Тени среди огней

Он будто с цепи сорвался, как только ему подробно описали, в каком состоянии находился Эннард. Назвал своё имя, трясущимися пальцами вбил озвученный адрес больнички, сквозь пелену в глазах смотрел в экран телефона, тыкал в нём что-то и жалел, что плохо разбирается в картах. В конце концов плюнул и решил вызвать такси, потратив на это последние деньги – следующие родители выдадут как минимум через неделю. Сердце загнанно стучало о рёбра, подобно птице, безжалостно заточенной в клетку на всю оставшуюся жизнь. Тело сковывал липкий страх, пока он ехал на заднем сидении, нервно отстукивал пяткой по полу, теребил молнию на кожанке и смотрел в запотевшее окно. Мимо пролетали машины, деревья и, кажется, люди, лиц которых Майкл не разбирал. Он думал лишь о том, что... как оно так случилось? Ещё недавно всё было нормально. Что могло произойти за несколько часов?.. этот человек лишь сначала вселил в него доверие, но теперь ни о каком доверии и речи идти не могло – было просто страшно. За жизнь чужую. Чужого человека, о ком он знает мало. "Я Эннард". "Квартиру снимаю". "Коплю на жизнь". Что он ещё там говорил? "С тобой приятно разговаривать"... И этот взгляд голубых очей, что в виде воспоминаний тревожил Майкла всё утро. Майк хотел бы снова увидеть этот взгляд, но никак не в больничке. Где-нибудь на улице, в кафе, у кого-то дома, в конце концов... он ведь ждал звонка. Лелеял слабость свою в уме тайком, стараясь забыть. Выбросить из головы. Он же хотел, хотел чтобы он сам ему позвонил, а не... вот так. Но сейчас думать о своих наивных желаниях эгоистично. Сейчас, можно сказать, стоял вопрос о жизни и смерти, и оттого, доберётся Майкл до больнички или нет, зависело будто дальнейшее существование человечества. Путаясь в мыслях, он вывалился на свежий воздух и понял, что вход в больницу с другой стороны. Он бежал совершенно как сумасшедший, будто оттого, насколько быстро он обогнёт больницу, зависела его жизнь. Бежать было, к счастью, недолго, но руки тряслись, голова не соображала, а тело почти не слушалось. Он думал, что растерялся. Но конкретно растерялся он, когда переступил порог больницы. Какие-то люди, стены выбелены, пахнет спиртом, его и бахилы надеть заставили... невольно вспоминался тот день, когда мама повела его к стоматологу сверлить зуб. Хоть стоматолога Майкл и боялся, как огня, он сейчас уверенно может сказать, что лучше бы он сейчас пришёл лечить все свои зубы сразу, чем Эннард бы впринципе тут оказался. Он перекинулся словами с каким-то мужиком – тот, на удивление, понимающие кивнул и указал в коридор, мол, можно. Там его поймала какая-то тётя, посмотрела по сторонам и потрясла перед его лицом туалетной бумажкой, на которой Майкл вчера собственноручно вывел свой номер. – Ты Майкл? – Да. Она едва ли не ухватила его под локоть и быстрым шагом повела куда-то. Они долго коридорами шли мимо палат и дверей. Майкл за это время успел подумать о том, что свихнётся прежде, чем они дойдут. И наконец, когда они в буквальном смысле ввалились в палату и миновали нескольких мужиков в белых халатах, его сердце выровняло стук. Потому что взгляд приковался к нему. Эннард лежал в больничной койке. С изрисованным наложенными швами и синяками телом. С бледным лицом. С разбитой губой, акварельными синяками под глазами. Живой. Ладони сжались в кулаки и покоились на груди. Пустой взгляд стеклянных глаз упёрся в потолок. Он дышал. Майкл видел, как вздымается грудь. И почти физически чувствовал, как ему больно. Майк сморгнул влагу, скопившуюся в уголках глаз, осознавая, что... Он успел. Он примчался до того, как могло произойти что-нибудь непопровимое. И эта мысль успокоила сердце. Главное, что он здесь, на остальное плевать. Будто своим присутствием Майкл что-то тут поменяет. Женщина, которая его сюда привела, куда-то исчезла. За спиной переговаривались врачи. Эннард перевёл на Майкла взгляд, и во взгляде этом Майкл не увидел... ничего. Ровно ничего из того, что ожидал там увидеть. Пусто. Он увидел лишь, как рыжие брови поползли у переносице. Наверное, он удивлён. А Эннард не просто, он более чем удивлён. Он ненавидел себя за вчерашний день. Он поступил хреново. Он позволил себе слишком много. Ещё этой ночью он сидел с какими-то придурками, а потом, слепо доверившись им, несобственноручно принял дозу. Из-за этого его ошпаривала ломка, болела из-за этого голова, и совершенно не хотелось жить. Он считал, что заслужил это всё, наверное. За то, что за Майклом вслед не побежал. За то, что позволил себе такую слабость. Эннард чуть сдвинулся, приглядываясь к людям вокруг. Наложенные бинты неприятно стягивали кожу, раны болели. Майкл вышел из оцепенения, начал подходить. Хотелось запустить руку в рыжину волос, схватить аккуратно раненое тело, обнять... они же, считай, не знакомы! Впервые трезвыми друг друга видят. Когда их взгляды столкнулись, а руки почти коснулись друг друга, нездорово-бледное лицо тронул слабый оттенок розового. В следующую секунду Майкла окликнули, и ему пришлось выйти из отрешённости, развернуться и сделать вид, что всё нормально, что нет никакого непонимания. Пока несколько врачей в соседней комнате объясняли ему, что произошло, он словно выпал из реального мира. Его будто околдовали глаза эти голубые. Он слушал, кивал, пока ему объясняли про тяжёлые увечья, нанесённые в какой-то подворотне, где его и нашли. Избитого, угашенного. Едва живого. Но живого. Про то, что нужно отлежаться в наркологичке, пичкаться таблетками, а после понадобится несколько дней на восстановление. Что нужно будет Майклу помочь ему с этим, подключить каких-то знакомых, и родителям сообщить... если Эннард посчитает это нужным. На лице мужика в маске, который ему это рассказывал, появилась тревога. И Майкл не понял, на каком моменте разговор о травмах перешёл в обсуждение наркотического отравления. А когда ему напрямую сказали, что Эннард вчера что-то принял, он выпал из реальности. То есть как это, принял?.. – К сожалению, да, – мужчина поправил ворот белого халата, смотря на Майкла из-под стёкол очков. – Его в реанимации откачивали. Напичкали таблетками в первую очередь, а потом к нам отправили – швы накладывать. И с тех пор, как он очнулся от наркоза, он не сказал ни слова, и до той поры нам не удалось найти о нём никаких данных. – Он полистал что-то в записной книжке, затем встал и как-то внезапно оказался рядом. – Всё это должно быть максимально в секрете, вам ни к чему ни полиция, ни какие-нибудь разборки. Майкл слушал и ушам своим не верил. Ещё вчера они с Эннардом, увидев шприцы в туалете, сморщились и поспешили оттуда смотаться, а Эннард оказался... одним из них, получается? Он не пошёл вслед за Майклом, а остался, чтобы со своими левыми знакомыми... поставиться?.. Эти мысли неприятно кольнули лишь недавно успокоившееся сердце. Майкл обречённо вздохнул, прикрыв глаза. Всё сложнее, чем он думал. – Вот вы кем ему приходитесь? – спросила его вдруг женщина, что сидела рядом с хирургом. Майк хмыкнул. Да откуда он знает? – Пока что никем, – досадно сказал он и резко встал, объяснив, как сложилось их внезапное знакомство. – Спасибо вам большое. Ему понимающе кивнули, но останавливать не стали. Майкл зашёл в светлую палату, щурясь. Больно теперь видеть белый свет, отныне будет лучше только в темноте. Возле Эннарда он оказался быстрее, чем планировал. Остановился, потоптался, разочаровано вздохнул. Не зная даже, что говорить. "Он под чем-то". "Не хочет с нами говорить". "Или просто не в состоянии". Майк склонил голову, опёрся руками в изголовье койки. За приоткрытым окном (холодно, вообще-то!) засигналила машина. "Ему нужно в наркологичку". "А должны ли быть его родители в курсе?". Он склонился над бледным лицом, каштановые пряди почти коснулись рыжих. "А ведь вчера ты мне понравился – такое бывает редко, почти раз в жизни". Ну почему, скажи мне... почему?" Нельзя. Нельзя судить человека по его странностям и зависимостям. Как бы неправильно это не было. Эннард посмотрел на него своими стеклянными глазами, словно прочитал его мысли, и издал какое-то непонятное мычание. Майкл почти пошатнулся на собственных руках, чуть не свалился на него, поэтому резко встал, обошёл койку и сел рядом. Тишина зазвенела в ушах в перемешку с тиканьем часов, которое Майкл только сейчас расслышал. – Майкл... – промолвил Эннард осипшим голосом. Слово это, выдранное клочьем из души, далось ему с трудом. Майк сел чуть боком и уставился на него, упираясь коленями в скрипучий матрас. Печальные голубые глаза смотрели на него так пронзительно; он заметил, как ходит туда-сюда кадык от тревожных сглатываний. – Ты... и в правду пришёл? – неверяще спросил Энн, и Майк почувствовал прикосновение ледяных рук на своём запястье, опустил взгляд туда... – Ты живой? ...потом снова обратно, на ужасно-бледное лицо, которое, ради того, чтобы оно стало выглядеть хоть чуточку здоровее, он готов был даже расцеловать. Способность говорить и трезво мыслить нехотя, но возвращалась. – Конечно пришёл, я же не мудак, – с иронией ответил Майк, сжимая холодные пальцы. Эннарду стало тяжко, что-то в груди зашевелилось. "Что-то вроде совести", – подумал бы Майк, если умел распознавать эмоции людей и не потерял способности думать сейчас. – Ты как чувствуешь себя? – осторожно спросил Майкл, неожиданно сам для себя запуская ладонь в рыжие спутанные вихри. – Они грязные, – кивнул Эннард на свои волосы и сделал слабую попытку уйти от тёплой руки, но всё же подставился под неё. – Мою голову утром с асфальтом познакомили. А в любой другой ситуации Майкл бы прыснул от того, как тупо это прозвучало. Но он лишь сильнее зарылся в грязные локоны, вычёсывая из них прилипшую грязь. – Ну и что. Мне не противно. – Он тягостно вздохнул и убрал руку. – Ты как вообще в такое вляпался? Ещё вчера нормально всё было. – Да я вообще не понимаю, Майк, – неразборчиво забормотал он и принял полусидячее положение, отставив руки назад. – Я хотел вчера с тобой пойти, а эти... как их там... Том, что ли. Ну придурки они, короче. Нарики, – последнее слово он шепнул ему, почти приблизившись к аллеющему уху. Майкл откровенно не понимал. Ему хотелось съязвить что-то вроде "Они нарики – прям как ты?", но он он воздержался. Он чувствовал, что Эннард что-то не договаривает. – Мне сказали, что ты что-то принял, – поставил его перед фактом Майкл, и тот округлил глаза, будто впервые о таком слышит. – Тебе, короче, надо в наркологичку. Ещё несколько дней полечишься в больницах – я надеюсь, это будет бесплатно. Потом тебя выпишут. Говорить предкам или нет – решаешь сам. Майкл замолк. Будь он бесчувственным мудилой, то после таких острых слов встал бы и ушёл, даже не обернувшись. Но нет – он так же сидел рядом, пытаясь считывать эмоции, которые хотя бы начали считываться. Эннард вытаращил глаза. Открыл и закрыл рот, как рыба, посмотрел отчаянно. – Я... я не... – протянул он и упал обратно на кровать, уронив ладони на лицо, будто желая закрыться от всего мира. – Я не наркоман, мне что-то подсыпали! Он издал что-то нечленораздельное, слабо ударил подушку и сдавленно зашипел от прикосновения жёсткой ткани к недавно обработанной ране на руке. Майкл вскинул брови. Подсыпали? Кто? Кто посмел, блять?... Они замолчали. В душе у Майкла завертелся калейдоскоп из эмоций. Значит, он не наркоман. Уже хорошо. Значит, к Джону никто из них действительно больше не пойдёт. Тоже хорошо. Но, как по команде "отставить", все эти мысли были отложены в дальний ящик сознания. Сейчас превыше всего Эннардово здоровье, а не какие-нибудь там Джоны и наркоманы. *** Их снова разучили, и в этот раз чуть на дольше. В тот день Майкл опять пришёл домой поздно. Забыл сходить в продуктовый: пришлось опять заваривать дошик. К урокам даже не притронулся – мысли терзали так, что последнее, о чём он думал, было что-либо связанное со школой. Долго не мог уснуть. Сердце колотилось изо всех сил и не понимало ровно ничего из того, что от него хотят. Майк и сам не понимал, что он хочет. Конкретно сейчас он бы хотел, чтобы Эннард скорее пошёл на поправку, но... он так к нему рванул, будто от этого жизнь зависела. Ему не было бы плевать, даже если от этого не зависело ровно ничего. Стоит задуматься. Эннарда положили в наркологичку. Майклу сказали приехать через несколько дней туда. Он ещё недавно видел, с каким трудом Эннарду давалось ходить. От отчётливо помнит: весь перебинтованный. Полуживой. Уставший. Ему там, наверное, прокапали капельницу и до тошноты запичкали таблетками. А ещё он по-любому сейчас лежал он жёстких больничных простынях и корчился от боли, спазмов и отходняка. Но Эннард вовсе не корчился. Он часами сидел на кровати и смотрел пустыми глазами в стену. В голове был только странный новый знакомый. Странный, потому что слишком нормальный. Потому что не бросил – примчался, не прошло и тридцати минут, в тяжёлый период жизни, как только позвонили. А он, Эннард, не удосужился даже его проводить до дома вчера. Всего лишь проводить. Это всё, что от него требовалось. Но он остался гнить там – и сейчас становилось противно от самого себя. Доволен, да? Посчитал себя брошенным в тот вечер, бедный-несчастный. А ведь брошенным оказался Майкл. Нужно было оттуда бежать, и он правильно сделал. А Эннард – слабый. Мало того, что не последовал правильному примеру, так ещё и вляпался (вмазался, на самом деле) в не самую лучшую историю. А Майкл должен разгребать, выруливать. Ему на него не все равно – и он это доказал. Хотя, в самом деле, не обязан был. Ему он никто. (Пока что...?) И сейчас было страшно. И вовсе не за себя, нет. Страшно за Майкла, хотя он наверняка сейчас в тепле и уюте, в отличие от него. Страшно думать о том, как он потом будет смотреть в эти карие глаза, подбирая объяснения и чередуя междометия. Эти карие глаза не заслужили этой тревожности. Эта светлая голова не заслужила боли. А Майкл не обязан брать всё под свою ответственность и бояться за него. Они же толком не поговорили. Всё никак момент не найдётся.