Незабудки

Очередное мероприятие, на которое они едут, если быть до конца откровенными, с большой неохотой, встречает их толпой артистов и десятками вспышек фотокамер.  До выступлений еще пару часов: им до конца разъясняют регламент и отпускают готовиться восвояси.   После спонтанного совместного бранча они видятся в гримерной, которая по регламенту сегодня скорее общая, чем персональная, и какое-то время даже умудряются никак не столкнуться, но кружащие около них люди ближе к трем часам все же расходятся, оставляя их практически наедине, если не считать снующих туда-сюда гримеров.  Филипп стоит около небольшого окна в противоположном конце комнаты и наблюдает за ней уже несколько минут.  Она сидит в кресле напротив зеркала и слушает милое щебетание девочек-помощниц на площадке, и после того, как они расходятся, доделывает макияж так, как нравится ей самой: впрочем, как это обычно и происходило.  Филипп достает спрятанную во внутреннем кармане пиджака мятую пачку «Парламента» и вынимает оттуда последнюю сигарету, следом за ней из брюк достает зажигалку и некоторое время тщетно пытается поджечь фильтр, все так же не отрывая от нее взгляда.  Когда, наконец, летят искры, он с наслаждением делает затяжку и, оперевшись о край стола, заваленного их вещами, тихо говорит нараспев:  — Одинокая, нежная…  Лера замирает с кисточкой для туши в руке, бросая свое занятие, и с негодованием оборачивается к нему.  — Чего-чего? — язвительно спрашивает она, поскольку, очевидно, адресовано было ей.  — Я песню новую записываю, — как ни в чем не бывало отвечает мужчина, опуская руку с тлеющей сигаретой так, чтобы на нее тоже можно был опереться, — «одинокая нежная» называется, в голове застряла.  Когда ей кажется, что она уже привыкла к его филигранным репризам, он непременно напоминает ей, что они вновь возвращаются к счету 1:1 в этой гонке за изысканными издевками. Лера обводит его фигуру взглядом и беспечно разворачивается обратно к туалетному столику, возвращаясь к макияжу, и отпускает ответную шпильку:  — Правила пожарной безопасности не для тебя писали?  Он усмехается, и она уже даже думает, что он не ответит, но он все-таки говорит:  — Ты же знаешь, что от одной несчастной сигареты ничего не будет, тут и дыма-то…  — Да уж, действительно, — острит Лера, и он не видит, но готов поспорить, что она закатила глаза, — расскажи это сотрудникам «Четырех сезонов».  Она оборачивается к нему, и вопреки своим ожиданиям Филипп видит, что глаза её смеются.  — Нам сейчас правда штраф выпишут, ты не хочешь потушить? — отсмеявшись после очередной его искрометной шутки, совсем тихо говорит Лера, указывая на сигарету в его руках.  — Ты чего, боишься, что ли? — хмурится он и все еще смеется, пока приобнимает ее за талию.    — Ничего я не боюсь, — притворно возмущается Лера и прижимается ближе, — но ты прожжешь дырку в этом белом диване, и нам выставят счет с пятью ноликами, — он уже хочет что-то ответить, очевидно, про деньги, но она продолжает, — и все потому, что кто-то не умеет держать себя в руках.  — Ах, вот как, — он наклоняется совсем близко, касаясь носом мочки ее уха и опаляя горячим дыханием, и хочет что-то сказать, но Лера вдруг бьет его по коленке.  Они слышат вежливый кашель и одновременно поднимают глаза на только что подошедшего сотрудника отеля, в лобби которого они так удобно устроились, и видят его проницательный взгляд, устремленный на белоснежную обивку мягкой мебели, точнее на черное пятно на ней, и отслеживают медленное движение его глаз, когда он переключается с дивана на тлеющую сигарету.  Смотрят друг на друга и, не сговариваясь, резко поднимаются и убегают в самый дальний коридор, смеясь, и скрываются за колонной, как школьники, пытаясь отдышаться.  — Он же видел, куда мы побежали, — говорит Лера сквозь смех, понимая, что вытворяют они какие-то детские глупости, и смотрит в глаза Филиппа так, что по его телу бегут мурашки. Между ними не больше десяти сантиметров, и он слышит, как бешено бьется ее сердце, и не знает, как сильно его выдают его собственные глаза.  — Может, сбежим, пока еще не поздно, пока нас не заставили платить? — почему-то говорит он, и это веселит ее еще больше.  — Здесь коридора нет, теперь разве что через окно, — отвечает через паузу мужчина, давая ей понять, что он помнит тот день так же хорошо, как и три года назад. Удивляется, что она первой упомянула историю из их прошлого, но никак не комментирует, обещая себе подумать об этом позже.  — Ну, ты знаешь, нет сигарет — нет проблем, — говорит она, и Филипп видит, как что-то неуловимо меняется в ее взгляде, но, конечно, не пытается больше это разгадать, — я от такой зависимости не страдаю, так что и сбегать мне ни к чему.  Он усмехается, вспоминая другие подробности вечера, о котором она ему так внезапно напомнила, и последнюю фразу говорит уже себе под нос:  — Ну да, само собой…  *** — Лер, можно тебя на минуту? — говорит внезапно Филипп, подходя со спины, и она не успевает никак сориентироваться, когда он выбивает ее из привычного равновесия, так что только в удивлении кивает, позволяя ему взять себя под локоть.  Они становятся где-то в углу, за огромными столами и декорациями, и Лера надеется, что не привлекают к себе лишнего внимания, несмотря на то, что находятся они на светской закрытой вечеринке в кругу всех знакомых. — Что-то случилось? — задает она механически вопрос и не ожидает того, что он, как фокусник, сейчас откуда-то достанет неброский подарочный пакет.  — Я, в общем… — неожиданно тушуется Филипп, — разбирал в доме все вещи, стилист перебирал гардероб, — он делает паузу, чтобы посмотреть в ее глаза, но она удивительно стойко выдерживает его взгляд, хотя мысленно умоляет его покончить с этим непонятным диалогом быстрее, — но в своей спальне шкафы, конечно, пришлось смотреть самому. Наткнулся на… твое.  Лера опускает взгляд на пакет, который он ей в спешке протягивает, и старается не замечать, как неловко они касаются друг друга пальцами. Знает, что пожалеет об этом, но все равно смотрит при нем на содержимое этого «подарка»: аккуратно заглядывает внутрь и видит там чересчур знакомые вещи.  — Моя толстовка?  — Да, ты забыла ее, когда была у меня.. в последний раз.  Они вдвоем делают вид, что его последняя фраза ничего не значит, и делают шаг назад.  — А я везде обыскалась ее, — легко признается Лера, пожимая плечами, — вроде бы ерунда, но… — она пытается подобрать нужную концовку, но по итогу говорит совсем иное, совсем не то, что в действительности хочет, — спасибо, что вернул. Мы как раз скоро улетаем в горы, там холода, очень пригодится.  — Не за что, — искренне отвечает ей Филипп и чувствует, как искрит от напряжения воздух, так что пытается разбавить эту давящую атмосферу хоть каким-то юмором, — приходите снова.  Хочет этой шуткой, конечно, сказать, что снова ждет ее в гости, но получается так двусмысленно, что делает этим только хуже.  Лера поправляет свои светлые волосы в попытке занять руки, Филипп откашливается, глядя себе под ноги, но поднимают глаза они друг на друга одновременно.  — Надеюсь, к этой толстовке все так же в комплекте идет вечер с музыкой на пластинке и ужасно калорийный горячий шоколад для меня, — несмотря на все, говорит Лера и тепло ему улыбается, делая этим шаг навстречу.  Отрицать прошлое было глупо — оно неизменно оставалось их частью. Но с каждым разом хотелось сделать вдох поглубже, чтобы только помнить, а не изводить себе бесконечными воспоминаниями.  Она не увильнула от ответа, а с благодарностью вспомнила их прошлое — и надеялась, что это был шаг к исцелению. Она ведь говорила «исцелю», в конце концов?  — Да, это обязательное условие, носить ее можно только так, — мужчина грустно улыбается, но пытается это скрыть, и Лера отмечает, что сегодня она это слишком остро чувствует.  Долгие несколько секунд они стоят неподвижно и только смотрят друг на друга, но вдруг Филипп делает шаг вперед и останавливается на расстоянии нескольких сантиметров, заставляя ее поднять голову, чтобы все еще смотреть прямо на него, и прерывает эту внезапную тишину между ними.  — И улыбнись, чего ты нос повесила, — отчего-то легко говорит мужчина и осторожно касается пальцем кончика ее носа, — мне грустно на тебя такую смотреть.  Лера не ожидает от него этого ребяческого жеста, но все-таки действительно улыбается, думая о том, что он может веселить ее, даже когда сам является причиной ее тоски.  — Если что, звони, я привезу тебе горячий шоколад, — зачем-то все равно говорит он и целует ее в щеку, задерживаясь губами на коже и случайно задевая носом ее ухо.  Лера не понимает причину такого его поведения (как будто она часто это делает?) и уже хочет спросить его, почему он все это устроил сейчас, в разгар мероприятия, но он отвечает на ее немой вопрос так точно, что она искренне задумывается над тем, что он и вправду как-то читает ее мысли.  — Мне пора, — шепотом говорит Филипп и аккуратно поправляет лацканы ее пиджака. Она не успевает возмутиться его внезапными касаниями, как он и вправду исчезает, оставляя за собой шлейф тяжелого древесного парфюма.  Она не знает, можно ли это было назвать счетом 1:0, потому что не представляет, как бы чувствовала себя, если бы оказалась на его месте.  Его толстовку она наверняка бы выкинула.  Возвращается к своей компании и весь вечер только бесцельно смотрит на входную дверь, думая о том неожиданно возникшем между ними диалоге.  Больше они в этом месяце не видятся.  Толстовку она, конечно, больше никогда не надевает.  **  Он промолчал о том, что, в общем-то, помимо толстовки нашел кое-что еще. В той спальне, в которую он так и не смог больше вернуться.  В тумбочке около кровати он нашел еще один комплект ключей от его квартиры, который принадлежал ей. Который она оставила там, когда уходила. И который он так до сих пор и не искал: просто не было необходимости.  Под ключами лежала ее недочитанная книга.  Он был готов поспорить, что где-то уже под конец романа была загнута одна из страниц: она всегда так делала, если знала, что еще не скоро вернется к чтению. Филипп полистал книгу, чтобы убедиться в своих догадках, и действительно нашел этот лист с завернутым уголком, и только тихо усмехнулся, проведя пальцами по развороту.  Он уже собирался закрыть этот небольшой томик, но из заднего форзаца вылетел сложенный пополам лист бумаги. Филипп не знал, что он хотел там увидеть, и даже на секунду одернул себя мыслью, что почувствовал какой-то незнакомый дискомфорт, словно он влезал во что-то очень личное, но все равно развернул его.  На одной стороне он увидел список дел, в котором он безошибочно узнал ее аккуратный почерк — там перечень грядущих мероприятий и всех событий, связанных с подготовкой к ним. Ничего необычного: она часто писала важные для нее вопросы именно от руки, и он уже планировал отложить все в сторону, поскольку снова проживать все то, что было для него важно столько лет назад, уже не было сил, но его взгляд зацепился за строчку снизу.  Последним пунктом в списке ее дел было одно, подчеркнутое и обведенное.  Найти подарок для Филиппа.  Уже помеченное галочкой, как выполненное.  Вот только она так и не успела его подарить, а он так и не узнал, что это было. Он помнил, что все закончилось еще до его дня рождения.  Филипп порвал этот список на семнадцать частей и продолжал до тех пор, пока буквы не перестали складываться в текст. Так, чтобы это было невозможно уже прочитать.  Книгу он бросил обратно в ящик. Она так и осталась ждать ее там, развернутая на странице с загнутым уголком.  *** Из тревожного и неглубокого ночного сна ее вырывает телефонный звонок, раздающийся запредельно громко из-за невыключенного и неотрегулированного накануне звука.  Первым порывом было сбросить навязчивого абонента, поскольку уснуть ей удалось сегодня только после полутора часов бессмысленного разглядывания потолка, но она все-таки нехотя тянется за телефоном, чтобы узнать, у кого хватило совести позвонить в такое время.  Филипп.  Лера мельком переводит взгляд на часы и слышит, как громко стучит собственное сердце, а в глазах неумолимо темнеет.  Половина третьего.  Не беспокоясь о том, что может разбудить кого-то рядом, она нажимает «принять».   — Филипп? — удивленно и взволнованно спрашивает она, уже подняв трубку, после чего смотрит на имя входящего абонента на экране еще раз. — Все нормально?  Первое чувство — инстинктивный страх. Она пытается вслушаться в звуки на том конце провода, но ничего не может разобрать.  — Лера, я… — слышит она неровный голос Филиппа, а на фоне - какой-то ужасный шум.  — У тебя все хорошо? — уже здорово пугается она и перехватывает трубку удобнее, вставая с кровати.   В голове, конечно, все самые страшные картинки. Поводы, по которым он может ей в такой час позвонить, один трагичней другого: больница, авария, трагедия, все вместе взятое.  И ведь даже не написал сообщение, а сразу позвонил — точно что-то случилось. — Извини, я случайно набрал. Ошибся номером.  Она закрывает глаза и тяжело выдыхает.  Дурак. Просто дурак.  — Неплохо ты ошибаешься, дорогой, в третьем часу ночи.  Первые эмоции утихают, когда она понимает, что ничего страшного не произошло, но руки все еще дрожат, как после долгой истерики.  Он напугал ее до смерти, но следующая мысль накрывает ее с головой еще хлеще предыдущей: конечно, она знает, что набрал он неслучайно.  — Прости, я разбудил тебя? — виновато спрашивает Филипп, расслышав знакомые усталые интонации в голосе.  Странный вопрос с учетом времени, в которое он звонил, но Лера и не пытается ерничать.  — Разбудил, но едва ли это можно сном назвать. Так, жалкие попытки, — усмехается она, но по ее голосу он слышит, что ничего веселого на самом деле нет.    Она стоит посреди коридора, прикрывая динамик рукой, и говорит с ним в ночи. Куда уж смешнее.  — У тебя все нормально? — осторожно спрашивает мужчина.  Неплохо перекладывает с больной головы на здоровую.  — Если не считать, что вместо попыток уснуть я сейчас разговариваю с тобой, то даже вполне.  На том конце какое-то время слышится тишина, а затем где-то на фоне его громкого дыхания звучит протяжный скрип.  Вечно несмазанная дверь на балкон, понимает Лера.  И тут же ловит себя на мысли: что он делал в квартире, когда мог ночевать в роскошном загородном доме?  Но ничего не спрашивает.  В следующую минуту они молчат, и эти размеренные вдохи-выдохи друг друга на  какое-то время и вправду успокаивают.  Филипп думал, что сегодня она не ответит, а с утра он в качестве объяснения на свой пропущенный напишет какую-то неубедительную ерунду, в которую она сделает вид, что поверит. Но, к (не)счастью, ее телефон этой ночью включен, и трубку она все-таки берет.  А теперь он тешит себя иллюзией, что сейчас она рядом, и он словно снова слушает ее дыхание во сне.  Еще пару мгновений, и она точно спросит, зачем он позвонил.  И ведь не хотелось признаваться, но и держаться сил тоже больше не было.  Мнет в руках тонкую сигарету, так и не поджигая, и, в конце концов, спрашивает.  — Ты откроешь мне? Если я сейчас приеду.  Остатки сна покидают ее разум в считаные секунды, как только она слышит от него этот вопрос.  — Что? Ты с ума сошел? — она проходит вглубь комнаты и подходит к окну, как будто его машина уже могла стоять во дворе.  Он ведь не шутит, сейчас и вправду сядет и приедет. Она пытается сообразить, что ответить, пока он еще ничего подобно не выкинул. — Ты время видел?  — Тебя только это останавливает? — усмехается он, но до боли грустно.  Ее запал быстро сходит, когда она по-настоящему вслушивается в его хриплый голос.  И понимает, почему он звонит.   — Филипп, у меня… — она оборачивается в сторону спальни, уже начиная оправдываться, но он перебивает ее, словно сейчас стоит рядом и видит ее попытки отговорить его.  — Но если бы?  — Не люблю сослагательное наклонение, — врет она, — не глупи, ложись спать, — устало просит его Лера, понимая, что сама после таких выкрюков уже точно не уснет.  — Да я шучу, развлекаюсь, — вдруг и правда легко и весело говорит Филипп, — не спится просто.  Но она знает, что он не шутит.  — Тогда тем более, — соглашается с его враньем она, — у нас через пару дней съемки, а такие мешки под глазами не замажут даже гримеры.  Вроде бы хочет разбавить их траурное настроение этого диалога, но встреча с Аней, бывшим гримером, еще слишком жива в памяти, так что неловкость повисает между ними, как натянутый канат.  — Да. Спокойной ночи, Лер, — через паузу говорит он.  — Спокойной ночи, — еле выдавливает из себя она и слышит короткие гудки сброса.  Назавтра он выставляет истории, как где-то весело и щедро кутит, а она забывается в концертах.  Через неделю на ее телефон приходит СМС.  Она открывает почти сразу, хоть и знает, что пожалеет.  В нем две строчки.  «Нужно поговорить. Приезжай, как сможешь».  Пафосный и самовлюбленный нарцисс, чертыхается она.  И вызывает такси.  Разумная мысль «что я делаю?» догоняет ее уже в машине, но ее она отметает, как и сотни других, поглощающих ее разум.  Хороший вопрос, которым стоило задаться еще лет пять назад, но который он так упорно выбивал из ее головы поцелуями.  Поцелуев больше не было, но память о них осталась.  Ночь за окном стирает все лица и срывает маски: Лера знает, что это плохое время для спонтанных поездок и необдуманных решений, но признается самой себе в том, что не могла ему отказать.  И она ведь ничего ему так на его сообщение не ответила. Что она могла написать? «Стоило тебе позвать, и я мчу»? Отказать ему банальным «не о чем нам говорить», в очередной раз признавая свою слабость и его правоту, потому что поговорить им действительно есть о чем?  Ужасный конец был лучше ужаса без конца. В его городскую квартиру она ехала, не зная, чего от него ждать.  Таксист на последнем съезде спрашивает, куда повернуть, и она с точностью до метра объясняет маршрут.  В том, что он ждал ее именно по этому адресу, она не сомневалась: это место стало поистине их фирменным местом встречи, так что в этот раз она даже у него не уточнила, куда ей приезжать — очевидно было и так.  Набирает выученный наизусть пароль от домофона и сама же на себя закатывает глаза, все больше осознавая, в какую историю она влипает. Последний раз, когда она здесь была, не кончился ничем хорошим.  Поднимается пешком, надеясь, что хотя бы небольшая физическая нагрузка успокоит бешено бьющееся сердце, но когда он открывает ей дверь, она понимает, что никуда это чувство не денется. Про себя она ужасается: было ощущение, что он ждал ее прямо под дверью, словно и вправду знал минуту, в которую она здесь появится, иначе как было объяснить тот факт, что у входа он появляется уже спустя два отрывистых звонка.  — Привет, — первым прерывает молчание Филипп, все так же опираясь на ручку, и боится ее коснуться: это Лера понимает, когда он намеренно тормозит себя в попытке сохранить дистанцию между ними.  — Привет, — странно и неловко выходит у нее. Несколько секунд они стоят в тишине, и тогда он, наконец, понимает.  — Проходи, — отстраняется в итоге мужчина и пропускает ее вперед, все еще не веря в то, что она и вправду приехала.  Лера, кажется, не верит в это событие ровно в той же степени. Пару минут занимает какая-то формальная мелочь: снять верхнюю одежду, надеть заранее приготовленные тапочки, отложить сумку и телефон.  Одним жестом он зовет ее в гостиную, и через мгновения они оказываются там, сталкиваясь взглядами.  — Ты хотел поговорить, — напоминает Лера, проводя рукой по пыльным полкам, хоть и смотрит ему в глаза.  Обстановка не располагает к беседе от слова совсем, хотя, очевидно, позвал он ее именно для этого.  Она была не краше — сорвалась ведь через полчаса.  — Чай будешь? — предлагает Филипп, и она бросает свое ненужное занятие, потеряв веру в то, что оно поможет унять волнение. — То есть я ехала через всю Москву сейчас на нервах после твоего сообщения, а ты мне предлагаешь тут просто посидеть чаю попить?  — Не заводись, — неожиданно первым успокаивается он, касаясь ее, и Лера чувствует, как дрожат его пальцы на ее плечах, что настораживает ее, конечно, еще больше, — просто пытаюсь на что-то отвлечься.  И думать она не хочет, от чего он там собирается отвлекаться. Врет, конечно.  — Почему ты написал мне? Сейчас? — задает она вполне резонный вопрос. Не спрашивает «зачем?», потому что и так догадывается. Не говорит «это безумство». Просто искренне не понимает и боится.  — Я хотел поговорить о нас.  В контексте их больных отношений последних трех лет звучит даже смешно.  — Ты часом годом не ошибся? — хочет съязвить она, постараться, чтобы прозвучало резко, на на последнем слове голос срывается, сводя все ее попытки побольнее уколоть его на нет.  — Нет, не ошибся, — твердо звучит в ответ, и она понимает, что боится этой уверенности больше всего на свете.  Филипп подходит к ней так близко, что на секунду ей даже кажется, что сейчас они столкнуться, но внезапно он останавливается на расстоянии нескольких сантиметров и только пристально смотрит прямо в глаза.  — Ты у меня из головы круглосуточно не выходишь, — понижая голос, говорит он, — ты уже живешь там, я тебя везде вижу, куда бы ни пошел, даже тень твоя везде мне мерещится. Это, наверно, что-то нездоровое, может, пора уже к врачу, я не знаю.  Она боится дышать. Ничего не говорит и только неотрывно держит взгляд.  — Я всё помню, Лер, всё, что теперь не должен.  На мгновение он замолкает, переводя дыхание, но понимает, что говорит, видимо, что-то лишнее, когда видит ее глаза.  — Прости, если я тебя пугаю, я…  — Нет, я тебя слушаю, — на выдохе произносит Лера, и эти слова тяжелым туманом оседают в комнате, — говори.  — Я не знаю, что теперь сказать, мы вроде бы постоянно говорим, но каждый раз ходим просто по кругу, — она знает, что в этом он был прав. Только вот от признания этого факта вслух легче не становилось.  Он думал, что выговорится ей и, наконец, успокоится. Что она оттолкнет его, и тогда он сможет запретить себе даже думать о ней. Что напомнит причины, по которым она тогда решила, что все пора закончить.  Но она сказала «говори», и он продолжил, хотя знал, что не стоило.  Все эти годы они играли в кошки-мышки, то догоняя друг друга, то убегая с завидной регулярностью. Виртуозно играли друг у друга на нервах и проверяли их на прочность, и когда одному казалось, что все закончилось, другой непременно подкидывал дровишек в этот пылающий огонь.  Прятаться они научились давно, теперь еще умели и прятать.  Только нужно ли было одно без другого?  Филипп хочет ее коснуться, но не знает, куда деть руки.  Ее взгляд загнанного зверя исчезает, уступая место настороженному и внимательному любопытству. Она боится того, что он скажет дальше, но все равно ждет этих слов.  Прошлое наступало им все время на пятки, и сейчас надо было признать, что им пора бы все это обсудить. Вот только кто рискнет снова?  — Ты ведь тоже ничего не забыла? — с надеждой спрашивает Филипп, как всегда оказываясь смелее, и она даже не удивляется, что он в очередной раз дословно озвучивает ее мысли. Это нередко когда им помогало, но если сейчас они думают об одном и том же, то ей пора бы уже от него сбежать.  Но сегодня он никуда ее не отпустит. — Скажи, ты ведь тоже все помнишь? Все важные даты, все наши свидания? И даже не пытайся сказать «нет», я же знаю, что ты соврешь.  В этот раз она точно не может. Чувствует, как от его нежности в голосе подступают слезы, но до последнего пытается удержаться. Если она хоть что-то скажет в ответ, это станет точкой невозврата — это она понимает отчетливо.  До этого вечера они никогда не обсуждали их отношения: ни их прошлое, ни их попытки передружбы.  Она едва ли себе могла признаться в том, что все еще думает о них, а теперь они решили об этом поговорить.  До последнего момента Лера надеется, что сможет промолчать, пока не станет слишком поздно.  И вместо всего того, что она могла бы сказать, только кивает.  Конечно, она все помнит.  — Я уже спать не могу, звоню тебе, как сумасшедший, посреди ночи, — продолжает свою исповедь Филипп, хотя она и без его слов все понимает, — я думал, что со временем станет легче. Что я смогу привыкнуть к расстоянию между нами, к тому, что тебя нет в моей жизни.  Лера, я идиот. Идиот, что так и не сказал тебе главного тогда. Что сейчас пытался играть в дружбу, хотя понимал, что никакой дружбы уже не выйдет.  Лера цепляется пальцами за его предплечья и понимает, что эта пытка закончится прямо сейчас. Знает, что она уже не сможет промолчать после всего того, что он ей рассказал. Озвучил то, что они не могли признать все эти годы, и разрушил последнюю стену между ними. Последнюю иллюзию.  — Я позвал тебя сюда, хоть и понимал, что это станет концом. Но, наверно, мы должны сказать это напоследок друг другу.  Филипп замирает и чувствует, как она дрожит практически в его руках — он положил ей руки на талию полминуты назад. Лера не плачет, но уже рвано дышит, и они вдвоем понимают, что сейчас произойдет неотвратимое.  В этот момент они смотрели друг другу глаза в глаза.  И одновременно в воздухе прозвучало:  — Я тебя люблю.  — Я тебя никогда не забуду.