Незабудки

Но он все еще зовет ее на все праздники и дни рождения, и Лера не знает, чего в этом больше - притворства или злой иронии.  С последнего их откровенного разговора она действительно разучилась отличать его игру от правды, но больше об этом не жалеет.  Но они видятся вновь через пару дней, и она больше не может понять, что изменилось, но ей кажется, что у него снова все в порядке, в отличие от дня их последней встречи.   Обмениваются дежурными улыбками и вежливым приветствием, которое, кажется, пишет камера, которую она заметила еще при входе, и расходятся по разным углам, присоединяясь к разношерстным компаниям своих знакомых.  За весь вечер она не ловит ни одного его взгляда, но чувствует его присутствие даже спиной, хоть и не пытается понять, что это значит. Она просто знает, что это есть, что это так же естественно, как дышать или ходить, и не задается вопросом, была ли это внутренняя напряженность или их отменное взаимопонимание и чутье.  В конце концов, они друг на друга обречены.   Под конец вечера они случайно оказываются за одним столом, где Филипп всего-навсего подает ей бокал, стоящий слишком далеко, чтобы дотянуться самой, и ничего личного здесь, конечно, нет. Лера тоже не обращает внимания на этот жест, мило болтая с кем-то из сидящих рядом, пока не вглядывается в содержимое своего хрустального фужера.  Вместо спиртного, которое пьют все присутствующие, в нем что-то безалкогольное, и она переводит взгляд на дальний край стола, чтобы убедиться: такой бокал там стоял только один, что исключало вероятность взять его случайно из добрых двух десятков других, на него похожих.  Поднимает глаза на мужчину, знающего, что она не пьет ничего крепче кофе, но тот не смотрит в ее сторону, увлеченный светской беседой с приятелем. Он-то наверняка и не задумался об этом, поступив интуитивно, но такое простое осознание все еще пугает: он просто знает ее слишком хорошо.  И до конца этой ночи она больше не говорит ему ни слова, кидая единственное безразличное «до встречи» на прощание, пока прижимается своей щекой к его, чтобы только не целовать.  А следующая встреча оказывается еще хуже предыдущей: там у них нет возможности избегать (кого и чего - вопрос другой), чтобы ничего не вспоминать, но им все еще по-прежнему интересно друг с другом, так что перерывы от съемок они проводят, как и прежде, рядом.  Да, делать вид, что после событий прошлых лет они внезапно потеряли друг к другу простой человеческий интерес - дико, он все еще единственный, кто может рассмешить ее какой-то абсолютной глупостью, просто во всем этом больше нет искры. Больше нет трепета и ярких чувственных эмоций, чистого доверия, а с ним и близости, и никаких них тоже, собственно, больше нет.  Но никто, конечно, этого не знает, и почти все коллеги всё равно спрашивают, смеясь: «И чего вас так тянет друг к другу?», на что они отрицательно машут головой, легко касаясь друг друга коленями, и одновременно пожимают плечами.  И кто бы что ни говорил о том, какие они разные, своим друзьям, твердящим об обратном, они доверяют больше, чем незнакомым и безликим комментаторам в социальных сетях, так что после прочтения кучи гневных текстов Лера только смеется.  При встрече, конечно, они это не обсуждают.  Лично они, впрочем, предпочитают не обсуждать ничего вообще, вот только решается это, по-видимому, где-то за них.  Когда она радуется, что больше не думает о том злосчастном пароле (который, конечно, сменила сразу же после того недоразумения, чтобы больше не было даже мысли о тех туманных и насильно полузабытых воспоминаниях), судьба подкидывает ей новое испытание на и так уже расшатанные нервы.  За сценой, как и всегда, толпа людей, начиная от артистов и заканчивая техническими специалистами, и вдвое больше вычурных конструкций и протянутых вдоль всего прохода проводов, но вокалисты, имея солидный опыт работы на площадках, конечно, под ноги не смотрит.  Лера не становится исключением, и даже не понимает, что произошло, пока не видит, как земля уходит из-под ног.  Вокруг десятки готовых выйти на сцену и кружащих вокруг нее весь день исполнителей, но ловит ее, конечно же, Филипп, и она даже уже не удивляется, что незримо он всегда находится рядом, хочется ей того или нет. Это неловкое столкновение и излишне громкое дыхание над ухом сбивают с толку, но все это меркнет перед его нескромными касаниями. Она чувствует его руки на излишне открытых участках тела (и не знает, благодарить или проклинать дизайнера платья), но мужчина реагирует быстрее, сразу же отнимая от нее ладони, когда чувствует жар.  — Ты как? - «держишься», хотел договорить он, но, откашливаясь, тем не менее замолкает, но она и так знает конец вопроса. Впрочем, это должно было прозвучать участливо с учетом того, что она только что чуть действительно не упала, но она знает его слишком хорошо, чтобы вестись на его показную манерность. — Извини, - договаривает он, демонстративно поднимая руки в сдающемся жесте.  — Все в порядке, - натягивает улыбку она и хочет привычно коснуться его плеча, но одергивает руку прежде, чем успевает совершить еще одну глупость, — спасибо.  Обменявшись еще парой бегающих взглядов и неловкими улыбками, расходятся по разным сторонам, вдруг находя себе занятие поинтереснее. Как это возможно, когда помещение площадью не более двадцати квадратных метров, - отдельная тема для размышления, однако.

 В череде праздничных мероприятий они, конечно, ненадолго теряют друг друга из вида, но при всем этом упорно игнорируют свой молчащий чат, оставшийся в мессенджере с каким-то неясным укором, потому что говорить-то вроде им сейчас и не о чем. И она радуется, действительно радуется тому, что неопределенное время его можно не видеть, потому что в какой-то момент ей уже действительно кажется, что он заполняет собой все пространство, отнимая способность свободно дышать.  Но он находится буквально везде: в гостях у друзей, к которым он точно не может иметь никакого отношения, фоном работает телевизор, где, конечно, по всем законам подлости крутят именно его выступления и интервью, по радио в машине играют его песни, и ей кажется, что это уже форменное издевательство, но попросить выключить не может. Как можно сменить телеканал или радиоволну, не вызывая лишних вопросов, она тоже не знает, поэтому все больше предпочитает в подобных ситуациях только громко молчать, сосредотачивая все свое внимание на чем угодно, но не на его голосе, который почему-то все еще не забывается.  Как и не проходит холод, который пронизывает с головы до ног, когда все это повторяется из раза в раз на протяжении последней пары лет.  Через месяц она приходит к выходу, что никуда от него скрыться и не получается, и уже принимает это, как должное, но внезапно он исчезает со всех радаров.  Лера думает, что сначала ей только показалось, и старательно не обращает на это внимания: в конце концов, она даже ловит себя на мысли, что завидует ему, поскольку и сама с огромным удовольствием отказалась бы от ведения соцсетей, но внутренне отчего-то настораживается.  Первые дни ходит с неприятным комом в горле, даже не пытаясь выяснить его причину, в следующие - практически забывает о нем, всецело отдаваясь работе, но когда ноющее чувство опускается ниже, поселяясь где-то под ребрами, приходится признать, что ей до сих пор не все равно.  Что он в ее жизни - величина слишком постоянная. Такая, что с ней уже невозможно не считаться.  И наводит справки, хоть и очень извилисто: ненавязчиво узнает через знакомых, чем он сейчас занят, и хоть многие только отшучиваются, интересуясь, зачем он ей так внезапно понадобился, находится парочка людей, все-таки неохотно выдающих ей крупицы информации.  Ничего нового, в целом, она так и не узнает - работа и больше ничего увлекательного, но через несколько дней в бомонде проносится слух: у него новый роман.  Смеется практически в лицо человеку, который до нее это донес, но отчего-то в тот день больше не может уснуть: чертова бессонница возвращается спустя три года, и она больше не может ей сопротивляться.  Первые пару часов без сна пытается убедить себя, что просто успела себя накрутить лишний раз без повода, но наталкивается на собственный же протест: без повода ли?  Глядя на часы, стрелки которых показывают мучительные полпятого, окончательно отчаивается в борьбе за сон и выходит на кухню, стараясь не скрипеть дверью.  Наливает стакан воды и выходит на балкон, накидывая на себя первую попавшуюся под руку вещь, и распахивает там настежь окна.  Да, они давно друг другу не обязаны, и ей ли вообще говорить что-то, но понимает, что что-то идет не так, когда чувствует, как по лицу текут слезы.  Холодные, непрошенные, быстрые. Те, которые она скорее смахивает, не желая признаваться в том, что плачет, даже самой себе.  Понимает, что плачет не по чему-то конкретному, и объясняет себе все тем, что просто устала, только сердце бьется так, как она уже и забыла, что оно может.  Хочет переключить свои мысли и пытается зацепиться за что-то материальное — и от нервов трогает пуговицы рубашки, которую в спешке накинула на себя.  В темноте она не видит, но по рельефу ткани понимает, что под дрожащими пальцами сейчас — вышитый красными нитями узор.