Забыть и отпустить.

Осень угнетала. Сырость, постоянный дождь, хлещущий в окно уже вторую неделю и холодный ветер, пронизывающий насквозь ледяными уколами каждую клеточку, стоило лишь выйти на улицу, от слова совсем не улучшали и так весьма плачевное моральное состояние. Серость за окном вообще будто бы специально подстроилась под него еще месяц назад: солнце не показывалось из-за черных и низки грозовых туч, вместо красивой яркой осени в этом году пришла угрюмая сырость, вмиг сорвав едва пожелтевшие листья с теперь голых деревьев, превратив те в хлюпающую кашу под ногами укутавшихся в шарфы и капюшоны прохожих. Ночью выпал первый снег, и хоть он и растаял через пару часов, тротуары и дороги полностью оказались покрыты противной серой массой, липнувшей к обуви, представляющей из себя кашу из полусгнивших мокрых листьев, воду от снега и серо-коричневую дорожную грязь. Глеб медленно шел вдоль дороги по серому городу. Моросящий дождь незаметно намочил одежду, и та противно прилипала к телу. Зонта у парня не оказалось: ветер сломал еще в сентябре, а денег на новый не было. Ну, впрочем, не так уж и часто ему приходилось из дома выходить, так-то. Уже долгое время парня преследовали суицидальные мысли. С Серафимом с ними еще получалось хоть как-то справляться, а вот после расставания противостоять им становилось сложнее с каждым прожитым днем. Со временем эти мысли перестали пугать, наоборот – Глеб уже всерьез, без страха задумывался о таком выходе. И с каждым часом, с каждым аккуратно записанным в сознании дополнением к плану, все сильнее хотелось его осуществить. Это было простым выходом, и если сделать все правильно и вдумчиво, довольно быстрым и практически безболезненным. Да и к тому же, чуть ли не единственной опцией: вариантов в жизни, а в его ситуации, – скорее, в выживании, – подняться наверх со дна Глеб не видел. Сейчас он уже просто аккуратно выжидал момент. Кроме Серафима у Глеба не было никого, а когда исчез и он, тот остался совсем один. Один в огромном мире. Сером мире. Бесцветном мире. Бессмысленном, жестоком. Вот он был – и вот его уже нет. Никто и не заметит. Побыстрее бы. Парень остановился на пустом перекрестке. Повернувшись спиной к насквозь пронизывающему ветру, безжалостно треплющему волосы, из единственного еще сухого кармана он вытащил помятую пачку сигарет и зажигалку. Извлек оттуда последнюю – перевернутую на желание (смешно, находясь в его ситуации). Отбросив пустую пачку куда-то на землю, зажал сигарету в зубах и, второй рукой пытаясь защитить дрожащий и то и дело гаснущий огонек от мешающих жестоких порывов. Спустя несколько попыток сигарета наконец слабо задымилась. Зажав ее пальцами, в мыслях он опять повторил желание, и сделал затяжку, чувствуя в горле привычный горький вкус дыма. Глеб медленно побрел куда-то, свернув направо, то и дело выпуская белый дым, который в тот же миг уносил ветер. Дождь уже перестал, но влажность в воздухе все равно чувствовалась сильно, да и мокрая насквозь одежда не прибавляла “атмосферы”. Сигарета затухла, немного не догорев до фильтра. Символично. Голову охватило приятное ощущение головокружения, хоть уже и не такое сильное, возникшее от только что употребленного никотина. Бросив окурок на тротуар, Глеб снова сунул замерзшие руки в карманы насквозь мокрой толстовки. Серый город вокруг хоть и был почти бесцветным, все равно пестрел воспоминаниями. Слишком яркими и болезненными воспоминаниями, заставляющими жгучие слезы сбегать ручейками по бледным щекам. Парень, смахивая их, убеждал себя, что это – дождевая вода, текущая с мокрых волос, прилипших ко лбу, но соленый привкус отчетливо ощущался на губах. Ноябрь в этом году выдался, мягко говоря, тяжелым. Всего пару месяцев назад все было хорошо, и ненавистный теперь серый и бесцветный город казался любимым, ярким и живым. И Глеб тогда тоже был любимым. Был. Прекрасная радужная сказка с треском и грохотом раскололась о скалистые берега болезненной угрюмой реальности, потонув в водах бушующего и холодного океана суровой судьбы. Глеб чувствовал, как его снова накрывает. Выходить на улицы города теперь стало одним из видов самоповреждения, причем самого болезненного. Дойдя до одного из похожих друг на друга новых многоэтажных домов, казавшихся бесконечными, оперся спиной о грязный и мокрый фасад, стараясь удержаться на внезапно ставших ватными ногах. Не сумев противостоять накатившим воспоминаниям, парень сполз по стене, закрыв глаза. Оказался в самых недрах своей памяти. Там, куда обещал себе больше никогда не заглядывать. Там, где он хранил самые важные ему сцены, но последние несколько месяцев он изо всех сил старался старался вообще ничего оттуда не вспоминать. Слишком много там было занято человеком, еще совсем недавно бывшему для него центром всей вселенной. Да и что скрывать? До сих пор все мысли Глеба занимал лишь он. Глеб совсем перестал слышать происходящее вокруг, окончательно с головой погружаясь в воспоминания, только, кажется, забыв задержать дыхание. *** Серафим тихо подходит сзади, заключая ничего не заметившего Глеба в объятия. Тот смеется, поворачиваясь, позволяя тепло прижать себя к груди. Счастливо улыбаясь, поднимает голову, ощущая влажный поцелуй на лбу. Смотрит в наполненные любовью голубые глаза, тонет в них. Несколько мгновений спустя они уже стоят на балконе, все так же обнимаясь. Из открытого окна веет прохладным сентябрьским ветерком, а внизу по дороге, приятно шурша, перекатываются первые осенние листья. – Красиво, правда? – слышится над ухом, и Глеб согласно кивает, прижимаясь щекой к чужому плечу. С пятого этажа город, только начинающий погружаться в осенний уют, выглядел как никогда красиво, а закат, разливающийся у горизонта, подсвечивал невысокие дома района алым и оранжевым, окрашивал небо над городом в светлый-светлый голубой цвет, а легкие облака над ним – в сиреневый и розовый. Глеб протягивает руку, взяв с подоконника начатую пачку “винстон”. Она была почти полная – недоставало всего трех или четырех штук. Глеб достает две, передавая одну Серафиму, отдав вместе с ней и зажигалку, предварительно подпалив свою сигарету. Горьковатый вкус заполняет горло, но сейчас он кажется приятным. Спустя пару секунд в небо взмывают две струйки белого дыма, смешавшиеся в одну в мягком порыве еще летнего ветерка. ы Глеб поворачивается, заглядывает в голубые глаза напротив. Они прямо-таки излучают любовь и тепло, почти физически согревая. Ветер медленно усиливается, и Серафим хрипловато смеется, смотря, как мягкие непослушные кудри на голове его парня треплют длинные пальцы прощающегося летнего ветерка. Глеб наигранно обижается но улыбается в ответ, и, сбрасывая дотлевший окурок с балкона во двор, приподнимается на цыпочки и целует Серафима, чувствуя его дыхание на щеке, наслаждаясь каждым мгновением. Он стоит, смотря, как кудрявые волосы любимого человека треплет ветер, как они периливаются в свете теплого закатного солнца, как улыбаются эти голубые глаза. И вдруг ощущает руку на своем плече. Она трясет его, и откуда-то издалека доносится голос, зовущий парня по имени. Глеб отмахивается, но все вокруг вдруг растворяется, и парень оказывается среди непроглядной и неощутимой тьмы. Бесконечной тьмы, всеобъемлющей. Он чувствует, как его глаза заполняются слезами, слышит собственный крик, но не может пошевелиться – он ничего не чувствует. Совсем ничего. *** Глеб открыл глаза, в них сразу же ударил яркий белый свет. Сперва он не до конца понял, где вообще находится, но через несколько секунд окружающее его пространство начало обретать очертания. Парень лежал на больничной койке в палате, чувствуя на себе приборы, иглу, кажется, от капельницы, трубку, которая помогает дышать. Рядом с кроватью сидит силуэт, который парень еще не смог до конца разглядеть. К нему приближается лицо, заглядывая в глаза, и Глеб наконец узнает человека, сидящего рядом с ним. Андрей. Откуда он здесь? Откуда сам Глеб здесь? Что вообще произошло? Сквозь пелену он слышит наконец голос. – Глеб, слышишь меня? Он пришел в себя. Глеб, слышишь? Парень пытается что-то ответить, но выходит лишь бессвязный хрип – мешает какая-то трубка. Он бессвязно мычит, различая наконец перед собой Андрея, обеспокоенно склонившегося к нему, а рядом врача в белом халате, что-то читающего в стопке бумаг в руках. На секунду голову прошибает неприятная боль в горле, но отпускает уже через мгновение, давая наконец хоть что-то сказать. – Серафим? Серафим?.. – только и получается выговорить, пока зрение восстанавливается окончательно, и он наконец замечает, что в палате кроме Андрея и врача никого нет. – Я оставлю вас на некоторое время, – учтиво кивнул мужчина в белом халате, направляясь к двери и мягко прикрывая ее за собой. – Глеб, это я, узнаешь? – слышится беспокойный голос. – Андрей, ты? – Да, да, я! Ты как? Нормально слышишь? Парень предпринимает попытку кивнуть, но пошевелиться не получается, поэтому отвечает: – Слышу. – Уже хорошо… – Что случилось? Почему… – Как бы тебе сказать… – начал Андрей, садясь на стул у кровати и взяв Глеба за руку. – Нашел тебя сегодня утром у своего подъезда, без сознания, в насквозь мокрой одежде и очень странном состоянии. Как сказали… Абсолютно спокойно мог замерзнуть до смерти, выйди я на час позже… – Как… Что? – Это к тебе у меня вопрос. Что ты там вообще делал? – в голосе Андрея слышно беспокойство, ранее не столь очевидное – Я… Не помню, – признался наконец Глеб. – Глеб, – позвал Андрей, и Глебу почти захотелось застонать – он знал, о чем друг хотел начать разговор. – Глеб. Ноль реакции. Все по кругу, уже в какой раз. – Глеб слышишь? – Глеб ощутил теплую руку, гладящую его по волосам. – Слышу. – Тебе вообще стало лучше? Хоть немного? С того момента, как… – Андрей замолкает, будто не хотел произносить мысль вслух. – Нет, – ответ честный, да и смысла врать нет – Андрей знает. Тот закусил нижнюю губу, чтобы, хоть и зная, что Глеб не услышит, не дать подступающему кому встать в горле. – Глеб, надо отпускать. Ты и сам это знаешь. Как бы больно ни было, – Андрей крепче сжал лежащую на простыне руку. Глеб смотрел в потолок, тоже стараясь не дать волю подступающим слезам. – Надо. – Не могу, – только и получилось у него выговорить, прежде чем по щеке на подушку покатились слезы. – Не хочу. – Глеб, надо, – серые глаза Андрея тоже заполнены слезами, однако причина у них совсем другая. Он, вытирая их свободной рукой, продолжил: – Я тебя понимаю. Очень понимаю, правда. Но ты такими темпами только до могилы себя доведешь, не больше. – Знаю… – шепотом ответил Глеб, понимая, что отпустить не получится, как бы не хотелось. Только Андрей собрался было сказать что-то еще, дверь открылась, впуская в палату ранее покинувшего ее врача. – К сожалению, вам пора, – сообщил он Андрею, подходя к мониторам. Тот кивает молча, наклоняется к уху лежащего теперь с закрытыми глазами Глеба, и шепчет так, что слышит лишь он: – Я просто хочу, чтобы ты знал, что у тебя есть я. Хочу, чтобы знал, что можешь со мной поговорить. Я рядом. Еще раз сжав его руку, Андрей наклонился, оставив быстрый поцелуй на холодной щеке, и, перед тем, как подняться, прошептал: – И еще. Я хочу, чтобы ты знал, что я тебя люблю. Прежде, чем он мог бы услышать ответ, Андрей поднялся на ноги и, коротко поблагодарив врача, быстро покинул палату, не обернувшись. Ему никогда не стать тем, кем был для него Серафим. И это делало невообразимо больно, хотя он знал, что ни его, ни Глеба вины тут нет. Так сложилось, вот и все. Так. Сложилось.