Незабудки

— Уходи, пожалуйста, — слышится голос Леры шепотом в темноте прежде, чем его губы снова находят ее, и прежде, чем она успевает сделать короткий вдох, стараясь перевести дух после нескольких минут поцелуев. В том, что они были вокалистами, был, конечно, неоспоримый плюс: воздуха хватало надольше, но даже она сейчас чувствовала, что еле дышала, хотя с ним она всегда задавалась вопросом, действительно ли дело было в этом, или он просто сводил ее с ума.  Не то чтобы она что-то предпринимала для того, чтобы это остановить. Одна ее холодная ладонь лежала на его щеке, другая — на шее, и он смеется, что это она - та, кто просит все прекратить.  Лера не видит его глаз, когда он наклоняется, чтобы снова коснуться ее, но это и не нужно. Она знает, что он уже не сделает шаг назад. Знает, что они снова оступились и перешли ту черту, которую клялись больше никогда не пересекать. Знает, что снова пожалеет, но каждый раз ведется на это снова и снова, обещая себе, что этот - точно последний.  Вот только чуда не происходит, и они вновь оказываются здесь, и уже завтра в очередной раз они будут делать вид, что ничего, не произошло, когда в действительности произошло так много.  От всех навязчивых мыслей ее, как и всегда, отвлекает его рука на ее собственной: он отнимает ее кисть от своего лица, чтобы поцеловать в самый центр ладони, а потом продолжить нежно касаться губами аккуратных пальцев, дрожащих сейчас то ли от холода, то ли от накопившейся усталости.  Она нехотя пытается отстраниться, но знает его слишком хорошо, чтобы понять: он не позволит ей разрушить все сейчас. Когда ей кажется, что разрушать-то уже, в общем, и нечего, Филипп непременно появляется рядом, чтобы напомнить ей, что от него все еще можно ожидать чего угодно, и рушит очередную стену между ними, собственноручно возведенную если не ими двумя, то как минимум ею самой.  Но сегодня ее что-то беспокоит — в воздухе что-то неуловимо меняется, и напряжение, и до того давящее на них, сегодня ощущается, как предвещение конца. Конца, который на этот раз не просто оставит израненное сердце, а полоснет ножом по старым шрамам, заставляя помнить о нем еще столько, сколько еще будет кровоточить, оставляя на руках вместо следов поцелуев ощущение пятен крови, выдающих ее, как преступника.  И пока их вдвоем этим не убило, ей пора бы их остановить.  Поцелуй за ухом сбивает ее с собственных мыслей, и все ее сопротивление выглядит так неубедительно, что ей даже самой смешно.  Через минуту, две.. она обязательно это сделает, обязательно напомнит ему снова об их неуместности и попытается свести все к слову «ошибка», которого, впрочем, сама избегала до последнего, искренне не веря в это, когда все, что с ними происходило, было как никогда правильно.  Еще немного, и она точно все это ему скажет. Может быть, даже накричит, вскипая от чувств, может, будет сдерживать слезы, но обязательно скажет.  Его большая теплая рука на ее талии — канат первый.  Нежный поцелуй, которого она уже не ждет — второй.  Его внимательный взгляд на нее — последний.  Тот, который привязал ее к нему и завязался в такой узел, что теперь ни развязать, ни разорвать.  — Я не могу тобой надышаться, — выдыхает он, прислонившись губами к ее виску, и ведет носом, стараясь зарыться в светлые волосы, давно растрепавшиеся из аккуратной прически, — Лера, я обещаю тебе, что сохраню нас.  Она замирает, не в силах ничего сказать после прозвучавшего откровения. Невольно отстраняется, но только для того, чтобы посмотреть ему в глаза, застеленные пеленой стольких ярких чувств, что ей даже страшно в них смотреть: когда-то уже она потерялась в них без остатка и без шанса на спасение.  Кроме расширенных зрачков она видит в них что-то еще: какой-то новый отголосок его души, ставшей для нее родной за последние годы, но сейчас не хочет думать об этом — ей было вполне достаточно того, что она услышала, чтобы теперь сдаться без боя, даже без его иллюзии. Сдаться, но снова поверить в них.  *** Воспоминание об этом разговоре-поцелуе всплывает в памяти как никогда не вовремя: именно в тот момент, когда она не может уснуть и все еще дрожит после получаса на открытом балконе, и сегодня она вдруг задумывается, говорил ли он такие слова кому-то еще. Удивляется взявшемуся из ниоткуда эгоизму и ужасному чувству собственности, на которое она не имела уже абсолютно никакого права, и только бессильно закатывает глаза на свою же глупость.  Утро выдается туманным: ночь без сна не проходит бесследно, и голова остается ватной, забитой неприятными мыслями.  С седьмого часа она повторяет, как мантру, «мне абсолютно все равно», искренне веря в силу мысли, и к девяти эта фраза сокращается до одного «все равно», уже давно не помогающего, но так хорошо заученного.  — Ты что будешь на завтрак? — доносится до ее слуха вопрос от визави привычным будничным тоном.  — Все равно, — продолжает повторять про себя она, но, по-видимому, говорит уже вслух, потому что дальше слышит уточнение.  — Тогда яичницу?  — Мне все равно, я не буду завтракать, — очнувшись, говорит Лера и встает из-за стола, надеясь, что на этом разговор и закончится. В любом случае, все, что было сказано после ее слов, она уже даже не пытается понять. Если вообще когда-то пыталась.  В душе пытается смыть с себя горячей водой какое-то липкое чувство, приставшее к ней со вчерашнего вечера, но это оказывается так же безуспешно, как и попытки убедить себя в том, что ничего за последние сутки не произошло.  Да, пора бы уже прекратить эти бессмысленные метания и дать себе отчет в том, что все эти страдания выглядят по меньшей мере глупо, и она уже давно не наивная девочка, которая верит в чудесного принца и светлое «долго и счастливо», но оттого не становится проще. И хоть врать она выучилась за эти годы искусно, перед самой собой солгать не получается: в конце концов понимает, что только усердно отрекается от самого очевидного ответа. Но поделать ничего с собой не может, да и, если быть до конца откровенной, не желает.  Внутренний конфликт продолжается еще с пару тянущихся, как жвачка, дней, но она волевым решением запрещает себе пытаться что-либо предпринимать и погружаться в мысли обо всем произошедшем еще больше.  Кто говорил, что дальше будет проще? Ну, разве что, кроме наивной ее самой?  В последнюю ту встречу она понимала: чтобы сохранить их, нужно было остановиться, и сделала она это с особым рвением. Теперь приходилось расхлебывать последствия собственных взрослых решений, которые они принимали со всем инфантилизмом. Вот только в ближайшие три недели не может отделаться от мерзкого ощущения предательства, несмотря на то, что сама понимала, что они давно стали друг для друга едва ли больше, чем никем — чересчур больно, чтобы быть близкими, и знающими друг друга наизусть слишком хорошо, чтобы быть чужими.  ***  В воскресенье она убеждает себя, что поездка в загородный дом к друзьям - хорошее времяпровождение, несмотря на ее очевидное желание никого не видеть и не подпускать к себе еще ближайшие пару недель, и вполне похожее на то, что могут позволить себе нормальные люди в свой выходной.  Приятели давно уговаривали их приехать и, наконец, провести вечер вместе, свободный от показной мишуры и светских бесед, набивших оскомину за прошедшие праздничные мероприятия, только оттого желания ехать не прибавляется.   Единственное, что успокаивает ее, пока она нехотя выбирает самый невзрачный спортивный костюм из своего гардероба, — мысль о том, что компания планируется небольшая и фактически семейная, позволяющая ей сблизиться с кем-то одним и отвлечься от своих мыслей, не принимая участие в беседах всех остальных.  Палящее летнее солнце, обычно радующее ее после холодной весны, сегодня только слепит глаза, и она натягивает капюшон, стараясь закрыться то ли от света, то ли от окружающих. Откидывается в кресле и поправляет солнцезащитные очки, ставшие неотъемлемой частью последних дней, после чего ищет в кармане пачку жевательных конфет и берет несколько, спасаясь от укачивания.  Дорога занимает по меньшей мере полтора часа, и она уже отчаивается получить хотя бы сколько-нибудь приятный день, как все самое главное происходит за воротами дома зовущих в гости хозяев.  Вежливые объятия с ними прерываются протяжным скрипом входной двери, на которую она не успевает обернуться, как слышит виноватый голос приятеля:  — Извини, что не предупредили. У вас вроде бы хорошие отношения?  Она поворачивается к нежданному гостю и разбивается о взгляд Филиппа, не ожидавшего увидеть ее точно так же, как и она его минутой ранее.  Да. Хорошие отношения. Просто прекрасные. Близкие, раз уж на то пошло.  Вся ее злость, копившаяся на него и всю эту идиотскую ситуацию последние три недели, что они не виделись, поднимается в ней с новой силой, когда она видит перед собой человека, которого упорно пыталась выкинуть из головы все это время, но, очевидно, безуспешно. Когда она только избавляется от его образа в своем сознании, он появляется рядом, и в этом замкнутом круге она живет столько, сколько уже и не может сосчитать.  Филипп делает несколько шагов ей навстречу, поднимая на нее глаза, и когда они снова смотрят друг на друга, она понимает, что все то, что она успела себе надумать за эти недели, конечно, было бредом. Все, что она слышала от сплетников и скандалистов, оказалось очередным банальным слухом, на которой она повелась, как все эти посредственные газетчики.  Никакого нового романа у него не было, и уж тем более никакой влюбленности.  Лера смотрит на него, не отрываясь, совсем забыв о друзьях, стоящих рядом и наблюдающих за этой сценой, и только глупо улыбается, понимая, что она настолько привыкла к мысли о том, что у него кто-то есть, что абсолютно не была готова увидеть доказательства обратного.  Думает, что это самый что ни на есть эгоистичный поступок — надеяться, что все это была неправда, отнимать у него право на новое счастье и верить, что он больше никому не говорит громкие слова обещания, которые, оказывается, невозможно выполнить, и больше никого так не целует.  И ей кажется, что и вправду видит подтверждение собственных желаний на его лице: видит по его усталости, по тому, как рад видеть ее и не рад остальным, и по тому неуловимому блеску глаз, который она всегда считала своим собственным — как доказательство ее чар, действующих на него безотказно.  Она не знает, замечает ли все это Филипп, но тот, кажется, и не переживает по этому поводу. Сделав несколько неспешных, но широких шагов, он оказывается совсем рядом.  — Привет, — говорит он только ей на ухо и целует в висок, задерживаясь дольше, чем она посчитала бы приличным раньше, и уже ожидает получить предупреждающий взгляд от нее, потому что возмутиться вслух она, очевидно, в этой компании не сможет, но она только непроизвольно подается вперед, кладя ладонь ему на грудь, и он усмехается, думая, что тело помнит гораздо больше, чем позволяет разум.  Не нужно ведь ему знать, как сильно она удивляется этому совпадению: когда она только вспомнила особо трепетный из его поцелуев, он вдруг ни с чего решает его повторить. Или все дело было в том, что она не обращала на это внимания, хотя он уже так делал и раньше?  В следующие три часа они говорят совсем немного, и вместо этого Лера всматривается в его лицо, стараясь делать это незаметно, и вполне преуспевает в своей маскировке — ее поведение не вызывает лишних взглядов, (кроме его, пожалуй), и выглядит так естественно, что она боится заиграться в это сама.  Поначалу ей кажется, что он просто неловко избегает участия в общей беседе, и ловит себя на мысли, что, хоть он и не вел себя в кругу близких так же, как и на публике, слово «неловко» все еще не вписывается в контекст его привычного поведения.  Когда все смеются с какой-то особой удачной шутки, Лера сразу же смотрит на него, пытаясь зацепиться за малейшие изменения мимики, и убедиться, что ей не показалось, что сегодня что-то и в самом деле было не так.  Филипп улыбается, и кажется, что и вправду смеется, но глаза выдают его больше, чем, наверно, ему хотелось бы. Весь смех до них не доходит, и Лера не знает, что чувствует по этому поводу — потешить свое самолюбие, убедившись в том, что она была права, оказывается не важнее, чем то, что у него и вправду, кажется, что-то случилось.  Закатное солнце больше не заставляет жмуриться, и теплый летний ветер сменяется вечерней прохладой, когда все они решают, что вина и разговоров уже недостаточно, и собираются, чтобы сыграть в покер.  Друзья приглашают присоединиться, и делают это вполне нескромно и настойчиво, но она все равно вежливо отказывает, разочарованно мотая головой: ей казалось, что все давно уже знают о ее нелюбви к азартным играм, и непроизвольно смотрит на Филиппа, все еще надеясь, что он возьмет инициативу на себя и что-то придумает. Он хмурит брови и периодически смотрит на экран своего мобильного, и, очевидно, не слышит и не видит ее проблем с нежеланием играть вместе со всеми.  — Я тоже не хочу, — вдруг слышит его голос Лера совсем рядом с собой и пытается не выглядеть слишком удивленной, — прогуляюсь здесь.  Ее эмоции быстро сменяются подступающим разочарованием: ведь сейчас он уйдет, и в ближайшие часы она его не увидит, и произойдет это в тот момент, когда она будет сидеть здесь одна где-то рядом со всеми, скучающе наблюдая за игрой или скрываясь в доме. Не то что бы она без него не справилась — напротив, иногда без него было легче, но его печаль сегодня пробудила в ней что-то, что в своей голове она определила как волнение, стараясь не копаться в себе глубже, и вызывало тоску сейчас. Лера отходит в сторону, прислоняется к углу беседки неподалеку от всех и делает глубокий вдох, пытаясь отпустить напряжение, в котором, как чувствует только сейчас, провела все эти часы. Раскатистый смех отдыхающей компании звучит наперебой с вылетающими пробками и звоном бокалов, от которых шумит в ушах, на что она, в общем-то, старается не обращать внимания, стоя здесь, соединяя руки в замок за спиной.  Погруженная в свои мысли, она не слышит шороха рядом с собой, поэтому прозвучавший хриплый голос за плечом становится неожиданностью, хотя и звучит он как продолжение ее собственных размышлений.  — Пойдем?  Лера оборачивается, желая посмотреть сразу в глаза, и в ступоре поднимает их наверх, когда понимает, что ей не хватает роста, чтобы посмотреть прямо в них.  Филипп стоит так близко, что она чувствует, как шлейф его парфюма смешивается с ее собственным, и грустно заглядывает в ее синие глаза.  Она не успевает ничего ему сказать, но ему это, видимо, и не нужно: он протягивает к ней руку, но передумывает на ходу и аккуратно берет ее под локоть, не дожидаясь никаких слов.  Они идут вниз по безлюдной дороге, стараясь дышать полной грудью и не думать о сегодняшнем дне. С учетом того, что в нем-то ничего и не было.  Филипп уводит их куда-то к берегу, и Лера на секунду еще задумывается о том, что даже не подумала, куда они все это время шли, но списывает эту так непохожую на нее безответственность на усталость, а не на их слепое доверие друг к другу.  Всю дорогу они молчат, но эта тишина говорит за них больше, чем того требуют слова, и уж тем более больше, чем ей сейчас хочется услышать.  Где-то тропинка становится крутой или неровной, и тогда мужчина подает ей свою ладонь, позволяя не упасть, и на последнем повороте она понимает, что приходит он сюда, очевидно, не в первый раз.  Когда они добираются до песчаного пляжа, солнце уже практически заходит, и ветер от воды мягко колышет ее волосы, даря приятное ощущение прохлады, контрастирующее с удушающей дневной жарой. Берег небольшой и не особо даже благоустроенный: где-то вдалеке виднеется одна только заброшенная беседка, но главная прелесть этого места, очевидно, в виде, открывающейся с него — на огромный сосновый бор на противоположном берегу, за которым проглядывается несколько частных домов. По обеим сторонам — ничего, кроме кажущейся бескрайней воды.  Филипп садится на землю, и, нисколько не медля, Лера повторяет за ним. Песок под ними все еще не остыл, но он греет не более, чем тепло его тела, которое она ощущает даже через плотную ткань костюма, когда они сидят, вплотную прижавшись друг к другу.  Мужчина неотрывно смотрит на розовый закат, и она пользуется моментом, чтобы внимательно изучить взглядом его лицо, пока он этого не замечает.   Все эти часы, что они провели здесь, она видела, что с ним было что-то не так, но даже не пыталась лезть с расспросами, возможность которых она для себя оправдала дружеской заботой, помня о его давней просьбе просто побыть рядом и помолчать в трудную минуту.  Они всегда были разными — Лере отчаянно хотелось достучаться до него и услышать хоть что-то в ответ на свои эмоциональные реплики, он же закрывался от тяжелых диалогов и неистово хотел немного времени для того, чтобы побыть наедине с собой.  Договариваться они научились слишком поздно: к тому моменту ей не хотелось его слушать, а ему стучать в закрытые двери.  Сейчас, этим вечером, все было так, как они когда-то и хотели, но было уже не нужно. Было уже не остро и не так громко до хрипоты, но было прекрасно в том, что они все еще были. Хоть в крике, хоть в этой тишине.  Через несколько минут Лера кладет голову ему на плечо.  Он все такой же знакомый и почти родной, и ее собственная тишина, из которой он вырвал ее там, у беседки, возвращается к ней снова.  Прикрывает глаза и выдыхает, чувствуя, как, наконец, отпускает все, что так неприятно саднило душу почти весь прошедший месяц.  Шум в голове становится тише, и внутренний голос, наконец, замолкает, уступая знакомому спокойствию рядом с этим человеком.  Плечи опускаются, перестав держать на себе вес всех переживаний, и тело становится мягче: что его, что ее.  Песок с земли летит в обувь и попадает практически под одежду, но едва ли ее это беспокоит, когда они сидят здесь.  Но она ничего не спрашивает, а он ничего не говорит.  То, что он тоже приехал сюда, чтобы отвлечься от своих мыслей в попытке сбежать от самого себя, надеясь заглушить свой голос голосами шумной компании, было понятно, в общем-то, почти с самого начала: это витало в воздухе, и к этому моменту стало очевидно так, что и не требовало от него подтверждения.  Проходит около получаса, а может, и вовсе час, в который не звучит не единого слова, но происходит больше, чем за последний месяц.  Филипп снимает с себя кепку и надевает на Леру, когда начинает холодать, и та в ней утопает — глядя на нее, он усмехается, и все так же молчит, а затем вновь смотрит на синюю водную гладь, касаясь ладонями песка в попытках заземлиться.  Еще через несколько минут Лера начинает плотнее кутаться в свою спортивную кофту, и тогда Филипп, наконец, отмирает, когда скорее чувствует плечом, чем видит ее безуспешные попытки согреться.  Он первым встает на ноги и практически за плечи поднимает за собой и ее, застегивает молнию на ее серой куртке, но не смотрит ей в глаза.  Жест, в которым ничего больше, чем ответная забота — они ведь так никогда до конца и не поймут, что это друг для друга значило.  — Уже пора, —  зачем-то говорит Филипп очевидные вещи. Не говорит, что иначе их будут искать или что они уже продрогли, не говорит, что это будет выглядеть подозрительно и вызовет вопросы даже у изрядно выпившей компании. Ничего. Но знает, что Лера и так видит больше, чем он озвучивает, даже когда ему этого меньше всего хочется. Прекрасная дедукция, выверенная годами. Чего уж там? Он и сам ей в этом помогал.  Ее удивляет только то, что, кажется, впервые за последние годы эту фразу произносит не она.  Она грустно улыбается ему в ответ и кивает, чувствуя, как кепка наползает на глаза, и поправляет ее под тихий смех Филиппа.  Обратная дорога почему-то кажется ей короче, несмотря на то, что возвращаются они тем же путем.  Головной убор, согревающий ее последний час, она возвращает владельцу перед последним поворотом к загородному дому их приятелей — снимает с себя, поправляя волосы, и молча дает ему в руки, не объясняя и так очевидные причины этого действия.  В последнюю минуту, которую они проводят наедине, он хочет сказать ей, что она, конечно, может оставить кепку себе, а она — спросить, что у него произошло.  Но глаза слепят фары, и они одновременно поворачиваются, чтобы посмотреть на дорогу. В ответ на их недовольство и попытку прикрыть лицо рукой слышится только автомобильный гудок, и из окон поочередно появляются головы их друзей из шумной компании, зовущих к себе.  Они вдвоем старательно отнекиваются, не рискуя сесть в машину с хорошо повеселившимися с вином и виски людьми за рулем, но когда из машины выходит тот, с кем она приехала, отпираться уже некуда.  Лера поворачивается к Филиппу, не зная, что говорить: после стольких часов молчания ей кажется, что любыми словами она сейчас разрушит всю ценность момента, и думает, что, наверно, со стороны она выглядит только странно виноватой — несмотря на то, что извиняться ей не за что.  Даже дружеский поцелуй в щеку в ее голове выглядит неуместным: не тогда, когда он впустил ее в свой мир, хоть и по-своему.  Сказать она ничего не решается (и где ее хваленое красноречие?), и вместо всего того, что она могла бы сделать, Лера просто берет его за руку.  Едва накрывает его кисть своей, а затем нежно хватается за пальцы, аккуратно их сжимая, и долго смотрит глаза в глаза.  Филипп улыбается.  И, кажется, впервые искренне за последние три недели.