. Сделала шаг к выходу — и тут воздух снаружи изменился. В нос ударило знакомое — мокрая шерсть, холодный камень, и главное: это он. Не перепутаешь. Он возвращался. Эннит замерла на полушаге, отпустила свёрток обратно на камень и устроилась ближе к стене, чтобы не торчать в проходе, как приглашение. Через пару секунд из темноты леса вынырнула тень — худой силуэт, слишком длинный, слишком неправильный. Он вошёл почти бесшумно, остановился у входа и принюхался так, как нюхают животные, которым никто не объяснил, что они вообще-то люди. Пара минут — перекинуться обратно, натянуть одежду, молча поделить пространство. А потом, когда он утолил первый голод и перестал есть так, будто у еды есть шанс сбежать, в пещере стало чуть тише. Они сидели напротив — Эннит ближе к выходу, он спиной к камню, и между ними лежал развязанный свёрток, уже не такой пугающе полный. Сириус заметил коробочку первым — аккуратный угол, мелькнувший в ткани, слишком сухой и чистый для общей еды. Коротко глянул на Эннит вопросительно. Та взяла коробочку, будто нехотя признаваясь: — Это тебе. С Рождеством. Он посмотрел на неё, потом на коробочку, будто не сразу понял, что «с Рождеством» вообще бывает в его сторону. Взял, открыл. На секунду замер — и фыркнул почти беззвучно. — Ты серьёзно… целый кекс. — Ну, — пробормотала Эннит. — Рождество всё-таки. — Спасибо, — сказал он просто. Он отломил кусок, сделал пару быстрых укусов, как проверку на яды и иллюзии одновременно, и только потом отложил коробочку рядом — явно с намерением доесть позже. — Ладно, — сказал он, вытирая пальцы о край ткани. — Что по новостям? Эннит выдохнула. — «Молния» долетела. Поттер успел её увидеть, даже подержать. Но МакГонагалл её забрала на проверку. В замке думают, что метла может быть опасна. По его лицу пробежало что-то короткое — раздражение, насмешка, усталость; всё сразу. — Чёрт. — Никто не говорит этого вслух, но подозревают, что «Молнию» мог отправить ты. И формально они правы. — тихо произнесла она. — В любом случае, её проверят, ничего не найдут и вернут Гарри. Он получит свою лучшую метлу. Просто чуть позже. Он помолчал, глядя не на неё, а куда-то мимо — в тёмный провал пещеры, будто там можно было разглядеть кабинет МакГонагалл и чужие руки на его “идеальном плане”. — «Чуть позже», — повторил он тихо. Без насмешки. — В Хогвартсе это иногда значит «никогда», если взрослым вдруг покажется, что так безопаснее. Эннит удержала взгляд ровным. — МакГонагалл не министерство, — сказала она. — Она проверит и вернёт. Сириус выдохнул — длинно, с тем самым звуком, когда злость не уходит, но перестаёт быть единственным, что держит человека на ногах. — Ладно, — сказал он наконец и чуть качнул головой, признавая: услышал. — Значит, будем ждать. Он взял коробочку, снова отломил кусочек кекса — уже медленнее, как человек, который вспомнил, что еда вообще-то не враг. — Ты не обязана была этим заниматься, — произнёс он, не глядя. — Ни метлой. Ни всем остальным. Это прозвучало почти как благодарность, только без слова «спасибо». Эннит отмахнулась. — Да ладно, — сказала она. — Лучше про крысу. — Про крысу, — сразу подхватил он, и в голосе стало меньше человека и больше охотника. — Всё ещё в замке? — Я чувствую его. Рывками, — сказала Эннит. — Но сейчас каникулы, людей мало. Он больше не может прятаться в шуме так легко. Если днём я его шугану внутри, есть шанс, что он ломанётся наружу — по привычке, по инстинкту. А снаружи уже ты сможешь взять след. Ночью… можем пройтись вокруг замка вместе. Животными. Не по коридорам — по периметру. Если он всё-таки вылезет. Сириус чуть прищурился, прикидывая. — Ты хочешь загнать его, как зайца, — сказал он ровно. — Неплохо. Только аккуратнее: он не заяц. Он умный и трусливый. Это хуже. — Знаю, — коротко ответила Эннит. — Поэтому и предлагаю делать это сейчас, пока у него меньше вариантов. — Хорошо, — сказал Сириус после короткой паузы. — Я буду караулить снаружи. Если сразу не перехвачу — ночью поищем вместе. Он чуть наклонил голову, прикидывая. — Встретимся у кромки леса, со стороны теплиц. Там темно и пусто. Она шла по замку быстрее обычного — не бегом, но так, как ходят, когда внутри уже включилась охота. Пустые коридоры не требовали маскировки: каникулы вычистили школу до костей. Не толпы, не чужих локтей, не вечного шума — только редкие голоса где-то далеко и собственные шаги по камню. Это даже пугало. Потому что в пустоте каждый след чувствовался яснее. Запах пришёл не сразу — не полосой, а вспышкой. Как искра в носу. Она замерла на середине пролёта, втянула воздух глубже, ещё раз, прислушалась не ушами, а телом: где камень холоднее, где сквозняк, где тёплая жила кухни тянет запахи наружу. Там. Под гобеленом что-то шевельнулось. Не призрак. Не сквозняк. Живое. Эннит вытащила палочку — спокойно, просто чтобы рука помнила, что она не безоружная. И в следующую секунду ударила по ткани коротким, сухим: — Ventus. Не буря, не гром — короткий толчок воздуха, прошедший по гобелену целиком: не прицельно, а так, чтобы спрятаться было негде. Серая тень вылетела из-под гобелена и метнулась к лестнице. — Ну давай, — выдохнула Эннит, уже двигаясь следом. Крыса нырнула между ступеней, исчезла, снова появилась ниже — и опять ушла в тень, будто замок сам открывал ей щели. Эннит спустилась почти прыжками, цепляясь взглядом за каждое серое мелькание. — Быстрее, — прошептала она. — Вон наружу. Вон туда. Она не пыталась поймать его руками. Это всё равно бесполезно. Стоит промахнуться на полпальца, и он исчезнет в первой же щели, а потом ищи заново. Ей нужно было другое: вынудить. Выдавить. Загнать к выходу, чтобы там его подхватил тот, кто ждёт снаружи. Ещё один короткий порыв воздуха — по полу, по плинтусам, по “безопасным” местам. Крыса рванула вперёд, уже не петляя так красиво. Страх делал её прямолинейной. Она вылетела в вестибюль — и замешкалась на секунду в открытом пространстве, будто сама поняла, что тут нет тени, куда можно спрятаться. Эннит резко шагнула, перекрывая обратный путь. Крыса сорвалась к дверям. Створка была приоткрыта — тонкая щель холодного воздуха, будто приглашение. Серая тень проскользнула наружу и исчезла в белизне. Эннит остановилась у порога. Сердце стучало ровно и зло, как перед прыжком. Она втянула воздух — холодный, снежный — и поймала на нём крошечный хвост следа: уже снаружи. «Отлично» — подумала она. — «Теперь дело за Блэком». Она отступила в тень и ещё какое-то время караулила входы: нюхала, слушала, держала палочку наготове — чтобы Короста не рискнул метнуться обратно в замок. А потом осталось только ждать вечера. У кромки леса со стороны теплиц было темнее, чем казалось изнутри замка. Снег здесь лежал не ровным полотном, а буграми — где-то его насыпало ветром, где-то он был истоптан редкими следами, а где-то подтаял от тепла стеклянных стен и снова схватился коркой. В воздухе стоял запах влажной земли, гнили, удобрений и холодного стекла — тепличный, чужой для зимы, и от этого особенно неприятный. Эннит пришла без света. Глаза уже привыкли к темноте, и ей хватило пары секунд, чтобы увидеть его. Пёс сидел у самой границы — тень на тени, слишком неподвижный, чтобы быть случайным. Только уши дёрнулись, когда она подошла ближе. Он поднялся молча, сделал шаг к ней и замер, как будто проверяя: пришла ли она одна, и правда ли это она. Эннит не стала тянуть. Скинула плащ на низкую ветку, на секунду осталась кожей к ночи — и мир снова щёлкнул, выгнулся, развернулся. Боль была короткой, знакомой, почти деловой. Через миг в снегу уже стояла волчица: шерсть мгновенно напиталась морозом, нос распахнулся так широко, что воздух резанул изнутри. Пёс принюхался, словно сверяясь, и тронулся вперёд. Он вёл её не к замку, а вдоль теплиц, по самому краю: там, где можно раствориться среди кустов и теней, не выходя на открытое. Спустя пару минут он резко остановился у низкой каменной кладки, где снег был сбит, словно кто-то пробежал и сорвался в сторону. Пёс ткнул носом в землю — один раз, коротко, и отошёл на полшага, пропуская её вперёд. Эннит наклонилась. На снегу темнел мелкий клочок серой шерсти — зацепленный, выдранный. Она втянула воздух. Запах был свежий: рваный, грязный, панический — и поверх него тонкая, почти сладкая нота крови. Она разобрала след сразу, слоями. Сначала — крысиный: острый, грязный, панический, с тонкой сладостью крови. Потом — пёс: мокрая шерсть, напряжение, злость, короткие всплески рывков. Они шли здесь оба. Сначала Короста, за ним — Сириус, почти вплотную. След крысы рванул вправо — к низким кустам, потом резко ушёл назад, словно он попытался вернуть себе пару секунд, петляя по собственному хвосту. Дальше — вниз, к месту, где под снегом была тёмная влажная земля: корка льда тоньше, запахи гуще. Короста специально нырял туда, где всё пахнет сразу и ничем. Сириус держал погоню уверенно — пока Короста не утопил всё в грязи и тепличной вони. Она чувствовала это в его запахе: короткие остановки, круги, рывок — и снова круг, будто он пытался поймать то единственное “его”, среди десятка чужих. Потом пёсий след вдруг стал другим: не погоня, а ожидание. Здесь он стоял. Здесь сидел. Долго. Снег примят тяжёлым телом, у стены — след когтей, будто он царапал камень от раздражения. И дальше — пусто. Не в смысле “никого не было”. В смысле: крыса пошла дальше одна. Эннит замерла, снова втянула воздух. Крысиный след тонкой ниткой ускользал в сторону теплиц, цеплялся за мокрые доски, за лужицы под коркой, за мусор и старую солому — за всё, что могло помочь ему стереться. Он делал это методично: не просто бежал, а работал. Согнать запах, раствориться, стать “неуловимым”. Пёс шагнул ближе, тоже принюхался, и в его движении было явное: он понимает, что именно здесь всё сорвалось. Эннит повела их по этой нитке. Чем дальше, тем гуще становился воздух: влажная земля, удобрения, тепличные растения, чужие следы птиц и мелких зверей. Короста тянул их туда, где нюх устаёт, где всё смешивается в один ком. И только когда в воздухе появился дым, тёплая древесина и тяжёлый человеческий запах — стало ясно, куда он действительно метил. К хижине Хагрида. Эннит обошла хижину кругом, почти прижавшись боком к стене — так, чтобы дерево перекрывало её силуэт. На мгновение остановилась у окна: внутри мерцал огонь, что-то тихо поскрипывало, и было слышно, как кто-то двигается — большой, неуклюжий, живой. Хагрид, конечно, не спал. Крыса была где-то рядом. Это ощущалось не столько носом, сколько телом — как зуд в челюсти, как желание рвануть под крыльцо и вытащить добычу на снег. Но под крыльцом пахло всем: землёй, старой соломой, Клыком, кошачьими следами, чёрт знает чем ещё. А главное — в хижине был человек. И человек внутри был не врагом. Эннит остановилась и посмотрела на пса. Он стоял неподвижно, чуть пригнув голову, тоже сдерживая себя. На секунду они совпали в одном простом: здесь — и дальше нельзя. Эннит тихо выдохнула сквозь зубы. Пар ушёл белым облаком. Если они сейчас полезут внутрь, это будет не охота, а катастрофа. Она ещё раз обошла хижину — уже медленнее, на упрямстве. Нашла у стены место, где след был чуть плотнее, где крыса, похоже, задержалась на секунду, прежде чем исчезнуть под досками. Потом — пустота. Слишком много дыма. Слишком много жизни. Слишком мало “чистого” воздуха. Эннит остановилась у края огорода, где начинался более открытый снег. Пёс подошёл ближе, осторожно, почти без звука. На секунду ткнулся носом ей в плечо — как проверка. Она не ответила движением, но не отпрянула. Они ушли так же тихо, как пришли, забирая себя обратно в темноту, в лес, подальше от человеческого света. След по дороге расползался всё сильнее, пока не стал просто ощущением того, что добыча где-то рядом, но не в зубах. Пещера встретила их каменным холодом — таким, что злость даже не остывала, а становилась острее. Эннит влетела внутрь волчицей, мокрой от снега, с чужими запахами на морде и пустотой в зубах. За ней скользнула собака — бесшумно, почти тенью. Несколько секунд они просто стояли, тяжело дыша в темноте, будто ещё надеялись, что Короста вывалится следом сам — из жалости к драме. Пёс дёрнулся — и в один миг мерцнул, как вспышка в воздухе: секунду назад зверь, секунду спустя — Сириус, сжатый весь, как пружина. Он отвернулся сразу, коротко и привычно, и бросил ей через плечо: — Держи. На камень рядом с ней упало одеяло. Эннит уже человеком вывернулась из себя на колени — голая, с мурашками, с мокрыми волосами и таким выражением лица, будто готова была укусить не хуже волчицы. Она схватила одеяло и закуталась одним движением, как в плащ. Сириус шагнул к стене — и ударил кулаком. Так, что костяшки хрустнули о камень. — Скользкая скотина, — выплюнул он. — Сорвался. Ушёл к Хагриду. И там его не достать. Эннит фыркнула, зло и почти весело — тем самым смехом, который рождается только от бессилия. — Ага, представляю. Стучу в окно волчицей: «люди, мы не местные, крыса не пробегала?» — и Хагрид стреляет в меня из арбалета, чтобы не мучилась. Сириус коротко выдохнул — не смех, но что-то близкое. Злость не ушла, просто перестала давить в горло. — Мы почти его взяли, — сказал он глухо. — Ещё чуть-чуть. Эннит втянула воздух, как будто могла вытянуть из него этот «чуть-чуть» обратно. — Он слишком умный для крысы, — бросила она. — И слишком трусливый для честной погони. — Вот именно, — Сириус провёл ладонью по лицу, собирая себя обратно в человека. — Поэтому будем давить его тем же. Тишиной. Пустым замком. Он привык прятаться в толпе, а толпы сейчас нет. Эннит подняла глаза, одеяло на плечах сжато кулаками. — То есть снова: если сунется в замок, я его гоню, — сказала она. — Выдавливаю наружу. Сириус кивнул. — А я караулю снаружи. Если не выйдет — ночью идём по следу, пока он не начнёт повторять маршруты. Он уже показал одну нору — хижина Хагрида. Значит, есть и другие. Он не будет вечно изобретать новый способ исчезнуть. Эннит молчала секунду, потом сухо сказала: — Будет. Но мы тоже.